там, где мой дом

В понедельник в больницу Петя, конечно, не идёт. И во вторник тоже. Вместо этого он появляется на тренировочном льду, потому что это единственное место, куда он может прийти просто так. По делу. Каждый день. Там его встречает Вероника Анатольевна с улыбкой, которая тут же меркнет, когда она подходит ближе. Петя смотрит на неё и не понимает, что не так. Он неделю отдыхал, спал, ел, набирался сил. Случалось, конечно, разное за неделю, но сейчас то он здесь. Готов к работе. Настроен на тренировку. — Ты, Петь, на ногах еле стоишь, какой тебе лёд? — вздыхает женщина и недовольно языком цокает. — Недели мало… А кто мне про три дня говорил, а? Кто? Вероника Анатольевна не кричит, но говорит таким тоном, что Петя голову к плечам прижимает и становится таким маленьким и растерянным, словно ему снова пять, и его ругают за то, что он с велосипеда упал по неосторожности. — Но я отдохнул, — тихо протестует он, но уверенности в голосе нет почти. И женщина качает головой, подходит к нему и мягко ведёт за локоть к раздевалкам. Петя сам не ожидает от себя, но плюхается на лавочку, и смотрит на Веронику Анатольевну снизу вверх. — Петь, я скажу тебе не как тренер, а как взрослая женщина, — она смотрит на него почти по-матерински, с теплотой и лёгкой тревогой. — Я же вижу, что не отдохнул. Только сильнее устал. Твоё состояние очень... изменилось. А теперь как тренер скажу — комиссию ты в таком состоянии не пройдёшь. Петя сам меняется в лице, расстраивается, уголки губ опускает. Плечи у него опускаются, и голова чуть опускается, хотя он продолжает смотреть на женщину. — Ой, только не делай такое лицо, — взмахивает руками она. — Сегодня пущу на лёд. Только кататься. Вижу, что скучал. Лёд нужен тебе. Но только кататься. Боюсь за тебя. — Спасибо, — вздыхает Петя и легко улыбается. Разминка перед льдом у него сейчас короткая, потому что при всей логике на лёд действительно хочется. Не столько телом, а разумом. Петя думает про лёд. Навязчиво думает. Видит его — а добежать не может. Потому что нужно размяться и растянуться, чтобы ничего не травмировать. Он знает это слишком хорошо, и всё равно упускает. На лёд выходит под внимательный взгляд Вероники Анатольевны. И действительно просто скользит по окружности арены, рёбра вспоминает, лёд чувствует. И понимает, что теперь может дышать. Но не полной грудью — на арене всё равно слишком много чужих запахов, просто пока Петя может их терпеть. Прыгать нельзя. Это громким голосом Вероника Анатольевна повторяет с десяток раз. И Петя не прыгает. Делает самые простые элементы, как будто он на льду первый день. Делает уверенно — тело помнит. Телу нравится. Но стоит немного почувствовать уверенность, Петя идёт на небольшой риск. Стоит Веронике Анатольевне отвернуться, переключиться на кого-то другого, Петя заходит на вращение. Осторожно, старается не сильно раскручиваться. Тело помнит и делает всё без участия мозга. Но стоит ему закончить — в голову бьёт резкое раздражение. Становится много-много запахов и накатывает тошнота. Такая сильная, что Петя едва успевает доехать до бортика, и его рвёт за ограждение. Мучительно, хоть и недолго. На него все оборачиваются. И Вероника Анатольевна. — Гуменник! — кричит она. — Отдыхать! Быстро! — Да всё нормально, — упрямо протестует Петя, когда чуть-чуть возвращает себе контроль. Голова всё ещё кружится. Его всё ещё тошнит. Запахов всё ещё слишком много. Но делать что-то надо. И он возвращается на позицию. Снова вращение, волчок, недолгий. Потому что вместо нормального выхода Петя падает назад, мягко приземляясь задницей об лёд. Почти не больно. Как он сходит со льда, он не помнит. Чужих рук не было — значит, сам. Ехал, шёл, спотыкался, но сам. А сейчас сидит за бортиком, голову опустив, и пытается в себя прийти. Запахов становится больше, они плотнее, насыщеннее, неприятнее. Когда вокруг появляется знакомый аромат кардамона, Петя поднимает голову. Вероника Анатольевна стоит в нескольких шагах от него и смотрит… нет, не с жалостью. Смотрит, как мать. И Петя чувствует какую-то ноту стыда из-за этого. Он подвёл её? Подвёл себя? — Эх, Петька, — вздыхает она и подходит ближе. Петя снова улавливает горьковатый запах незнакомой травы и слегка морщит нос. — Пойдём проговорим. — Снова? — вырывается растерянный вопрос, и Вероника Анатольевна качает головой. — Да. И если надо, ещё сто раз сходим. До тренерской они идут раздельно, потому что Вероника Анатольевна задерживается и кому-то даёт какие-то указания, пока Петя медленно плетётся до места. Но даже в своём неторопливом темпе он оказывается раза в два быстрее, чем мог. Состояние к этому моменту даже немного стабилизируется, сознание проясняется, но Петя чувствует, что его снова будут отчитывать. И это отзывается тревожным спазмом в горле. Когда дверь за Вероникой Анатольевной захлопывается, становится по-настоящему страшно. — Петь, — она не звучит угрожающе, не собирается кричать. — Я не буду тебя ругать. Я просто вижу, что сейчас ты не можешь. Тебе не обязательно себя ломать… Пете не нравятся эти слова. Он не ломает себя, он просто живёт. Делает, что умеет. Что должен. Иногда это чуть-чуть больно, иногда безумно больно, но он всё ещё здесь. Всё ещё делает это. — Я знаю, о чём ты думаешь, — усмехается женщина. — Я тебе разрешила выйти на лёд. Кататься. А ты вон чего придумал. Я всё понимаю, вижу. Только если совсем плохо становится, не молчи. Моя задача не сделать вам хуже. Петя кивает. Раз, два. Понимает, что как болванчик трясёт головой, но не может остановиться. Он всё понимает, правда. Просто понять — это одно. А сказать он не может. Сказать — это признаться себе, миру, всем, что с ним что-то не так. А это страшно. — Вероника Анатольевна, — совсем тихо, как Петя редко с ней говорит. — А можно один вопрос? Нескромный, если позволите… — Ну-к? — она разрешает, но физически держит ощутимую дистанцию. — Вы альфа? — вопрос вырывается раньше, чем Петя хочет. Но он просто коротко смотрит на удивившуюся женщину и снова опускает глаза в пол. — Как понял? — только спрашивает она. — Запах… чувствую. — Ох. И в её «ох» столько понимания, что Петя даже теряется. — Блокаторы пьёшь? — совсем тихо спрашивает Вероника Анатольевна, и Петя кивает. Пьёт. По две таблетки. Каждое утро. Но всё равно воняет. — Рекомендую поменять. Режим тренировок обсудим в следующий раз. А на сегодня свободен. Петя провожает женщину непонимающим взглядом и медленно выходит из тренерской. Там, за комнатой, снова много запахов. Туда, обратно на лёд, не хочется. Там нехорошо. Тем более Петя сегодня сделал всё, что мог. Ноги несут его разминаться. Почему-то долго, спокойно, без лишних мыслей. Только тишина в голове, дыхание и знакомая грубая музыка в наушниках. Которая тоже превращается в фон и уходит из рамок сознания. Есть только тело. И тело ощущается странно. Петя сидит на коврике, едва закончив растяжку, и кладёт ладонь на колено. Перекладывает на живот. Поднимается до груди. И дышит. Спокойной, глубоко, медитативно. Чувствуя, как под пальцами раскрывается грудь. Всё нормально. Просто устал. Когда Петя выходит из здания, замечает у входа припаркованную машину, из которой вываливается Влад. Тот тихо ругается и спотыкается о свои ноги. Петя негромко хмыкает. — О, — Дикиджи замечает его не сразу, а когда делает несколько спешных шагов вперёд, спеша на тренировку. Петя знает, что он уже опаздывает. — А ты что здесь забыл? — А сюда ходят за чем-то другим? — спрашивает у него Петя тем тоном, которым некоторые посылают людей. Влад вспыхивает. Не буквально — его лёгкий тлеющий запах становится горьким и даже неприятным. Мозг считывает это как опасность, и Петя неосознанно делает пару шагов в сторону. Так, на всякий случай. — Нормально хоть? — несмотря на запах, голос у Влада не злой — такой мягкий, волнующийся. — Ну, оттренил. — Ага, — улыбается ему в ответ Петя. — Нормально. Беги, давай. Если ты снова опоздаешь, тебя на лёд не выпустят. Шутка, конечно. Но сказанная серьёзно. И Влад даже как будто пугается — смешно хватается за сердце одной рукой, делает странное лицо и оглядывается на дверь. — Бегу-бегу! — всё-таки срывается на бег он с улыбкой. — Вечером заеду! — Да не надо, — но ответ Пети он уже не слышит, потому что дверь громко закрывается. И Петя вздыхает. Сейчас нужно в институт. Потом пообедать. И домой. Или сначала пообедать… но в институт нужно обязательно. В институте Петя честно сидит две пары. Потому что первые две выпали на тренировки, и он восстановит их позже. Сидит и долго концентрируется, потому что шума вокруг становится настолько много, что начинает болеть голова. Всё-таки он немного отвык от такого. Даже если на самих парах одногруппники не галдят. Петя слышит, как на задних рядах кто-то перешёптывается. Ощущает, что у девушки на первых рядах изменились духи. Понимает, что чужих феромонов настолько много, что они тоже начинают шуметь. Но стойко держится. Особенно первую пару. Есть как-то даже и не хочется совсем. Об этом Петя думает в перерывах между парами. Когда все суетятся, бегают, что-то жуют. А ему не хочется ничего жевать. Пить хочется, у него под боком уже вторая пол-литровая бутылка воды заканчивается. Но это никому, конечно, не интересно — мир вокруг живёт так, как и раньше. И Петя в нём переменный элемент. Когда заканчивается вторая пара, Петя ещё минут пять сидит и дописывает конспект. Структурирует его. Красиво оформить не стремится, просто нужно понимать написанное, чтобы потом подготовиться к экзамену. Петя смотрит на лист, довольно кивает и собирается домой. Ноги почему-то снова перестают держать. Он, конечно, не падает, но идёт медленно, пошатываясь, так, что даже преподаватель смотрит на него и спрашивает, нужна ли помощь. — Нет, спасибо, — Петя машет рукой, смешно извиняясь за то, что отвлёк, и выходит из кабинета. Заваливается плечом на стену и глубоко дышит. Раз, два, три… нужно собраться и доехать до дома. Дома кровать. Дома гнездо. Дома безопасно. В кровать Петя почему-то не падает сразу после прихода, хотя очень хочется. Он смотрит на гнездо, смотрит на эту кучу вещей и думает, что этого недостаточно. Точнее, ему не нравится, как это выглядит. Поэтому он долго перекладывает всё на новые места — футболки складывается с футболками, худи с толстовками скручивает, джинсы скидывает вниз, к ногам. Пледы и подушки выкладывает у стены ровной линией. И только потом, довольно кивнув на свою работу, ложится. И прежде чем всё-таки заснуть, закидывает ногу на подушку. Просыпается он посреди ночи от невозможно сильного желания чего-нибудь съесть. Сначала просто лежит, положив руку на чуть впавший живот, в надежде, что голод стихнет. Но он не стихает, поэтому Петя поднимается с кровати и шлёпает голыми ногами на кухню. Выбор еды расстраивает. В холодильнике есть греча, есть какая-то курица, о существовании которой Петя даже забыл. Курица противно воняет. Есть мандарины. И много сладкого. Конфеты манят — но больше хочется чего-нибудь белкового, сытного… В глубине какого-то ящика Петя находит ещё один йогурт. Который снова приносил Влад. Йогурт выглядит аппетитно — и Петя берёт его, какой-то кусок хлеба и мандарин, и садится есть. Вспоминает про Влада снова минут через пять. Он же обещал заехать вечером. Но уже ночь — часы на холодильнике показывают второй час ночи. И телефон… А телефона под рукой нет. Сначала Петя доедает йогурт. Выбрасывает упаковку, протирает стол, и только после этого идёт за телефоном. Не потому что не важно, потому что думает, если не сделает мелочь сейчас, то дом превратится в хаос. Телефон валяется посреди кровати, как будто всё это время ждал Петю. Экран выключен, сообщений и звонков нет. Значит, Влад не звонил. Не приезжал даже. Может, услышал, что не надо? Но почему-то Петя расстраивается. Немного, но чувствует, как слабая обида оседает где-то внутри. Потому что Влад всегда сдерживает слово. А если не сдерживает, то хотя бы объясняет, почему не приехал. А сейчас ничего нет — и Пете кажется, как будто его бросили. Может, и не специально. Может, по какой-то очень важной причине. Но бросили. Звонить или писать Владу и выяснять причину кажется Пете глупой затеей. В конце концов, время позднее, только дурак в этот час будет выяснять отношения. Петя дураком себя никогда не считал, не для таких глупостей. Снова ложиться спать уже почему-то не хочется. Появляются силы что-то делать, но важных дел нет — поэтому Петя открывает соцсети. Проверяет телеграмм, где-то что-то кому-то отвечает, где-то просто смотрит каналы. Не замечает, что за всем этим проходит полчаса, час, полтора… Время летит, и вот уже половина четвёртого, а сна всё нет. В какой-то момент в одном из каналов вылезает новость про Таиланд. Петя не запоминает её, просто пролистывает, как всё остальное. Но потом мысль возвращается. Не к новости как к таковой — к Таиланду. К жаркому солнцу, к пляжу, к красивым видам. И Петя неприлично долго думает про солнечный пляж. Про то, что хочет сейчас понежиться под солнцем, а не просыпаться и выходить на улицу в холодный Петербург. Думает, что пляж, наверное, приятно пахнет. Солнце, солёная вода, горячий песок… Закрывает глаза — и ощущает это самое солнце на своей коже. Горячее-горячее. Обжигающее. Но это не страшно даже. Приятно, спокойной. Чувствует, как будто солнце скользит по его телу — от макушки головы и до самых стоп. Мягко, приятно, осторожно. Так, как ощущаются нежные прикосновения. Петя тянется рукой к груди, и кладёт её сверху, едва-едва касаясь кончиками пальцев шеи. Скользит по линии горловины футболки, чувствует кожу. Чувствует, как будто это не он сам. Это скользят маленький тёплые лучи солнца. И так спокойно. Как уже было когда-то. Рука медленно опускается ниже, на живот, и остаётся там. Петя неосознанно начинает поглаживать его, а сам проваливается куда-то глубже. Думает о том, как хорошо ему было, когда солнце его касалось. Касалось лица, шеи, груди… Касалось ног… всего тела… И так физически всё ощущает, как будто это реально. Как будто это даже не солнце, а чья-то рука. Скользит мягкими пальцами вдоль его тела, изучая. И это горячо, так горячо, что кожей ощущается невидимый след. Как будто эти руки везде, они касаются мягко, осторожно, безопасно. Так хорошо, хорошо, правильно… так правильно, что хочется плакать. Петя не плачет. Он открывает глаза, смотрит на потолок через темноту, и часто-часто дышит. Тело, только что мягкое и расслабленное, внезапно напрягается тревогой. В голове крутится образ, до которого хочется дотянуться, но не получается. Солнце прячется за облако. Воспоминания разбиваются о реальность. Петя чувствует, что рядом с ним одеяло становится холодным, и дёргает плечом. Неприятно. Телефон показывает четыре часа утра. Петя решает, что время достаточно позднее, чтобы всё-таки снова попробовать поспать. Откладывает телефон и накрывается одеялом. Другим, не холодным. Тем, от которого пахнет домом. Тем, которое ощущается на коже мягко-мягко, приятно давит, успокаивая. Как Илья. Это имя в голове появляется импульсом — и пропадает. И Петя тут же проваливается в сон.

***

Петя спит десять часов крепким, почти здоровым сном, и просыпается на удивление бодрым. Он, конечно, всё проспал — и пары, и какое-то важное сообщение от Вероники Анатольевны, и тринадцать сообщения от Влада, и звонок из… Звонок откуда? В уведомлениях висит иконка приложения, о существовании которого Петя за последние дни успел забыть. Приложения, благодаря которому он созванивался со знакомыми из других стран. И от одной мысли об этом сердце ёкает. От Влада ещё и шесть пропущенных. Это мозг Пети обрабатывает немного позже. Потому что долго концентрируется на приложении, которое говорит о пропущенном звонке. Даже контакт не указывается. Потом читает сообщения от Влада. Сначала банальные извинения — он там с кем-то то ли поругался, то ли что-то непонятное, но в общем, он извинился за вчера. Петя лайкает сообщение, давая понять, что принимает извинения. Не вовремя, но принимает. Потом — что-то про то, что его снова потеряли. Беспокоится, что с ним опять что-то случилось, спрашивает о состоянии. А потом пишет, что Пете кто-то должен позвонить, и ему бы поговорить с этим человеком. Вот так и пишет — «с этим человеком». Кто этот человек, Петя не знает, и в загадки играть не хочет. Но очень сильно удивляется, когда видит два последних сообщения. «прости меня пожалуйста» и «я правда не собирался лезть прости» подряд выглядят странно. Петя не понимает, в чём их смысл, и рационально решает, что Влад просто ошибся чатом. Так бывает. А то, что не удалил — ну, спешил, наверное. Кто его знает. Пишет Веронике Анатольевне, что хочет перенести немного следующую тренировку. В идеале — сдвинуть график. Потому что тяжело. Но ей этого не говорит прямо. Чувствует, что она поймёт и пойдёт на встречу, особенно после вчерашнего разговора. И зависает над иконкой приложения. Сначала хочется открыть и сразу посмотреть всё. Узнать, кто звонил, чего хотел. Потом становится страшно — а вдруг там что-то… не то? Что-то тревожное, неправильное? А Петя чувствует себя слишком хорошо, чтобы слушать что-то тревожное. В итоге открывает приложение. Там немного контактов. Но один бросается в глаза сразу — и Пете становится дурно. Совсем немного, но воздуха правда не хватает для нормального вдоха. Там, среди всех контактов, пропущенный от Ильи. От Ильи Малинина. И Петя чувствует, что сердце у него начинает биться быстрее, сильнее, тревожнее. Илья. Человек, с которым Петя последний раз виделся чуть больше месяца назад. На Олимпиаде. Человек, который в записной книжке выделен отдельно. Человек, с которым Петя последние две недели абсолютно не связывался. И от этого накрывает стыдом, таким плотным, что по телу проходит дрожь, а пустой желудок сжимает спазмом. Тошнит недолго, но сердце продолжает стучать где-то в горле. Почему он забыл? Почему не писал? Не звонил? Вопросы, на которые у Пети нет ответов. Он… последнюю неделю он хочет спать. Домой. Спокойствия. И из этого списка выпадают любые соцсети, требующие большего, чем просто ответить на сообщение. Тревога собирается в ком лёгкой вины и оседает где-то внутри, где-то в желудке. Петя думает об этом недолго — и легко игнорирует, открывая детали контакта. Звонков, оказывается, не так много. Но они по часу, по два, один даже восемь! И последний активный звонок — три дня назад. В воскресенье. Длительность — пять минут. И следом пропущенный. Сегодня. Петя напряжённо вспоминает воскресенье — но никаких звонков Илье вспомнить не может. И это странно, потому что перед глазами буквально факт. А в голове — ничего. И Петя зависает. Палец замирает над иконкой вызова. Тело напрягается. Позвонить сейчас? Просить прощения? Спросить, что случилось? Как будто каждая идея хуже предыдущей, но мысли копятся, копятся, копятся. И этот тревожный кокон начинает почти физически давить на виски. И Петя нажимает на вызов. Гудки идут долго. Раздражающе долго. Как будто минуты, которые переходят в часы. И звонок обрывается, так и не начавшись. В списке появляется новая графа с пропущенным вызовом. Петя вздыхает и чувствует слабое облегчение — глупые мысли тут же уходят из головы. Он не взял трубку. Не нужно вести себя странно и что-то придумывать. Не нужно… ничего. Просто ждать. Ждать Петя умеет. Поэтому блокирует телефон, откладывает подальше, и лезет в холодильник. Нужно позавтракать. Но нечем. Даже йогурта нет. Петя прикрывает глаза на пару мгновений и думает, что выходить на улицу ему не очень-то хочется. Там холодно, сыро, неприятно. А тело требует тепла. Солнца. Спокойствия. Вместо этого решает вызвать доставку — заказывает нормальной еды, какую-то кашу, суп, несколько йогуртов. Так, на всякий случай. И ещё несколько знакомых бытовых вещей, потому что раз решил брать доставку, то нужно использовать её максимально. И малину в шоколаде. Почему-то из всего списка малины хочется сильнее всего. Петя даже не думал о ней до того момента, как увидел. А сейчас хочет. Так сильно хочет, что ощущает во рту эту холодную кислоту после шоколадной сладости, и сглатывает слюну. Доставку привезут через полчаса. Это радует.