там, где мой дом

Сегодня Пете очень нравится, как пахнет лёд. Сам лёд, а не арена вокруг — только холод и замёрзшая вода. От этого становится так хорошо, что хочется просто что-то делать. И он делает — выходит на лёд и катается. Осторожно, впервые осознанно не идёт ни на какие риски, не прыгает. Но когда от запахов снова начинает тошнить, только ползёт к трибунам выпить противорвотное. И подышать чем-то спокойным. Костром. Или кардамоном. Но главное — оно действительно помогает. Петя плавно выскальзывает на лёд, чувствует рёбра, двигается дальше. Делает разворот и довольно улыбается — тело с удовольствием подчиняется и вырисовывает красивые линии. Ему и самому нравится, он чувствует себя красивым. Эта мысль появляется неожиданно — и Петя сам смущается. Потому что в его голове эта функция, мысль о собственной красоте, отсутствовала. А тут он не просто думает об этом, он чувствует себя таким. Красивым. Плавным. — На тебя сегодня смотреть радостно, — довольно улыбается Вероника Анатольевна с трибун. — Ещё круг — и свободен. Пете не хочется заканчивать через круг. Но он кивает — сейчас лучше сделать то, что требует тренер. Потом попросит ещё. Вероника Анатольевна должна пойти навстречу, она ценит трудолюбие Пети. Заходя на новый круг, он повторяет хореографию из программы с каким-то непривычным удовольствием. Чувствует каждый момент, каждый взмах рукой, и, кажется, проживает каждую эмоцию. Ему хорошо. Сейчас ему так хорошо, что ни о чём больше не хочется думать. И в этот момент понимает, что тело само ведёт его на прыжок. Мысленно Петя надеется, что он не упадёт. Что сальхов получится. Или не получится — но он останется на ногах. Вдох. Заход, прыжок, группировка — и он мягко выскальзывает, приземлившись. Сердце сильно стучит в груди. Но Петя неприлично собой доволен. Последний раз он прыгал, кажется, целую вечность назад. — Гуменник! — недовольный голос Вероники Анатольевны возвращает Петю в реальность. — Я тебе говорила никаких прыжков! Я тебя выпустила с условием! Петя тормозит, опустив голову. Стыдно. Когда подъезжает к бортику, Вероника Анатольевна качает головой и тяжело вздыхает. Протягивает руку и несильно хлопает Петю по плечу, так, будто собиралась подзатыльник дать, но промахнулась. — Понимаю, тебе прыгать хочется, — она складывает руки на груди недовольно. — Всем хочется. Но нельзя тебе пока, ты ж всё свалиться пытаешься… И её взгляд опускается с петиного лица куда-то ниже, в район живота, скрытого за слоями одежды. Петя, может, и не говорил ей ничего, но она знает. А если нет, то догадывается — и старается его обезопасить. — Но я осторожно, — оправдывается перед ней Петя жалостиво. — Осторожно это дорожку шагов отрабатывать. Он совсем опускает голову и отворачивается. Немного отъезжает от бортика и снова оглядывается к женщине. — То есть, на второй круг больше нельзя? — Нет, — отрезает она. Даже если Петя видит, что она хочет согласиться. Но специально отказывает. Нет — значит нет. Он уходит со льда тихо, почти незаметно, и сначала минут пять сидит в раздевалке, думает, идти ли растягиваться или всё-таки закончить тренировку сейчас. Справедливо решив, что растянуться всё-таки надо, Петя оставляет коньки и тёплые вещи в своём шкафчике и идёт в тренировочный зал. По дороге ему почему-то кажется, что пахнет кофе. Но он не удивляется сначала — где-то рядом есть кофейный автомат, и заблудшие души иногда берут его, чтобы хоть немного взбодриться. Потом, уже в зале, понимает — а ведь запах сухой. Не свежесваренный кофе, а свежий молотый. И даже принюхивается, проверяя остался ли след от запаха, но нет. Чисто. Растягивается Петя долго, дольше, чем предполагал, часа полтора. И, кажется, даже немного засыпает, на пару секунд, не больше. А когда открывает глаза, видит напротив, на скамейке, Влада. — Доброе утро, — улыбается тот и тоже сползает вниз, на коврик. — Ты чего спишь где попало? — Не сплю вообще-то. — Спишь. — Мы серьёзно продолжим этот разговор так? — Да. Влад невозможный. И Петя, не желая продолжать глупую перепалку, закатывает глаза. Потом медленно поднимается со своего коврика и сверху вниз смотрит на Дикиджи. — А ты чего так рано? — В смысле? — удивляется Влад. — Как обычно. Говорю ж, ты спишь где попало. Кстати, нормально себя чувствуешь? Ну… — О, боже, — Петя давит в себе желание снова закатить глаза. — Если бы мне было плохо, я бы не пришёл. — Ага, знаю я тебя. Ну так? — Влад тоже поднимается и пытается смотреть в глаза, напирая. От этого становится некомфортно. Петя улавливает его феромоны — впервые тяжёлые, грубые, горькие, подавляющие. И понимает, что впервые боится Влада. Сглатывает слюну, остаётся стоять на месте. Нутром протестует против подавления. — Влад, — говорит он тихо и низко. В ответ на это его запах становится более резким, кислым, как будто вишнёвое вино. — Если ты не прекратишь, мы сейчас поругаемся. Эти слова пугают альфу — он резко тушуется и отступает на несколько шагов назад. Поджимает губы и отводит глаза. — Извини… Атмосфера напряжения ощущается кожей. Её, кажется, можно рукой потрогать — и она ответит. Поэтому Петя сам отступает со своей позиции. Переключается на себя. На тело. На уборку своего места. Чувствует, что сердце в груди неприлично колотится, и что-то сводит живот. Петя вздрагивает и резко прикладывает ладонь к низу живота. Влад, заметив это движение, подрывается с места, дёргается, но не подходит. Держит дистанцию в несколько шагов. — Петь? — звучит он глухо. — Как…ты… — Ничего, — тихо выдыхает Петя и прикрывает глаза. Под пальцами было тепло и мягко. Спокойно. Спазм прошёл. — Ничего, Влад. Хорошей тренировки. — Спасибо? — шепчет Влад в спину Пети, и тот осторожно закрывает дверь, оставаясь в коридоре в одиночестве. Проходит пару шагов — и снова ощущает аромат кофе. Свежий, горький, приятный. Ему резко захотелось в кофейню. И какую-нибудь очень сладкую булочку. Синнабон. Горький кофе и приторно-сливочный синнабон. От мыслей рот наполняется слюной. Петя качает головой — так, стоп, нельзя. Он спортсмен, ему нельзя столько сладкого. А потом следующая мысль — он беременный, можно ли ему вообще кофе? Но хочется. Так хочется, что Петя даже на ходу пытается найти какую-то ближайшую кофейню, где есть синнабоны. И тут же расстраивается, потому что до ближайшего такого места ехать полчаса. Пете не хочется никуда ехать. Ему хочется вкусного здесь и сейчас. За кофе он в итоге заходит. В кофейню в десяти минутах ходьбы от катка. Берёт самый обычный горький американо без добавок. Сначала даже нюхает его, когда выходит на улицу. Пахнет приятно. Но не так. Так-то Пете можно просто уйти домой и заниматься учёбой, тренировка на сегодня закончилась, а второй вечерней в графике нет — Вероника Анатольевна любезно убрала эти нагрузки. Но он почему-то сидит на лавочке, долго тянет кофе, который полностью остывает в какой-то момент и становится отвратительным на вкус. После этого Петя выбрасывает стаканчик и медленно идёт обратно к тренировочному катку. И снова чувствует этот знакомый запах. Хотя казалось бы, вот только что выпил кофе… Должно стать лучше. Но не становится. Запах как будто усиливается, и Пете на мгновение кажется, как будто что-то размалывает кофе рядом с ним. И вдыхает этот запах. Слегка отдаёт корицей. Петю снова несёт ко льду, но выходить на него он не намерен сегодня. Потому что глазами он ищет знакомую макушку и видит её. Видит, как Влад разгоняется, делает красивый заход на тулуп и, как будто споткнувшись обо что-то, падает. Но с абсолютно нечитаемым выражением лица Дикиджи поднимается и пробует снова. А Петя смотрит на это — и ему страшно. За Влада страшно. Он же сейчас сумасшедший, буквально, он так пытается выплеснуть эмоции. Петя слишком хорошо знает эту его дурную привычку. Вот и волнуется. На очередном глупом падении застывает, разомкнув губы, которые растерянно прикрывает через мгновение ладонью. Влад падает больно. — Ты снова что тут забыл? — голос Вероники Анатольевны выводит Петю из ступора. — На лёд не выпущу. — А я это, — он кивает головой вперёд, туда, в сторону Влада, который уже поднялся и вытягивает руки наверх, — за ним. — Ладно, — соглашается женщина. — Его тоже скоро пускать не будем с таким настроением. — Почему? — Устал он, видно ж. И злой… — и Петя сам её слова достраивает — гон у Влада близко. Только сейчас, спустя почти два часа, он понимает, что этот владов выплеск феромонов был… симптомом. Который раньше Петя не ощущал. Влад замечает Петю позже. Минут через пять, и медленно подъезжает к нему. Таким грустным и побитым. — Прости, — срывается у обоих одновременно. — Говори, — уступает Дикиджи. — Прости, я вспылил, — тихо, но так, чтобы было слышно Владу, говорит Петя. — Меня… напугал ты тогда. — Я не специально… — Я знаю. И Петя чувствует, как Влад снова становится мягче, спокойнее. Его феромоны почти не ощущает — видимо, тот перед самой тренировкой выпил блокаторы. И улыбается ему. — Ты когда заканчиваешь? — Ещё минут пятнадцать. Ну двадцать. Подождёшь? Петя кивает и устраивается на сиденье. Через пару минут снова появляется запах. Более яркий, насыщенный, кофейный, и Петя оглядывается, пытаясь понять источник. Недалеко замечает Илону и машет ей рукой. Та улыбается и машет в ответ. Значит, думает Петя, Влада всё-таки ждут, только он сам ещё этого не знает. Долго про Влада думать всё равно не получается. Запах почему-то сгущается, корица становится более выраженной. Петя краем создания думает, что если бы это были чьи-то феромоны, так пахла бы ревность. Не та тревожная и раздражающая, а та, за которой почти забавно наблюдать со стороны. Он хихикает. Сидит недолго. Сидеть просто так скучно. Он не может смотреть на тренировки знакомых фигуристов, его тянет к ним, просто побыть… внутри системы. Поэтому поднимается, придумав отмазку, что по нужде — и замирает, едва выровнявшись в полный рост. Там, в самом дальнем ряду, сидит человек, которого Петя и не думал здесь никогда увидеть. Человек, от которого пахнет кофе и корицей. *** Встречаются они на улице через двадцать минут. Илья — закутанный в странный чёрно-белый шарф, кожаную куртку, шапку, которая точно примнула его волосы, и солнцезащитные очки. Для Санкт-Петербурга он выглядит очень потешно. Чувствуется, что скрывается, что боится, что узнают. А Петя стоит как обычно — в худи и пальто. И смотрит на него. Илья тоже смотрит. Никто не пытается сократить дистанцию или завести разговор. Просто смотрят. Петя ещё неосознанно каждый последующий вдох делает глубже — и запах окутывает его, погружая во что-то настолько комфортное, что думать больше ни о чём не хочется. О чём думает Илья, понять Петя не может. Потому что его лицо почти полностью закрыто. Но он чувствует, как того окутывают какие-то чувства — потому что это сильно отражается на феромонах. Не сразу Петя понимает, что и сам… реагирует. Не умом — телом. Чувствует, что собственный запах становится другим. Незнакомым. Странным. Не похожим на тот, который был всё время до. Кажется, Влад давно ушёл с Илоной, и они даже не попрощались. Но Петя об этом не думает. Только фоном отмечает, что… что Влад не выходит. Но думать о ком-то ещё нет сил. Хочется остаться здесь. В этом моменте, где всё тихо и спокойно. Где нет никаких навязчивых состояний. Но магия заканчивается, когда рядом с очень громкими отвратительными басами проезжает машина. Петю как будто из-под слоя воды вылезает, из самого крепкого сна — и растерянно глазами хлопает. А Илья всё стоит напротив и стоит. Может, тоже растерян. Может, устал. Может… что угодно может быть — по нему ничего нельзя прочитать. — Привет, — наконец-то Петя слышит голос Ильи. Слышит… и думает, что ему кажется. Это тихое «привет» с милым американским акцентом пропитано смущением. Неловкостью. Чем-то… нечитаемым. Но очень нежным. И Петя улыбается ему. — Привет. Что дальше говорить, ни один не знает. Стоять так, в паре метров друг от друга, хорошо. Но — небезопасно. Но ни один не делает шаг навстречу. — Ты голодный? — негромко спрашивает Петя в пустоту. Потому что любая другая мысль кажется странной. Неправильной. Потому что «прости, я не понимаю, что между нами происходит» явно не для этой ситуации. Не для этой встречи. Не сейчас. А Илья стоит, растерянный, такой инородный в этом сером городе… как будто тоже не знает, куда себя деть. И он кивает. Медленно, заторможенно, будто в замедленной съёмке. Так очаровательно, что у Пети щемит сердце. — Конечно, голодный, — негромко комментирует он свою глупость. — Не ел давно, наверное… И сам не знает, почему не чувствует никакой пустоты между ними. — Только в аэропорт… те? ту? — уже громче отвечает Илья и поправляет шарф. Пете хочется его потрогать. Шарф, в смысле. Илью тоже хочется. Потрогать, обнять, уткнуться носом в шею… В шею. Туда, где запах самый сильный. Самый насыщенный. Где больше нет ничего — только кофейная горечь и пряность корицы. И Петя снова второй раз выплывает из-под толщи воды, куда только сильнее падает. Реальность всё равно существует где-то там, за пределами этих двух метров. Просто иногда чуть сильнее наступает — и Петя о ней вспоминает. Миг — и Илья дёргается, резко, выпадом, и в считанные секунды оказывается рядом с Петей. Сам Петя не понимает, что произошло, и только успевает заметить спину уезжающего курьера Самоката, злобно выкрикнувшего: — Суки, блять! Чувствует, как что-то некрепко сжимает край его плаща, опускается взглядом ниже и видит, что это рука Ильи. Теперь уже сильнее сжимает край ткани, как будто боится, что с ним, с Петей, что-то случится. — Alright. Let's eat, — с неискренней уверенностью говорит он и тянет Петю непонятно куда. К большому перекрёстку, возле которого Пете самому приходится тормозить, чтобы Илья под машины не полез. — Стоп, — Петя и сам свой голос не узнаёт. Но Илья слушается — на него не смотрит, но останавливается. Замирает. Кулак только сильнее сжимает. Петя смотрит на это и чувствует порыв взять его за руку. Чтобы не к ткани касался, а кожей к коже. Но руки у него холодные, обветрились. Поэтому он только смотрит и закусывает губу несильно. Загорается зелёный. Илья снова ускоряется — и идёт, идёт, идёт, как будто знает, куда идёт. Но они проходят одно нормальное кафе, второе, ещё какой-то ресторан, и Петя понимает, что нет. Никто ничего не знает. Илья просто идёт, потому что идти безопасно. Петя понимает, он и сам бы шёл. Но сейчас устал. Сейчас хочется сесть, посидеть, успокоиться. И подышать. Илья тормозит между двух домов слишком резко, Петя едва не влетает ему в спину и слегка отшатывается назад. Малинин дёргается снова — и ловит его за руку. Кожа к коже. Петя забывает, что такое дышать. Они смотрят друг на друга секунду. Не больше — и надо бы сойтись, Петю тянет, он хочет подойти ближе, хочет прикоснуться… но в кармане плаща вибрирует телефон, а потом разрывается громким тяжёлым роковым звучанием. Илья от этого звука весь напрягается, только крепче ладонь сжимает. А Петя спокойно достаёт телефон и, неловко пожав плечами, улыбается: — Извини, мама… — и отвечает на звонок. — Сынок, ты в порядке? — спрашивает она своим мягким голосом. — Мы тебя потеряли. — В порядке, — отвечает он. — Точно? — Да. Не волнуйся. Мама на фоне вздыхает — не верит. Но Петя понимает, что наконец-то не врёт о состоянии. Он действительно в порядке. Его не тошнит. Ему не плохо. Он чувствует себя довольным и красивым. И за руку его всё ещё держит один важный альфа. Он выключает телефон, убирает обратно в карман. Смотрит на сцепленные руки. И мягко сжимает ладонь Ильи в ответ. Тот снова вздрагивает, смотрит на руки — и отпускает. Испуганно. Нервно. Как будто током ударило. — Я… мне… — он спотыкается о слова, дёргает головой, едва не дымит от смущения. И его запах — Петя принюхивается — становится взволнованным, более… горелым. И у него импульс где-то внутри — успокой. А Илья только сильнее нервничает. — I need… I have to go to the hotel… — торопливо говорит Илья и оглядывается снова. И — Петя не успевает понять — куда-то резко убегает. А Петя смотрит на свою ладонь и слегка сжимает её. Пальцами проводит по внутренней стороне. От неё всё ещё пахнет кофе.