Вдребезги

***

Воздух в тесной квартире в центре Сеула казался густым и раскаленным. Старый кондиционер едва справлялся, но двое парней на кровати, казалось, совсем не замечали духоты. Чимин выгнулся в спине, впиваясь пальцами в измятые простыни. Каждое движение Чонгука было наполнено пугающей, почти болезненной нежностью. Альфа двигался плавно, словно боясь оставить на фарфоровой коже омеги хоть один лишний след, хотя Чимин уже давно сгорал от нетерпения. — Чонгук... — выдохнул Чимин, его голос сорвался на прерывистый стон. — Пожалуйста... не надо так мягко. Жестче. Я хочу чувствовать тебя сильнее. Чонгук на мгновение замер. Он навис над Чимином, глядя в его затуманенные глаза. Его собственные зрачки расширились, почти полностью поглощая радужку, а на лбу выступила испарина. Он тяжело дышал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Нет, Чимини, — прошептал он, опаляя горячим дыханием ухо омеги. — Ты мой нежный омега. Я не могу... — Почему? — Чимин потянул его за плечи на себя, заставляя смотреть в упор. — Почему ты всегда такой ласковый со мной? Я же вижу, как ты едва сдерживаешься. Чонгук прикрыл глаза, шумно втягивая запах ванили, исходящий от шеи Чимина. В этом запахе сейчас отчетливо пробивались нотки возбуждения и вызова. — Потому что я слишком сильно тебя люблю, — голос Чонгука стал низким, вибрирующим от напряжения. — Ты для меня всё. Если я сорвусь, если дам своей силе волю... я боюсь, что просто уничтожу тебя. Я боюсь не сдержаться и причинить тебе боль, которую ты не заслуживаешь. Он осторожно коснулся губами лба Чимина, хотя его тело дрожало от сдерживаемой внутри дикой, первобытной страсти. В этой маленькой квартире, где каждый звук отдавался эхом, его одержимость Чимином росла с каждой секундой, и эта нежность была единственной плотиной, сдерживающей настоящий шторм. Чонгук напоследок прижался лбом к плечу Чимина, заставляя себя сделать глубокий вдох и окончательно усмирить внутреннего зверя, который требовал большего. Он медленно отстранился, его взгляд всё еще горел темным огнем, но движения снова стали бережными и контролируемыми. — Всё, — тихо сказал Чонгук, поглаживая Чимина по щеке большим пальцем. — Нам пора возвращаться в реальность. Сейчас я тебя умою, и пойдем в университет. У тебя сегодня живопись первой парой, нельзя опаздывать. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как постепенно возвращается дыхание. В этой маленькой квартире, пропахшей красками и их общим запахом, время всегда будто замирало. Они оба жили искусством: Чимин — нежными акварелями и мягкими линиями, Чонгук — резкими штрихами и экспрессией. Чонгук аккуратно подхватил омегу на руки, словно тот был сделан из тончайшего стекла, и понес в ванную. — Я сам могу дойти, Гуки, — пробормотал Чимин, утыкаясь носом в его шею. — Знаю, что можешь, — усмехнулся альфа, не выпуская свою ношу. — Но я хочу сам. Пока я рядом, я буду делать для тебя всё. В ванной, под тихий плеск воды, Чонгук бережно смывал следы их близости, глядя на Чимина с такой обожающей преданностью, что тому становилось почти страшно. В университете их знали как талантливых художников, подающих большие надежды, но никто не догадывался, какая буря эмоций скрывается за этой спокойной оболочкой. — Твои кисти в рюкзаке? — спросил Чонгук, вытирая лицо Чимина мягким полотенцем. — Я проверю твой мольберт, чтобы мы ничего не забыли. Сегодня важный день для твоего эскиза.

***

После долгого дня в университете, когда пальцы всё еще были испачканы в графите и краске, а в голове крутились эскизы, Чимин и Чонгук решили заглянуть в небольшую уютную столовую неподалеку от кампуса. Они смеялись, обсуждая новые работы, и Чимин предвкушал вкус любимых десертов. Но стоило им переступить порог, как атмосфера в помещении мгновенно изменилась. За одним из столиков сидел мужчина, чей дорогой костюм и холодный, властный взгляд совершенно не вписывались в интерьер студенческого кафе. — Чимин? — Ли Хисын медленно поднялся, не сводя глаз с омеги. — Не ожидал, что увижу тебя в таком... приземленном месте. Чимин застыл, чувствуя, как внутри всё похолодело. Ладонь Чонгука в тот же миг напряглась. Он почувствовал исходящую от незнакомца угрозу и собственническим жестом притянул Чимина к себе, обнимая за талию и практически закрывая своим телом. В глазах Чонгука вспыхнул темный, опасный огонь. — Вы знакомы? — голос Чонгука прозвучал низко и хрипло. Он буквально впился пальцами в бедро Чимина, демонстрируя всем присутствующим, кому принадлежит этот омега. Хисын перевел взгляд на Чонгука, окинув его оценивающим, почти брезгливым взглядом, словно смотрел на досадное препятствие. — Знакомы ли мы? — Хисын усмехнулся, поправляя манжеты. — Кажется, Чимин забыл упомянуть о самом главном. Я его будущий муж. Разве он тебе не говорил, мальчик? Мир вокруг Чимина словно замер. Он почувствовал, как тело Чонгука превратилось в натянутую струну. Одержимость, которая всегда дремала в глубине души его альфы, теперь была готова вырваться наружу, и взгляд, которым Чонгук теперь смотрел на Хисына, не предвещал ничего, кроме катастрофы. В маленькой столовой мгновенно повисла мертвая тишина, которую нарушал только прерывистый вдох Чимина. Он почувствовал, как пальцы Чонгука на его талии сжались до боли — физическое проявление того, как внутри альфы рушится мир. — Это правда? — прорычал Чонгук, и его голос больше не был человеческим, в нем слышался рык зверя. — Чонгук, послушай! — Чимин вцепился в его куртку, глядя в глаза с отчаянием. — Мои родители... они заключили эту сделку без моего согласия. Они помолвили меня с ним, когда мне было еще девятнадцать! Но я никогда, слышишь, никогда не соглашался! Я люблю только тебя, Гук-и! Хисын, видя эту сцену, лишь презрительно фыркнул, делая шаг вперед и протягивая руку к Чимину. — Хватит разыгрывать драму, Чимин. Ты пойдешь со мной, как и было решено... Он не успел договорить. Чонгук сорвался с места прежде, чем кто-либо успел моргнуть. Удар был такой силы, что послышался отчетливый, тошнотворный хруст. Чонгук вложил в этот кулак всю свою ярость и одержимость. Хисын отлетел назад, снося собой стол и стулья, и рухнул на пол, хватаясь за разбитую, неестественно смещенную челюсть. Кровь мгновенно залила его дорогую рубашку. Чонгук не стал ждать, пока тот поднимется. Он развернулся, схватил Чимина за руку и буквально вытащил его из столовой, толкнув к своему мотоциклу. — Чонгук, стой! Он может вызвать полицию! — закричал Чимин, задыхаясь от бега. Чонгук резко развернул его к себе, прижимая спиной к стене здания. Его глаза были черными, без единого проблеска сознания, только чистая, дикая собственническая страсть. — Пусть вызывает хоть самого дьявола, — прошипел он, впиваясь в губы Чимина коротким, почти болезненным поцелуем. — Ты никуда не пойдешь. Ты — мой омега. Мой муж перед небом и землей. И ты будешь единственным папой моих будущих детей, понятно? Только моих! Ни один альфа не посмеет даже дышать в твою сторону. Он надел на Чимина шлем с такой силой, что тот едва успел охнуть, и завел двигатель. В этот момент Чонгук был готов сжечь весь мир, лишь бы удержать Чимина рядом с собой, не осознавая, что этот удар по лицу Хисына стал первым шагом к тюремной решетке. Дверь квартиры захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого вздрогнули стекла. Внутри было темно, лишь свет уличных фонарей падал на пол неровными полосами. Чонгук метался по комнате, как раненый зверь в клетке, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — Что ты наделал, Чонгук... — Чимин дрожал, прижимая ладони к груди. — Он же влиятельный человек! Он просто так это не оставит, он не простит тебя за этот удар! Чонгук резко обернулся, его взгляд был ледяным. — Не оставит? А я должен был стоять и смотреть, как он называет тебя своим? — прорычал он, делая шаг к омеге. — Ты скрыл это от меня, Чимин! Ты всё это время знал, что обещан другому, и молчал! — Я боялся! — Чимин бросился к нему, пытаясь поймать его руки. — Я думал, что смогу всё решить сам, что родители передумают... Прости меня, Гук-и, пожалуйста, прости! Я люблю только тебя! Чонгук схватил его за плечи, фиксируя на месте. В его глазах смешались боль, ревность и безумная одержимость. — Сколько ему лет? — резко спросил он. — Тридцать пять... — едва слышно прошептал Чимин. — Дед, — выплюнул Чонгук, и в его голосе послышалась злая усмешка. — Этот старик решил, что может купить тебя? Твои родители — худшие люди на свете, раз готовы продать собственного сына ради его денег и связей. Но они ошиблись. Ты принадлежишь мне. Он прижал Чимина к стене, нависая всем телом. Атмосфера в комнате изменилась — теперь это была не просто злость, а темное, густое возбуждение, смешанное с желанием наказать за ложь. — Ты наказан, Чимин, — прошептал Чонгук прямо в его губы. — Ты солгал мне, и теперь я сделаю так, чтобы ты навсегда забыл запах того альфы. Я буду грубым, я буду брать тебя так, чтобы у тебя в голове не осталось ни одной мысли, кроме моего имени. Чтобы ты каждой клеткой чувствовал, чей ты. Чимин всхлипнул, обвивая шею Чонгука руками и прижимаясь к нему всем телом. Он видел, что его альфа на грани, что его любовь превращается в нечто пугающее, но он был готов на всё. — Да... — выдохнул Чимин, глотая слезы. — Делай что хочешь, наказывай меня... Я всё сделаю, только не бросай меня. Прости меня... Я люблю только тебя, Чонгук-и. Только тебя. Чонгук больше не ответил. Он впился в губы омеги яростным, собственническим поцелуем, лишая возможности дышать, и в этой тесной квартире, среди разбросанных холстов и красок, началась их самая тяжелая и отчаянная ночь, которая должна была сжечь все секреты дотла. Чонгук не стал церемониться. Он рывком развернул Чимина спиной к себе и прижал лицом к холодной стене, не давая ни малейшей возможности пошевелиться. В этот раз не было ни бережных касаний, ни нежных шепотов — только чистая, первобытная ярость альфы, чью собственность посмели задеть. Чимин вскрикнул, когда пальцы Чонгука больно впились в его бедра, оставляя яркие следы. Одежда была отброшена в сторону за считанные секунды. Чонгук вошел в него резко, без подготовки, заставляя Чимина содрогнуться и закусить губу до крови, чтобы не закричать на весь дом. — Ты мой, — прорычал Чонгук ему в затылок, его голос вибрировал от напряжения. — Слышишь? Только мой. Никаких «женихов», никаких сделок твоих родителей. Каждый толчок был тяжелым и собственническим. Чонгук намеренно действовал грубо, показывая свою власть, заставляя Чимина чувствовать каждое движение своего тела. Он схватил омегу за волосы, заставляя его запрокинуть голову назад, и прошипел прямо в ухо: — Пообещай мне. Прямо сейчас. Говори, что ты никогда больше не будешь мне лгать! — Обещаю... — Чимин задыхался, по его щекам текли слезы, смешиваясь с испариной. — Больше никогда... Чонгук-и, пожалуйста... сильнее... — Ты принадлежишь мне до последней капли крови, — Чонгук продолжал вколачивать каждое слово вместе с резкими движениями. — Если я еще раз узнаю, что ты скрываешь от меня что-то подобное... если этот старик еще раз посмотрит на тебя — я его убью. А тебя запру здесь навсегда. Ты понял меня? Чимин мог только кивать, утопая в этой темной, удушающей страсти. В этот момент он не боялся боли или грубости — он боялся того безумного огня, который горел в глазах Чонгука. Ложь была смыта этой яростной близостью, но на её месте осталась пугающая одержимость, которая связала их крепче любых цепей. Чонгук довел их обоих до пика, оставляя на коже Чимина метки, которые не сойдут неделями — клеймо того, что этот омега занят самым опасным и преданным альфой.

***

Утро встретило Чимина мертвой тишиной и ломотой во всем теле. Чонгука рядом не было — видимо, ушел в университет или по делам, оставив лишь запах своего парфюма на подушке. Тишину разорвал резкий звонок телефона. — Если ты сейчас же не явишься домой, твой нищий щенок не доживет до вечера, — голос отца в трубке был холодным, как сталь. Испуганный, с дрожащими руками, Чимин, не дождавшись Чонгука, поехал к родителям. Как только он переступил порог роскошного особняка, мир превратился в ад. — Позорный омега! — мать Чимина с размаху ударила его по щеке. — Мы дали тебе всё, а ты связался с отребьем, которое только и умеет, что махать кулаками! Брось его немедленно, ты позоришь нашу фамилию. Чимин стоял, опустив голову, слезы застилали глаза. — Я люблю его... я никуда не уйду... — Ах так? — отец Чимина, чье лицо побагровело от ярости, сорвал с пояса связку тяжелых ключей от машины. — Раз ты такой упрямый, может, это приведет тебя в чувство? Он с силой швырнул ключи прямо в лицо сыну. Острый край металлического ключа прорезал нежную кожу на щеке Чимина. Из глубокого пореза мгновенно брызнула кровь, стекая по шее на светлую рубашку. Чимин вскрикнул, хватаясь за лицо, чувствуя невыносимую боль. Ли Хисын, сидевший в кресле с перевязанной челюстью, нагло и хрипло рассмеялся. — Посмотри на себя, Чимин. Твое место здесь, со мной. Ты думал, что этот мальчишка тебя защитит? Ты должен быть моим, и так и будет. В дверях появилась Ноа, старшая сестра Чимина. Она скрестила руки на груди, с презрением глядя на окровавленного брата. — Чимин всегда был невоспитанным, — улыбнулась она, облизнув губы. — А этот твой Чонгук... Надо признать, он безумно горячий. Зря ты его себе захапал, такой альфа заслуживает кого-то посильнее. — Заткнись, Ноа! — гаркнул отец. — Будешь бесить меня — получишь то же самое! Займись делом. Ноа лишь закатила глаза, всем сердцем ненавидя Чимина за то, что всё внимание (пусть и такое жестокое) всегда доставалось ему, и за то, что у него был Чонгук. Чимин стоял посреди комнаты, прижимая ладонь к кровоточащей щеке, и понимал: он в ловушке. Родители были готовы уничтожить его, лишь бы продать Хисыну, а Чонгук еще не знал, что его омега сейчас находится в самом логове врага. Хисын с кривой усмешкой развернул к Чимину планшет. На экране в режиме реального времени отображалась зернистая картинка с камеры наблюдения. Чонгук стоял у цветочного киоска, бережно выбирая букет из белых лилий — любимых цветов Чимина. Он улыбался своим мыслям, выглядя по-настоящему счастливым, и прижимал телефон к уху, пытаясь дозвониться до своего омеги. — Посмотри на этого влюбленного идиота, — прошипел Хисын, и из-за поврежденной челюсти его голос звучал еще более зловеще. — Он думает, что ты ждешь его дома. Думает, что его жалкие цветы что-то значат. Родители Чимина, стоя рядом, нагло рассмеялись. Отец пригубил коньяк, даже не глядя на окровавленное лицо сына. — Избавься от него, Хисын, — холодно бросил отец. — Убей этого щенка, чтобы он больше не путался под ногами. Нам не нужны проблемы с нищим художником. — Нет! Умоляю! — Чимин упал на колени, пачкая дорогой ковер своей кровью и слезами. — Папа, мама, прошу вас! Не трогайте его! Я сделаю всё... я соглашусь на свадьбу, я никогда больше его не увижу, только оставьте его в живых! Хисын подошел к Чимину и, грубо схватив его за подбородок, заставил смотреть на экран, где Чонгук как раз расплачивался за букет. — Ты выйдешь за меня, Чимин. И будешь улыбаться на нашей свадьбе, пока этот мусор будет гнить в канаве. Ноа, наблюдавшая за сценой с дивана, медленно поднялась. Она подошла к экрану, рассматривая сосредоточенное и красивое лицо Чонгука. — Знаешь, братишка, — она коснулась пальцем изображения Чонгука на планшете, — если ты выйдешь за Хисына, я, пожалуй, заберу твоего альфу себе. В нем есть дикость, которая мне нравится. Раз он нашел что-то в таком слабаке, как ты, то передо мной он точно не устоит. Я намного лучше тебя. — Не смей... — захлебываясь слезами, прошептал Чимин. — Не трогай его, Ноа... он тебя возненавидит... Хисын резко схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на экран, где Чонгук как раз прикладывал телефон к уху, ожидая ответа. — Ты не просто выйдешь за меня, Чимин. Ты сам уничтожишь его сегодня вечером. Ты встретишься с ним и скажешь то, что заставит его сдохнуть изнутри. Ты сломаешь его своими руками. А если я увижу хоть одну фальшивую ноту в твоем голосе... — Хисын указал на снайперскую мушку, которая на экране замерла прямо на груди улыбающегося Чонгука. — Он не успеет даже понять, почему его сердце перестало биться. Чимин смотрел на улыбку Чонгука через экран и чувствовал, как внутри него умирает всё живое. Вечер обещал стать самым страшным моментом в его жизни — моментом, когда он должен будет убить душу того, кого любил больше жизни, чтобы спасти его тело.

***

Когда Чонгук вошел в квартиру, сжимая в руках букет тех самых пионов, его лицо светилось предвкушением. Но как только он увидел Чимина, стоящего посреди комнаты, букет выпал из его рук, осыпая пол лепестками. — Чимин... Боже, что с твоим лицом? — Чонгук в один прыжок оказался рядом, его руки дрожали, когда он пытался коснуться изрезанной, окровавленной щеки омеги. — Кто это сделал? Кто посмел поднять на тебя руку?! Я уничтожу его! Я клянусь, я вырву ему сердце! Чонгук был в бешенстве, его альфа внутри него выл от боли за своего омегу. Но Чимин стоял неподвижно. Его глаза были пустыми, как выжженное поле. Он медленно отстранился от рук Чонгука, и этот жест ударил Чонгука сильнее, чем любое оружие. — Прекрати этот спектакль, Чонгук, — голос Чимина был ледяным, лишенным всяких чувств. — Эти слова... они уничтожили бы любого, но для Чонгука они стали концом света. — Мне надоело прятаться в этой нищей дыре. Ты просто студент, у которого нет будущего. А Хисын... он может дать мне весь мир. Чонгук замер, не веря своим ушам. — О чем ты говоришь, малыш? Ты ранен, ты не в себе... — Он в полном порядке, — раздался вальяжный голос из тени угла комнаты. Ли Хисын медленно вышел на свет, поправляя повязку на челюсти. На его лице играла торжествующая усмешка победителя. — Чимин теперь там, где и должен быть. Со мной. Как и было обещано его семьей. Чонгук зарычал, готовый броситься на врага, но Чимин сделал шаг вперед, преграждая ему путь. Он посмотрел Чонгуку прямо в глаза и, чтобы окончательно добить его, повернулся к Хисыну. Чимин обвил руками шею старшего альфы и прижался к его губам в долгом, демонстративном поцелуе. Внутри Чонгука что-то с оглушительным треском лопнуло. Видеть, как его нежный, единственный Чимин целует того, кто еще вчера был их общим врагом, было невыносимо. Его одержимость, помноженная на предательство, превратилась в черную, неконтролируемую ярость. — Ты... — прохрипел Чонгук, и его аура стала настолько тяжелой, что в комнате стало трудно дышать. — Ты целуешь его на моих глазах? После всего, что я для тебя сделал?! — Ты — ничто, Чонгук. Посмотри на себя: бездомный, нищий студент. Ты не нужен даже собственным родителям, так почему ты решил, что нужен мне? — Чимин засмеялся, и этот смех был полон отчаяния, скрытого за маской безразличия. — Твоя одержимость мной жалка. Ты просто хочешь владеть мной, как вещью. А Хисын... он мой муж. Я выйду за него и забуду этот кошмар. А ты? Ты просто гни здесь, в этой пустоте. Чонгук взревел, и его кулак с глухим звуком врезался в стену рядом с головой Чимина, оставляя вмятину на штукатурке. — Замолчи! — его голос сорвался на хрип. — Замолчи, черт возьми! Ярость, которую он пытался сдерживать ради Чимина, окончательно сорвалась с цепей. Вид торжествующего Хисына за спиной омеги стал последней каплей. Чонгук обернулся к старшему альфе, и в его глазах не осталось ничего человеческого. — Твой муж? — прошипел Чонгук. — Сейчас я превращу твоего мужа в труп. Он бросился на Хисына с такой силой, что тот не успел даже выставить руки. Первый же удар пришелся точно в уже сломанную челюсть. Послышался жуткий хруст, Хисын рухнул, но Чонгук не остановился. Он оседлал его, вбивая кулаки в лицо врага с безжалостной методичностью. Кровь брызгала на пол, на одежду, на стены. Чонгук бил до тех пор, пока лицо Хисына не превратилось в кровавое месиво, а тот не перестал подавать признаки жизни. В этот момент тишину двора разорвал выстрел. Пуля снайпера, дежурившего снаружи, прошла сквозь окно и попала Чонгуку прямо в предплечье. — А-а-ах! — Чонгук отпрянул от бездыханного тела, зажимая рану, из которой мгновенно хлынула кровь. — Чонгук! — Чимин, забыв о своей роли, бросился к нему на колени, заливаясь слезами. — Боже, твоя рука! Чонгук-и, посмотри на меня, тебе больно? Пожалуйста, дай мне посмотреть! Он потянулся к нему, но Чонгук с силой оттолкнул его здоровой рукой, глядя на Чимина с нескрываемым отвращением. — Не касайся меня, — выплюнул он, едва сдерживая стон боли. — Шлюха... Ты продался этому уроду за его деньги. Ты ничем не лучше своего «мужа». Слова Чонгука ранили Чимина больнее, чем пуля. В следующую секунду дверь квартиры вылетели с петель. Группа спецназа ворвалась внутрь, ослепляя всех светом фонарей. — Руки за голову! На пол! — кричали офицеры. Чонгука, истекающего кровью, грубо повалили на пол и сковали наручниками. Его арестовали на месте за покушение на убийство Ли Хисына, который в критическом состоянии лежал рядом. Чимин кричал и пытался прорваться к нему, но его держали полицейские. Чонгук даже не обернулся. Его уводили, и единственное, что осталось в его сердце — это выжженная пустота и ненависть к омеге, за которого он был готов отдать жизнь.

***

Прошел месяц, который для Чимина превратился в бесконечный серый туман. Хисын всё еще находился в глубокой коме в реанимации, и врачи не давали никаких гарантий. Дом родителей стал для Чимина камерой пыток. Каждый завтрак сопровождался ядовитыми комментариями отца о том, что он «испорченный товар», который теперь сложно будет выгодно пристроить. Но больнее всего била Ноа. Однажды вечером она зашла в комнату Чимина, победно вращая на пальце ключи от машины. — Знаешь, я навещала твоего зверя в тюрьме, — пропела она, присаживаясь на край его кровати. — Деньги отца открывают любые двери, даже в камеры для особо опасных. И знаешь что? Чонгук там стал настоящим королем. Весь блок ему кланяется, он никого не щадит. И он... он принял моё предложение. Он был безумно хорош, Чимин-а. Намного лучше, чем ты мог бы себе представить. Чимин зажал уши руками, чувствуя, как сердце разрывается на части. Он не хотел верить, но образ озлобленного, преданного Чонгука, который решил отомстить Чимину через его сестру, казался слишком реальным. «Пусть ненавидит. Пусть думает, что я предатель, лишь бы жил», — повторял он себе как молитву. Получение диплома стало его единственным билетом на свободу. Париж — город художников, мечта, которую они когда-то обсуждали с Чонгуком, лежа на старой кровати в их маленькой квартире. Теперь Чимин собирался туда один, чтобы затеряться в толпе и смыть с себя запах крови и лжи. Сложив в небольшую сумку только самое необходимое и свой диплом, Чимин глубокой ночью вышел из дома. Он вызвал такси до аэропорта, чувствуя странную легкость — до рейса оставалось всего три часа. Улица была пуста и залита тусклым светом фонарей. Такси припарковалось у обочины, и Чимин быстро сел на заднее сиденье. — В международный аэропорт, пожалуйста, — тихо сказал он, глядя в окно на удаляющийся родительский особняк. Водитель ничего не ответил. Машина тронулась, но вместо того, чтобы выехать на шоссе, она резко свернула в сторону промышленных складов, набирая скорость. — Эй, вы ошиблись дорогой! — воскликнул Чимин, подаваясь вперед. В этот момент заблокировались все двери. Водитель поправил кепку, и Чимин в ужасе увидел в зеркале заднего вида холодные, немигающие глаза человека, который явно не был таксистом. В салоне начал распространяться странный, сладковатый запах газа. — Тебе нельзя в Париж, Чимин-а, — раздался хриплый голос. — У твоего «мужа» и твоего бывшего парня на тебя слишком большие планы. Голова Чимина отяжелела, диплом выпал из ослабевших рук на коврик. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в темноту — это то, как чьи-то сильные руки подхватывают его обмякшее тело, когда машина остановилась в глухом тупике. Мечта о Франции рассыпалась в прах, уступая место новому кошмару.

***

Сознание возвращалось медленно, через вязкую боль в затылке и холод, пробирающий до костей. Чимин открыл глаза и не сразу понял, где находится. Вместо мягких кресел самолета — голый бетонный пол, вместо огней Парижа — тусклая мигающая лампа под потолком и тяжелые железные решетки. Это была не обычная камера. Это был подвал тюремного блока, скрытый от глаз правосудия, где пахло сыростью и старым металлом. В темном углу, на самодельном стуле, сидел человек. Его силуэт казался огромным, пугающим. Когда он шевельнулся, Чимин узнал этот разворот плеч, но аура, исходящая от него, была чужой — черной, удушающей. — Проснулся? — голос Чонгука звучал как скрежет ножа по стеклу. Чимин вскрикнул и попытался отползти, вжимаясь в стену, инстинктивно подтягивая к себе края разорванной куртки, чтобы прикрыться. — Почему это наша шлюха пытается укрыться? — Чонгук медленно поднялся, и в свете лампы стали видны его татуировки, покрывающие руки, и шрам на предплечье от той самой пули. — Ты же переспал со всеми, разве нет? С Хисыном, с охранниками, которые тебя везли... Будь открытым, покажи всем товар, который ты так дорого продал. — Чонгук... — Чимин зашелся в рыданиях, его трясло. — Почему я здесь? За что? Я ничего не сделал плохого... Я просто хотел уехать... — Уехать? — Чонгук в мгновение ока оказался рядом и с силой схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя. В его глазах не осталось и следа той любви, что была месяц назад. — Ты хотел сбежать в другую страну. Думал, я гнию здесь и ничего не вижу? Я следил за каждым твоим шагом. Я смотрел, как мой «главный предатель» пакует чемоданы, пока я здесь превращался в зверя из-за тебя. В коридоре послышались шаги. Охранники тюрьмы, которые, судя по их подобострастным позам, подчинялись Чонгуку больше, чем закону, остановились у решетки. — Господин Чон, — один из них склонил голову, — принести что-нибудь? Вам нужно оружие или еда? Чонгук не отрывал взгляда от испуганных глаз Чимина. Его губы тронула жестокая, безумная усмешка. — Принесите веревку. И крепкий кожаный ремень, — бросил он, не оборачиваясь. — Наш омега очень любит убегать. Придется научить его сидеть на привязи, пока я не решу, что с ним делать дальше. Чимин зажмурился, чувствуя, как ледяной ужас сковывает сердце. Он спас ему жизнь ценой своей чести, но в ответ получил монстра, который больше не умел прощать. Охранник поспешно вернулся, протягивая через решетку туго свернутую веревку и тяжелый армейский ремень с массивной бляхой. Чонгук принял их, небрежно кинув на деревянный стол, и звук удара металла о дерево заставил Чимина вздрогнуть всем телом. — Чонгук, пожалуйста... — голос Чимина сорвался на шепот. — Посмотри на меня. Это же я... — В том-то и проблема, что это ты, — Чонгук начал медленно наматывать веревку на кулак, сокращая расстояние между ними. — Знаешь, о чем я думал каждую ночь в одиночной камере? О том, как твои губы, которые клялись мне в любви, целуют ту мразь. О том, как ты назвал меня ничтожеством. Чонгук резко схватил Чимина за лодыжку и дернул на себя, заставляя его растянуться на холодном бетоне. — Ты хотел в Париж? Хотел рисовать Эйфелеву башню? — Чонгук навис сверху, придавливая коленями бедра омеги, лишая его любой возможности пошевелиться. — Теперь твоим холстом будет эта стена, а единственной краской — твои слезы. Он взял ремень и ловко обхватил им запястья Чимина, затягивая его так туго, что кожа мгновенно покраснела. Чимин задыхался от плача, его грудь вздымалась, а порезанная щека, которая так и не зажила до конца, горела огнем. — Я не шлюха... — всхлипнул Чимин. — Я сделал это, чтобы... — Чтобы что? Чтобы лечь под богатого папика? — Чонгук ударил ладонью по полу рядом с головой Чимина. — Ноа рассказала мне всё. Она была честнее тебя. Она сказала, что ты всегда ненавидел нашу бедность. Что ты смеялся над моими чувствами, как только за мной закрылась дверь камеры. — Она лжет! Она ненавидит меня! — закричал Чимин, но Чонгук лишь сильнее сжал его руки веревкой, привязывая их к изголовью тяжелой железной койки. — Мне плевать, кто из вас лжет, — прошептал Чонгук прямо в губы Чимину, обдавая его запахом горького полына и тюремной стали. — Теперь это не имеет значения. Ты никуда не уедешь. Ты будешь сидеть здесь, в этой дыре, и ждать меня. Каждый раз, когда я буду приходить, ты будешь молить о прощении. И, может быть, через пару лет я поверю... или просто сломаю тебя окончательно. Чонгук поднялся, поправляя воротник своей черной тюремной робы, которая сидела на нем как королевская мантия. Он посмотрел на привязанного, дрожащего Чимина сверху вниз. — Охрана! — крикнул он. — Никто не входит сюда без моего приказа. Если он хоть слово скажет — заклеить рот. Он должен научиться слушать, а не лгать. Чонгук вышел, и тяжелая дверь захлопнулась, погружая камеру в полумрак. Чимин остался один, растянутый на холодном полу, понимая, что его жертва превратилась в его же приговор. Чонгук действительно стал зверем, и этот зверь теперь владел его жизнью.

***

Когда Чонгук вернулся, в его руках был диплом Чимина и его заграничный паспорт — те самые билеты в новую жизнь, которые омега так бережно хранил. Чонгук достал зажигалку, и огонь мгновенно слизнул край плотной бумаги. — Нет! Чонгук, стой! — закричал Чимин, дергаясь в своих путах. — Моя жизнь... всё, к чему я стремился... — Твоя жизнь сгорела в тот момент, когда ты поцеловал Хисына, — холодно ответил Чонгук, бросая пылающие документы на бетонный пол. Он молча наблюдал, как диплом превращается в черный пепел. Теперь Чимина официально не существовало для внешнего мира. У него не было документов, не было будущего, не было имени. — Теперь ты — мой личный заключенный, — Чонгук начал медленно снимать свою черную тюремную робу, демонстрируя мощное тело, покрытое новыми шрамами. — Ты спрашивал, почему я так изменился? Тюрьма учит быть зверем. Знаешь, сколько омег и бет прошло через эту камеру, пока я строил здесь свою иерархию? Я сбился со счета. Он сделал шаг вперед, и Чимин в ужасе зажмурился. — Даже твоя сестра, Ноа... она приходила сюда. И знаешь, Чимин, с ней я был на удивление нежен. Она заслужила это своей «честностью». Но с тобой... — Чонгук грубо схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя. — С тобой я буду именно тем монстром, которым ты меня сделал. Никакой нежности. Никакой любви. Только то, что ты заслужил своей ложью. Чонгук рывком перевернул Чимина на живот, придавливая его всем своим весом к холодному бетону. Связанные руки омеги затрещали в суставах. Чимин чувствовал, как по его спине проходит ледяной холод от осознания реальности: его Чонгук, который когда-то боялся причинить ему малейшую боль, действительно исчез. — Пожалуйста... Чонгук-и... — всхлипнул Чимин, вжимаясь лицом в пыльный пол. — Я же люблю тебя... — Любовь сдохла в той столовой, — прорычал Чонгук, и Чимин почувствовал первое, резкое и абсолютно безжалостное движение. Это не было похоже на их прошлые ночи. Это было актом обладания, клеймом, которое зверь ставил на свою добычу. Чимин задыхался от боли и рыданий, понимая, что Чонгук не блефовал — он действительно стал тем, кто берет силу, не спрашивая согласия, и чье сердце превратилось в кусок льда, который не растопить даже самыми горькими слезами. В этой тесной камере, под звуки сгорающих надежд, Чимин окончательно осознал: он спас жизнь человеку, но породил дьявола, который теперь никогда его не отпустит. Чонгук двигался ритмично и жестко, игнорируя тихие всхлипы, которые Чимин больше не мог сдерживать. Каждое движение альфы было пропитано холодным безразличием, словно он действительно видел перед собой не любимого человека, а лишь очередное тело в этой камере. — Смотри на это, Чимин, — прошептал Чонгук, хватая его за волосы и заставляя повернуть голову в сторону догорающего диплома. — Твои мечты о Париже превращаются в прах. Ты думал, что будешь рисовать в Лувре? Теперь ты будешь рисовать на этих стенах своими пальцами, если я разрешу тебе их развязать. Чимин чувствовал, как силы покидают его. Боль в предплечьях от туго затянутого ремня смешивалась с резкими толчками Чонгука, который не давал ему ни секунды передышки. — Ты говорил, что я нищий? — Чонгук усмехнулся прямо в ухо омеге, обжигая его кожу горячим дыханием. — Теперь у тебя нет вообще ничего. Ни семьи, которая тебя продала, ни Хисына, который гниет в больнице. Только я. Твой единственный хозяин в этом бетонном аду. Когда всё закончилось, Чонгук отстранился так же резко, как и начал. Он равнодушно поправил свои вещи, даже не взглянув на дрожащего Чимина, который остался лежать на холодном полу в позе эмбриона. Кровь на порезанной щеке омеги подсохла, стягивая кожу, но раны на сердце кровоточили всё сильнее. — Охрана! — Чонгук подошел к решетке, его голос снова стал командным и стальным. — Дайте ему воды. Одну бутылку в день. И не развязывать руки, пока я не вернусь завтра. — Чонгук... — прошептал Чимин, из последних сил приподнимая голову. — За что ты так... я же спас тебя... Чонгук на мгновение замер у самой двери. Его спина напряглась, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. Секунду казалось, что он обернется, что в нем проснется тот прежний Гук-и, который целовал его ранки. Но Чонгук лишь сильнее стиснул зубы. — Ты не спас меня, Чимин. Ты убил во мне человека. Теперь живи с тем, что осталось, — бросил он, не оборачиваясь. Дверь захлокнулась, и лязг засова отозвался в душе Чимина финальным аккордом. Он лежал в темноте, связанный, брошенный и раздавленный, глядя на кучку серого пепла — всё, что осталось от его прежней жизни и его большой любви. Чонгук действительно стал зверем, и в этой тюрьме, созданной его собственной ненавистью, он собирался держать Чимина до тех пор, пока тот не забудет даже собственное имя.

***

Прошло два месяца. Для Чимина время перестало существовать, превратившись в бесконечный цикл боли, унижения и холода тюремных стен. Он больше не плакал — слез просто не осталось. Его глаза, когда-то сиявшие вдохновением, теперь напоминали два пустых стеклянных шара. Он стал тенью самого себя, безвольной куклой в руках человека, которого когда-то любил больше жизни. Чонгук зашел в камеру, как всегда, уверенным шагом хозяина. В нем не осталось ничего от того нежного юноши-художника. Теперь это был вожак, зверь, чья власть в этих стенах была абсолютной. Он грубо сорвал с Чимина остатки одежды и, не сказав ни слова, рывком поднял его, прижимая спиной к холодной каменной стене. Чимин даже не сопротивлялся — его тело обмякло, принимая неизбежное. Чонгук держал его на весу, впиваясь пальцами в бедра так сильно, что наверняка останутся новые синяки поверх старых. — Знаешь, где я был вчера? — прорычал Чонгук, входя в него резко и безжалостно. — Твоя сестра снова приходила. Ноа... она умеет быть благодарной. В отличие от тебя, она кричала от удовольствия, а не скулила, как побитая собака. Чимин молчал. Он смотрел в одну точку на потолке, где медленно полз паук. Слова Чонгука об измене с сестрой должны были причинить боль, но внутри Чимина выжженная пустыня. Он лишь сильнее закусил губу, чувствуя, как по подбородку стекает капля крови. Чонгук злился от этого молчания. Он хотел реакции, хотел криков, хотел видеть, как ломается остаток души Чимина, но натыкался лишь на мертвую тишину. Его движения становились всё более грубыми и яростными. — Что, даже не скажешь ничего? — Чонгук тряхнул его, заставляя голову Чимина мотнуться. — Ты настолько опустился, что тебе плевать, кто спит с твоим альфой? Чимин прикрыл глаза. Он хотел сказать, что Чонгук больше не «его» альфа, что тот альфа умер два месяца назад, но у него не было сил даже на шепот. С резким, полным ненависти выдохом, Чонгук кончил внутрь, продолжая удерживать Чимина на весу. Его дыхание было тяжелым и обжигающим. — Шлюха, — выплюнул он, разжимая руки. Чимин упал на бетонный пол, как тряпичная кукла. Он остался лежать там, в луже собственного позора и безразличия Чонгука, глядя на закрывающуюся дверь. В этот момент он понял: Чонгук уничтожил в нем всё, кроме одной маленькой мысли — сколько еще он сможет выдержать, прежде чем его сердце просто остановится? Чимин сидел на полу, обхватив колени дрожащими руками. В этой камере, которую Чонгук обустроил только для него одного, каждый угол напоминал о боли. Несмотря на слова Чонгука о других, за эти два месяца здесь не было никого, кроме Чимина — это была его личная клетка, его персональный ад. — Я отдал свою честь... — прошептал Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Я защищал его жизнь, я врал, чтобы он дышал... а он поверил Ноа. Поверил той, кто всегда нас ненавидела. Сердце, которое Чимин считал выжженным, вдруг пронзила острая, ледяная ярость. Он любил Чонгука больше жизни, но эта любовь превратила его в раба. Хватит. Если Чонгук хочет видеть в нем шлюху, если он уничтожил в нем нежного омегу-художника, то он получит то, что создал. Чимин медленно поднялся с ледяного пола. Его ноги дрожали, но взгляд стал другим — в нем больше не было мольбы, только холодный расчет. Он подошел к маленькому зеркалу, висящему на стене, и стер слезы. Разбитая щека затянулась некрасивым шрамом, но сейчас это не имело значения. — Ты хотел зверя, Чонгук? — прошептал он своему отражению. — Ты его получишь. Но ты не сможешь меня удержать. Чимин подошел к тяжелой решетчатой двери и постучал — не робко, как раньше, а настойчиво. Через несколько секунд послышались шаги. У двери появился молодой охранник, который всегда старался не смотреть Чимину в глаза, когда приносил воду. — Эй... — Чимин опустился на колени прямо перед решеткой, но на этот раз его поза не была покорной. Он медленно провел рукой по своим бедрам, задирая край разорванной рубашки и глядя на мужчину снизу вверх из-под ресниц. — Мне здесь так одиноко. Чонгук берет то, что хочет, но он никогда не спрашивает, чего хочу я. Охранник сглотнул, его взгляд невольно опустился на изгибы тела омеги. В тюрьме, где пахло только потом и сталью, Чимин, даже изможденный, казался запретным плодом. — Мне нельзя... Господин Чон убьет меня, — пробормотал он, но не отошел. — Он не узнает, — голос Чимина стал бархатным, в нем зазвучали нотки искушения. — Ты ведь видишь, как он со мной обращается. Помоги мне выбраться из этой камеры всего на час... я отблагодарю тебя так, как Чонгуку и не снилось. У тебя ведь есть ключи, правда? Чимин протянул руку через прутья и коснулся пальцев охранника, мягко поглаживая их. Он чувствовал, как тот колеблется. Слабость других станет его силой. Чимин больше не будет плакать и ждать милости — он начнет свою игру, и первым шагом в ней будет побег из этой клетки, чего бы ему это ни стоило. Чонгук думал, что сломал его, но он лишь научил его выживать любыми способами. Охранник тяжело дышал, его взгляд метался от лица Чимина к связке ключей на поясе. В этой части тюрьмы камеры не просматривались — Чонгук сам настоял на конфиденциальности, чтобы никто не видел его расправ над омегой. И теперь эта таинственность обернулась против него. — Я... я могу вывести тебя в технический коридор, — прошептал охранник, воровато оглядываясь. — Но если Чон узнает... — Он занят своей «королевской» жизнью в блоке, — Чимин подался вперед, прижимаясь грудью к холодным прутьям, его голос стал почти гипнотическим. — Открой, и я сделаю так, что ты забудешь о страхе. Лязг ключа в замочной скважине прозвучал для Чимина как триумфальный марш. Дверь, которая была его приговором два месяца, со скрипом поддалась. Как только он переступил порог, он почувствовал прилив адреналина. Боль в теле никуда не ушла, но ярость действовала как лучшее обезболивающее. Охранник схватил его за локоть и быстро повел по темному, пахнущему плесенью переходу. Как только они оказались в тесном помещении каптерки, мужчина прижал Чимина к стене, жадно хватая его за талию. — Ты обещал... — выдохнул он, впиваясь в шею омеги. Чимин закрыл глаза, сдерживая тошноту. «Это просто цена», — повторял он себе. Но он не собирался по-настоящему отдаваться. Когда охранник на мгновение отвлекся, пытаясь расстегнуть ремень, Чимин заметил на полке тяжелую металлическую деталь от стеллажа. Секундное движение — и резкий удар пришелся мужчине прямо в висок. Охранник охнул и обмяк, сползая по стене. Чимин стоял над ним, тяжело дыша, сжимая в руке холодный металл. Его руки тряслись, но в душе было странное спокойствие. Он быстро обыскал бессознательное тело, забирая ключи, пропуск и карту-схему тюрьмы. Переодевшись в куртку охранника, Чимин натянул капюшон пониже, скрывая шрам на щеке. Чимин двигался вдоль темных коридоров, словно тень. Охранник, одурманенный обещаниями и мимолетной лаской, остался позади, а в руках Чимина теперь была заветная ключ-карта. Свобода была так близко, буквально в паре поворотов, но внезапный звук знакомого голоса заставил его замереть у массивной дубовой двери с надписью «VIP». Дверь была приоткрыта лишь на узкую щель. Чимин, затаив дыхание, заглянул внутрь, ожидая увидеть что угодно, но только не это. Комната была залита мягким светом, и первое, что бросилось в глаза — стены. Они были буквально обклеены его фотографиями. Там были наброски из университета, случайные снимки из их маленькой квартиры, даже те кадры, которые Чимин считал давно утерянными. Весь этот зал был алтарем, посвященным ему. В центре комнаты, на широком диване, Чонгук яростно и грубо брал какую-то девушку. Она была лишь бледной тенью, инструментом для снятия напряжения. Но то, что услышал Чимин, заставило его сердце пропустить удар. — Чимин... Чимин-а... — Чонгук стонал его имя с такой невыносимой болью и жаждой, будто умирал без этого имени на губах. Каждый его толчок, каждое движение было пропитано отчаянием. Девушка под ним тихо плакала, ее лицо было искажено не от удовольствия, а от страха и обиды. — Он опять... — всхлипнула она, пытаясь отвернуться. — Он всегда видит только его. Он так груб со мной из-за этой омеги... из-за этого Чимина. Он ненавидит его, но не может перестать дышать им. Чимин стоял, прижавшись спиной к холодной стене коридора. Его трясло. Он понял: Чонгук не просто издевался над ним все эти два месяца. Чонгук сам запер себя в этой тюрьме вместе с ним. Его одержимость не прошла — она мутировала в нечто чудовищное, заставляя его искать образ Чимина в каждой встречной, сжигая всё вокруг своей ненавистью, которая на самом деле была извращенной, больной любовью. Чонгук звал его, трахая другую. Он окружил себя его лицами, пока оригинал гнил в камере в нескольких этажах ниже. Чимин сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Сейчас был его шанс уйти, исчезнуть навсегда из этого безумия. Но увидеть эту комнату, услышать свой стон из уст того, кто его уничтожал, значило понять — они оба связаны одной цепью, и просто так эта история не закончится. — Ты монстр, Чонгук, — прошептал Чимин, глядя в сторону выхода. — Но ты мой монстр. Свобода была на расстоянии вытянутой руки. Холодный ночной воздух уже коснулся лица Чимина через приоткрытую дверь черного хода, но в следующую секунду мир перевернулся. Мощная рука вцепилась в его плечо, как стальной капкан, и рванула назад с такой силой, что Чимин едва не вывихнул сустав. — Собрался куда-то, шлюха? — голос Чонгука, пропитанный яростью и тяжелым запахом недавнего секса, ударил в спину. Чонгук не стал слушать оправданий. Он перехватил Чимина за предплечья, заламывая их за спину, и поволок его обратно по темным коридорам тюрьмы. Чимин шипел от боли, его ноги цеплялись за неровности пола, а кости, казалось, вот-вот треснут под этим беспощадным хватом. — Отпусти! Мне больно! — вскрикнул Чимин, извиваясь в его руках. — Не смей меня трогать своими грязными руками! Я видел тебя там, в комнате! Я всё видел! Чонгук на мгновение замер, его хватка стала еще жестче, а в глазах полыхнуло нечто безумное. Он встряхнул Чимина, как тряпичную куклу, и потащил дальше, с грохотом вваливаясь в ту самую одиночную камеру. — Видел? — прорычал Чонгук, швыряя его на койку. — Значит, ты знаешь, что я делаю с теми, кто пытается заменить тебя. Но никто не может, Чимин. Никто не может быть таким же лживым и прекрасным, как ты. — Я проклинаю тебя! — Чимин забился в истерике, слезы градом катились по его исхудалому лицу. — Будь ты проклят со своей одержимостью! Иди к моей сестре, иди к той девке, трахай их всех до смерти, но оставь меня в покое! С меня хватит! Я больше не буду это терпеть! Чимин сорвался на крик, ударяя кулаками по груди Чонгука, не заботясь о последствиях. — Ты монстр! Слышишь? Монстр! Нет больше того Чонгука, которого я любил! Тот Чонгук никогда бы не заставил меня так страдать! Ты просто зверь, который хочет владеть вещью! Чонгук перехватил его руки, прижимая их над головой Чимина, и навис сверху, тяжело дыша. Его лицо было в нескольких сантиметрах, и в этом взгляде Чимин увидел страшную правду: Чонгук знал, что он монстр, и наслаждался этим. — Того Чонгука ты сам убил, когда предавал меня, — прошептал он, и в его голосе послышалась пугающая нежность. — Теперь у тебя есть только я. И ты будешь терпеть всё. Каждую секунду, каждый мой толчок, каждый мой вздох. Потому что ты — моя единственная доза, Чимин. И я никогда не дам тебе уйти. Он навалился всем телом, заглушая проклятия Чимина грубым, властным поцелуем, в котором чувствовался вкус крови и окончательного, бесповоротного краха обеих душ. Чимин зашелся в истеричном, хриплом смехе, отталкивая Чонгука в грудь. Его трясло от ярости, а в глазах горел опасный, лихорадочный блеск. — Что, не натрахался там в своей вип-комнате? — выплюнул Чимин, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Иди обратно! Иди к той шлюхе, которая стонет под тобой, пока ты бредишь моим именем! Ей ведь так нужно твое внимание, а мне от тебя только тошно! Чонгук резко сократил расстояние, впечатывая Чимина спиной в стену так, что из того выбило дух. Он схватил его за горло, не сжимая, но заставляя чувствовать всю тяжесть своей ладони. — Не смей сравнивать её с собой, — прорычал Чонгук, и его вены на шее вздулись от напряжения. — Ты — мой личный заключенный. Моя личная шлюха. До твоего уровня никому из них не достичь, Чимин-а. Ты ведь у нас профессионал: столько лет строить из себя святого, а потом лечь под каждого, кто предложит цену повыше. Чимин замер на секунду, а потом его губы растянулись в наглой, вызывающей улыбке. Он подался вперед, почти касаясь носом носа Чонгука, и в его взгляде не осталось ни капли страха. — О, ты абсолютно прав, Чонгук-и, — прошептал он, и этот шепот был острее ножа. — Я наконец-то принял твою правду. Зачем ограничиваться тобой одним? Я спал с Хисыном, и знаешь, он был куда щедрее на ласки. Я спал с твоим драгоценным Юнги — помнишь, как ты бесился, когда он просто смотрел на меня в универе? Так вот, он не просто смотрел. Глаза Чонгука потемнели, челюсть сжалась до скрипа, но Чимин только разогнался, наслаждаясь тем, как по лицу альфы разливается мертвенная бледность. — Думаешь, охранники приносят мне еду просто так? — Чимин нагло рассмеялся прямо ему в лицо. — Я переспал с ними со всеми. А твой личный охранник, который приставлен следить за дверью? Мы закончили всего полчаса назад, прямо перед тем, как ты поймал меня у выхода. Он был таким... голодным до меня. — Ты лжешь! — взревел Чонгук, замахиваясь, но вовремя останавливая кулак в сантиметре от лица Чимина. — Ты не мог... ты просто хочешь меня выбесить! — Почему же? — Чимин вызывающе выставил подбородок, глядя на Чонгука с нескрываемым торжеством. — Ты ведь сам два месяца клеймил меня этим словом. Ты так старательно вбивал мне в голову, что я шлюха, что я решил — хватит сопротивляться. Я просто сделал свое прозвище реальностью. Тебе ведь нравятся плохие мальчики, Чонгук? Ну так посмотри на меня. Я — именно то чудовище, которое ты так хотел во мне видеть. Чонгук задыхался от ярости, его руки дрожали. Он хотел уничтожить Чимина за эти слова, но одновременно с этим его охватила безумная, черная ревность, которая выжигала всё изнутри. Он понимал, что Чимин бьет по самому больному, превращая их общую историю в пепел, и от этого хотелось разрушить весь этот чертов мир. — Спасибо тебе, Чонгук-и, — Чимин произнес это с пугающим спокойствием, хотя его губы мелко дрожали. — Спасибо, что наконец открыл мне глаза на то, кто я есть на самом деле. Столько лет зря прожито в попытках быть «достойным», когда можно было просто получать удовольствие. С этими словами Чимин, не отрывая взгляда от обезумевших глаз Чонгука, начал медленно стягивать с плеч рубашку. Его движения были вызывающими, почти механическими. — Что ты делаешь?.. — прохрипел Чонгук, делая шаг назад, будто его ударили. — Как что? Раз я шлюха, значит, пора отрабатывать статус, — Чимин швырнул одежду на пол и глубоко вдохнул, прежде чем сорваться на крик, обращенный к коридору. — Эй! Кто там на посту?! Заходите все! Сегодня праздник! Пятеро, десять — мне плевать! Чонгук, ты ведь посмотришь? Тебе же нравится зрелище! — Заткнись! Чимин, замолчи немедленно! — Чонгук рванулся к нему, но Чимин лишь громче закричал, звякая цепями у входа. — Сюда! Идите сюда! — Чимин смеялся, и в этом смехе было больше боли, чем радости. — Покажем нашему «королю», на что способна его омега! Ярость Чонгука достигла предела, но это была не та ярость, что заставляет бить. Это был животный, первобытный страх потерять последнее, что связывало его с реальностью. Он сорвал со своей кровати тяжелый шерстяной плед и в один прыжок настиг Чимина. Он с силой обхватил его со спины, буквально заматывая в плотную ткань, как в кокон, подавляя его сопротивление своим весом. Чонгук повалил его на койку, прижимая сверху, и закрыл ему рот ладонью, заглушая крики. — Перестань... — голос Чонгука сорвался на болезненный шепот. — Перестань быть этим чертовым актером! Хватит ломать комедию, чтобы ранить меня еще сильнее! Ты думаешь, я поверю? Думаешь, я не знаю тебя? — Пусти... — мычал Чимин под его рукой, пытаясь вырваться из плена пледа. — Ты не шлюха, Чимин! Ты мой! Слышишь? — Чонгук уткнулся лбом в его плечо, тяжело и часто дыша. — Ты делаешь это только для того, чтобы уничтожить меня. Ты мстишь мне за каждый день в этой камере. Но я не дам тебе превратиться в то, что ты сейчас изображаешь. Я не позволю тебе разрушить себя окончательно, даже если для этого мне придется приковать тебя к себе навечно. Чонгук сжимал его так крепко, будто пытался срастись с ним кожей, пряча Чимина от всего мира и от его собственного безумия. Тяжелые шаги охранников гулко отозвались в коридоре, и в дверном проеме показались несколько мужчин. Они переглядывались, привлеченные криками Чимина, в их глазах читалось грязное любопытство и готовность подчиниться самому порочному приказу. — Господин Чон? Вы звали? Мы пришли... — начал один из них, жадно всматриваясь в очертания тела под пледом. Чонгук вскочил на ноги, словно раненый зверь, загораживая собой Чимина. Его лицо исказилось в такой демонической ярости, что охранники инстинктивно отпрянули назад. — Вон! — взревел Чонгук, и его голос содрогнул стены камеры. — Пошли вон отсюда! Чтобы вы забыли дорогу к этой двери! Если я еще раз увижу, что кто-то из вас хотя бы посмотрел в сторону моей омеги, если узнаю, что вы фантазировали о нем в своих гнилых головах — я лично вырву вам глаза! Никто не смеет его трогать! Он МОЙ! Охранники, бледные от ужаса, попятились и буквально выбежали из коридора. Гулкий хлопок тяжелой двери отрезал камеру от остального мира. Чонгук тяжело дышал, его сердце колотилось о ребра, как безумное. Он обернулся к койке, чтобы продолжить спор, чтобы вытрясти из Чимина эти страшные слова о других мужчинах, но его крик застрял в горле. Чимин лежал неподвижно. Его лицо, до этого пылавшее лихорадочным румянцем, стало мертвенно-бледным. Напряжение последних месяцев, побои, голод, а теперь и эта страшная истерика окончательно сломили его тело. Сознание просто отключилось, не выдержав запредельной боли. — Чимин? — Чонгук бросился к нему, падая на колени. — Эй, малыш, это не смешно. Хватит... Я понял, ты победил, слышишь? Ты ранил меня, ты уничтожил меня своими словами. Только открой глаза. Он дрожащими пальцами вцепился в тонкое запястье омеги, отчаянно ища пульс. Слабый, едва ощутимый толчок под кожей заставил его сердце на секунду замереть. Чонгук прижал обмякшее тело Чимина к себе, укутывая его в плед, и начал покрывать его лицо, лоб и холодные губы судорожными поцелуями. — Чимин-а, пожалуйста... дыши. Малыш, вернись ко мне... — И тут Чонгук, который за два месяца тюрьмы не проронил ни слезинки, который убивал и калечил без тени сомнения, впервые зарыдал. Крупные, горячие слезы падали на бледные щеки Чимина. — Я не монстр... я всё еще твой Гук-и... Пожалуйста, не уходи! Осознание того, что он своими руками довел единственного любимого человека до этого состояния, ударило его под дых. Чонгук вскочил, подхватывая Чимина на руки, и закричал так громко, что сорвал голос: — Врача! Сюда, живо! Если он умрет, я здесь всех сожгу! Врача! Он прижимал Чимина к своей груди, пытаясь согреть его своим теплом, и шептал в беспамятстве: «Я не отдам тебя... даже смерти не отдам... прости меня, только живи».

***

Тэхён вошел в камеру, пропахшую солью слез и тяжелым отчаянием, и замер. Он никогда не видел Чонгука таким — раздавленным, стоящим на коленях, судорожно сжимающим безжизненную руку Чимина, будто пытаясь перелить в него собственную жизнь. Тэхён медленно подошел, проверил зрачки Чимина и приложил стетоскоп к его груди. Тишина в камере казалась оглушительной. — Ты довел его, Гук, — тихо сказал Тэхён, убирая прибор. — Организм просто сдался. Слишком много стресса, слишком много боли. Сердце не железное, оно просто выключилось, чтобы он не чувствовал того, что ты с ним делаешь. — Замолчи! — Чонгук вскинул на друга безумный взгляд, в котором плескалась ненависть вперемешку с мольбой. — Чимин жив! Слышишь? Моя омега жива! Он просто спит... он просто устал от моих слов... Скажи ему, чтобы он проснулся! Тэхён горько усмехнулся, выпрямляясь и складывая руки на груди. Он смотрел на друга с неприкрытым презрением. — Почему ты злишься, Чон? Разве не этого ты хотел два месяца назад? — голос Тэхёна стал жестким. — Ты же мечтал сломать его. Ты хотел уничтожить его морально, растоптать его достоинство, превратить в тень. Поздравляю, ты добился успеха. Иди празднуй. Зови охрану, открывай шампанское. — Тэхён, хватит... — прохрипел Чонгук, прижимая ладонь Чимина к своим губам. — Нет, не хватит! — Тэхён повысил голос. — Иди к своей Ноа. Иди к тем девкам из VIP-зала. Разве не ты сам орал на каждом углу, что они лучше? Что они «честнее» и «горячее», чем этот «предатель»? Ты же сам убеждал всех и себя, что Чимин — ничто. Ну вот, теперь он — ничто. Просто тело, которое больше тебя не слышит. Ты же этого хотел? Чтобы он перестал бороться? — Я не хотел, чтобы он умирал! — закричал Чонгук, и его крик перешел в надрывный стон. — А какая разница, дышит он или нет, если ты уже убил в нем всё, что делало его Чимином? — Тэхён достал шприц с препаратом и резко вогнал иглу в вену омеги. — Я введу стимуляторы, но если он очнется и увидит твое лицо, я не уверен, что его сердце не остановится снова — на этот раз от ужаса. Ты стал его главным кошмаром, Чонгук. И никакая медицина это не вылечит. Чонгук зажмурился, вжимаясь лицом в край койки. Каждое слово Тэхёна было правдой, которая медленно и мучительно добивала его самого. Он смотрел на бледное, почти прозрачное лицо Чимина и понимал: он победил в этой войне, но ценой победы стала его собственная душа.

***

Прошло пять мучительных часов, в течение которых Чонгук не отходил от койки ни на шаг. Он сидел на полу, уткнувшись лицом в ладонь Чимина, и стоило пальцам омеги едва заметно дрогнуть, как альфа подорвался, покрывая его руки, плечи и лицо сотнями исступленных поцелуев. Он целовал каждую клеточку его кожи, будто пытаясь своим дыханием затянуть невидимые раны. — Чимин... Мини... пожалуйста, — шептал он, когда веки омеги наконец дрогнули и приоткрылись, обнажая затуманенный, полный боли взгляд. Чимин открыл глаза, но в них не было радости — только бесконечная усталость и застывший страх. Он попытался отстраниться, но сил не было. Тэхён, стоявший у окна, тяжело вздохнул и подошел ближе, держа в руках результаты экспресс-анализа крови. — Хватит его трясти, Чонгук, — голос Тэхёна был сухим и безжизненным. — Ему нужен абсолютный покой. И теперь я знаю, почему его организм так резко «выключился». Чимин слабо повернул голову к врачу, а Чонгук замер, боясь услышать о неизлечимой болезни. — Чимин беременный, — четко произнес Тэхён, глядя прямо в глаза другу. — Это плод дал о себе знать. Организм бросил все ресурсы на сохранение новой жизни, поэтому Чимин и впал в такое состояние. Стресс, голод и... твои издевательства почти убили их обоих. В камере повисла мертвая тишина. Чимин вздрогнул, его рука непроизвольно легла на живот, а в глазах отразился дикий, первобытный шок. Он носил ребенка от человека, который превратил его жизнь в ад. Чонгук побледнел так, будто из него выкачали всю кровь. Его руки, только что целовавшие Чимина, задрожали и бессильно упали. — Беременный?.. — голос Чонгука надломился. Он посмотрел на Чимина, на его исхудавшее тело, которое он безжалостно использовал все эти месяцы. — Тэхён... какой срок? Сколько недель? Чонгук задал этот вопрос с ужасом, понимая, что ответ станет его окончательным приговором. Он хотел знать, сколько именно недель он мучил свой единственный смысл жизни, пока тот носил в себе его продолжение. — Семь недель, — отрезал Тэхён. — Почти два месяца, Чонгук. Почти всё то время, что он находится здесь, в этом подвале. Чонгук отпрянул от койки, словно от удара током. Семь недель. Он насиловал его, унижал, держал в холоде и заставлял смотреть на пепел его мечты — и всё это время Чимин был не один. Он мучил не только своего омегу, но и собственного ребенка. — О боже... — Чонгук закрыл лицо руками, и из его груди вырвался животный, полный боли стон. — Что я наделал... Чимин-а, что я с нами сделал... Чимин издал короткий, сухой смешок, который прозвучал страшнее любого крика. Он посмотрел на свой живот, а потом перевел пустой, лишенный тепла взгляд на Тэхёна. — Доктор, а вы уверены, что отец — он? — Чимин кивнул в сторону дрожащего Чонгука. — Я ведь шлюха, забыли? Общие возможности забеременеть есть от всех сразу. Может, это ребенок того охранника? Или одного из тех пятерых, которых я звал? Шлюхи ведь не выбирают, от кого носить. — Замолчи! — Чонгук сорвался на крик, падая на колени перед кроватью. — Замолчи, Чимин, умоляю! Перестань наказывать мою душу, я и так в аду! Ты ни с кем не спал! Ни один человек в этой тюрьме не коснулся тебя пальцем, кроме меня! Тот поцелуй с Хисыном... я знаю, что это была ложь, чтобы задеть меня! Я всё знаю! Чонгук схватил Чимина за руку, пытаясь заглянуть в его мертвые глаза. — В этой камере был только я! Я следил за тобой каждую секунду! — голос Чонгука дрожал от ярости и отчаяния. — Тот охранник, про которого ты врал... я уже убил его. Я забил его до смерти сразу после того, как затащил тебя сюда, потому что он посмел домогаться тебя, пока я не видел. Я не оставлю в живых никого, кто хотя бы в мыслях тронет мою омегу! Слышишь? Ребенок мой! Он не может быть ничьим больше! Чимин нагло, с вызовом улыбнулся Тэхёну, полностью игнорируя истерику Чонгука. В этой улыбке не было жизни — только ядовитое желание уничтожить Чонгука морально, так же, как тот уничтожал его физически. — Слышите, доктор Ким? — прошептал Чимин. — Наш «король» так боится быть рогоносцем. Но разве шлюха может принадлежать одному? Я ведь так старался соответствовать званию, которое он мне дал. Если я шлюха, значит, этот ребенок — просто ошибка производства. Общая ошибка. — Чимин, хватит... — Тэхён с сочувствием и ужасом смотрел на омегу, понимая, что тот окончательно перешел черту, за которой начинается безумие. — Нет, не хватит! — Чимин резко повернулся к Чонгуку, и его лицо исказилось в гримасе ненависти. — Ты два месяца вбивал в меня, что я грязь! Ты сжег мой диплом, мою мечту, мою личность! Ты хотел, чтобы я стал шлюхой? Поздравляю! Я стал ею. А теперь не смей требовать от шлюхи верности и «твоих» детей. Я не знаю, чей это плод, и я его ненавижу так же сильно, как ненавижу тебя! — Я хочу сделать аборт. Прямо сейчас. Эта ошибка мне не нужна... шлюхи не рожают наследников, они просто избавляются от последствий. Я не буду носить в себе ничего, что связано с этим местом и с тобой! Эти слова стали последней каплей. В глазах Чонгука что-то окончательно перемкнуло. Тот растерянный, плачущий парень исчез, и на его место вернулся хищник — властный, темный и непоколебимый. Но на этот раз его ярость была направлена не на уничтожение Чимина, а на его удержание любой ценой. — Заткнись! — Чонгук резко перехватил предплечья Чимина, сжимая их так сильно, что омега вскрикнул. — Ты родишь этого ребенка. Даже если мне придется приковать тебя к этой кровати на все девять месяцев. Ты родишь его здесь или в самом дорогом замке мира, но ты это сделаешь. Он рывком притянул Чимина к себе, заставляя смотреть прямо в свои глаза, в которых полыхало безумное собственничество. — И чтобы я больше никогда не слышал этого слова! — прорычал Чонгук. — Ты никогда не был шлюхой. Ты — Чон Чимин. Мой официальный омега. Моя жизнь, которую я сам едва не просрал. Те твари в VIP-комнате, Ноа... они никто. Пустое место, пыль под моими ногами. Я использовал их, чтобы заглушить боль, но они исчезнут сегодня же. Я сотру их из памяти, из этого города, из этого мира. Чонгук внезапно сменил хватку и сгреб Чимина в охапку, прижимая к своей груди так сильно, будто пытался спрятать его внутри себя. Он зарылся лицом в шею омеги, вдыхая его запах, смешанный с запахом больницы и слез. — Ты мой, Чимин-а... Слышишь? Только мой. И ребенок мой. Я не дам тебе причинить себе вред. Я буду ненавидеть себя до конца дней, я буду гореть в аду за каждую твою слезу, но я тебя не отпущу. Чимин замер в его руках. Весь тот напускной холод, вся та наглая маска, которую он нацепил, чтобы защититься, рухнула. Он вдруг почувствовал себя таким маленьким и истощенным. Вцепляясь пальцами в плечи Чонгука, он зашелся в рыданиях — искренних, надрывных, очищающих. Это были слезы не шлюхи и не заключенного. Это были слезы сломленного омеги, который, несмотря на всю причиненную боль, всё еще был крепко привязан невидимой нитью к своему мучителю. Чонгук укачивал его, как самое драгоценное сокровище, шепча клятвы, которые теперь собирался исполнить кровью: больше ни одна душа не посмеет даже помыслить о Чимине дурно, и сам он больше никогда не позволит Чимину усомниться в том, чьим сердцем он владеет. Чимин рыдал навзрыд, утыкаясь в плечо Чонгука, и его тело содрогалось от каждого всхлипа. Это была не просто истерика — это выходила вся боль последних месяцев, всё то унижение, которое он пытался превратить в броню. — Я ненавижу тебя... — захлебываясь слезами, шептал Чимин, колотя кулаками по спине альфы. — Я так сильно тебя ненавижу за то, что ты заставил меня стать таким... За то, что я почти поверил, что я грязь... — Знаю, маленький, знаю, — Чонгук не разжимал рук, принимая каждый удар как заслуженную кару. — Ненавидь меня. Выплесни всё. Но я больше не позволю тебе так о себе говорить. Ты — самое чистое, что было в моей жизни, и я был слепцом, когда позволил гневу взять верх. Чонгук отстранился лишь на мгновение, чтобы взять лицо Чимина в свои ладони. Его большие пальцы бережно стирали слезы, обходя шрам на щеке. — Тэхён! — Чонгук не оборачиваясь позвал друга, стоявшего в тени. — Подготовь всё. Мы уезжаем из этого подвала сегодня же. В мой дом. И поставь охрану на каждый метр. Если Ноа или кто-то из тех... — он запнулся, — ...из прошлого появится в радиусе километра — стрелять без предупреждения. — Гук, ты уверен, что он готов к перевозке? — Тэхён с сомнением посмотрел на Чимина. — Я буду нести его на руках, если потребуется, — отрезал Чонгук. Он снова перевел взгляд на омегу, и в его глазах больше не было льда, только пугающая, фанатичная преданность. — Чимин-а, посмотри на меня. С этого момента никто не назовет тебя заключенным. Ты возвращаешься домой. У тебя будет всё: лучшие врачи, краски, холсты... Я построю тебе новую Эйфелеву башню прямо в саду, если захочешь. Только не смей больше говорить об аборте. Этот ребенок — наш единственный шанс на искупление. Чимин поднял на него покрасневшие, опухшие от слез глаза. — Ты думаешь, можно просто сжечь документы, а потом купить мне новую жизнь? — его голос был тихим, лишенным прежней злобы, но полным безграничной печали. — Ты сломал меня, Чонгук. Внутри меня всё выжжено, как те бумаги на полу. — Тогда я стану твоим архитектором, — прошептал Чонгук, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Я буду строить тебя заново, по кирпичику. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь. Я буду твоим зверем на привязи, твоим псом, твоей тенью. Только не закрывайся от меня. Он осторожно спустил ладонь к животу Чимина, едва касаясь его через ткань, словно боясь спугнуть зародившуюся жизнь. Чимин не оттолкнул его руку на этот раз, но и не накрыл своей. Он просто закрыл глаза, позволяя Чонгуку укутать его в плед и поднять на руки. Тюремные двери распахнулись, и на этот раз Чонгук выносил его не как добычу, а как величайшую святыню, клянясь самому себе, что теперь весь мир будет лежать у ног Чимина, лишь бы тот когда-нибудь снова смог улыбнуться — не нагло и больно, а так, как раньше. Чонгук нес его по длинным коридорам тюрьмы, и каждый встречный охранник вжимался в стену, опуская голову. Весь блок знал: зверь сорвался с цепи, но теперь его ярость сменилась ледяным, смертоносным покровительством. Чимин висел в его руках безвольно, уткнувшись носом в изгиб шеи альфы, вдыхая его запах, который теперь вызывал одновременно и тошноту, и необъяснимое чувство защищенности. Когда они вышли на парковку, ночной воздух ударил в легкие. Чонгук осторожно усадил Чимина на заднее сиденье своего бронированного внедорожника, сам сел рядом и накрыл его ноги вторым, теплым одеялом. — Чонгук... — тихо позвал Чимин, не открывая глаз. — Зачем тебе это? Ты же ненавидел меня еще утром. Ты же хотел видеть, как я ползаю в ногах. Чонгук сжал его ладонь, переплетая свои пальцы с его — тонкими и ледяными. — Потому что я дурак, Чимин-а. Потому что я пытался убить в себе любовь, выжигая её ненавистью, но в итоге чуть не убил нас обоих. Я думал, что если сделаю тебе больно, мне станет легче. Но каждый раз, когда ты плакал, я умирал вместе с тобой. Просто я слишком гордый, чтобы признать это раньше. Он поднес руку Чимина к губам и прижался к костяшкам пальцев долгим поцелуем. — Теперь всё будет по-другому. Я уже отдал приказ: твою сестру вышлют из страны в течение часа. Она больше не получит от меня ни цента и никогда не приблизится к тебе. А тот диплом... — Чонгук замялся. — Я восстановлю его. Я подниму все связи, куплю этот чертов университет, если надо, но у тебя будут все документы. Ты поедешь учиться, когда родишь. Я сам буду сидеть с ребенком, пока ты будешь в Париже. Чимин горько усмехнулся, глядя в окно на проплывающие огни ночного города. — Ты думаешь, я смогу оставить ребенка с тобой? После всего? Я боюсь тебя, Чонгук. Каждую секунду, когда ты рядом, я жду удара. Чонгук замер. Эти слова ударили его больнее, чем любая пуля. Он медленно опустился на пол машины, прямо у ног Чимина, кладя голову ему на колени. — Тогда я буду ждать. Буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы ты перестал вздрагивать от моего голоса. Я не прошу прощения сейчас — я знаю, что его нельзя заслужить словами. Но этот ребенок... он не ошибка. Он — наш шанс начать всё с чистого листа. Пожалуйста, просто дай мне шанс доказать, что я могу быть отцом, которого он заслуживает. И альфой, который будет тебя боготворить. Чимин не ответил, но его пальцы, почти неосознанно, слабо коснулись черных волос Чонгука. Это не было прощением, но это было первым шагом прочь из того ада, который они сами себе создали. Машина плавно тронулась, увозя их в новую жизнь, где старые шрамы еще долго будут кровоточить, но где под сердцем Чимина уже билось маленькое, общее будущее.

***

Чонгук не стал ждать. Тем же вечером частный самолет поднялся в небо, унося их прочь от серого бетона тюрьмы и душных воспоминаний Кореи. Париж встретил их мягким светом огней и ароматом дождя. Чонгук купил поместье в пригороде, окруженное садом, где не было ни решеток, ни камер — только свобода и тишина, которую Чимин так долго не слышал. Он буквально завалил Чимина всем, о чем тот когда-то мечтал: лучшими кистями, редкими пигментами, шелковыми одеждами. Но сам Чонгук оставался тенью. Он входил в комнату омеги только с разрешения, присаживался на край кресла и часами смотрел, как Чимин просто дышит, глядя в окно на Эйфелеву башню. — Я знаю, что это не искупить, — прошептал Чонгук однажды вечером, опускаясь на колени перед Чимином, который сидел на террасе. — Ты можешь забрать всё это. Мои счета, этот дом, мою жизнь. Я буду просить прощения каждый день до своего последнего вздоха, хотя понимаю: то, что я сотворил в той камере, непростительно. Чонгук осторожно взял руки Чимина в свои и прижался к ним губами. Его плечи дрожали. — Я виноват во всём. В каждой твоей слезе, в каждом шраме. Прости меня, если сможешь... хотя бы ради того, кто сейчас растет внутри тебя. Чимин долго молчал, глядя на то то, как заходит солнце. Его лицо немного округлилось, вернулись краски, но взгляд оставался глубоким и печальным. Он медленно убрал руки и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Ты всё еще думаешь об этом, верно? — тихо спросил Чимин. — Твои глаза... в них до сих пор вспыхивает та черная искра, когда ты вспоминаешь Хисына. Ты всё еще злишься из-за того поцелуя. Тебя это грызет даже здесь, в Париже. Чонгук замер. Он хотел солгать, хотел сказать, что ему плевать, но под пронзительным взглядом Чимина не смог. — Да, — выдохнул он, сжимая кулаки на своих бедрах. — Я ненавижу мысль о том, что он касался тебя. Я схожу с ума, когда представляю, что ты мог смотреть на него так же, как когда-то на меня. Это ревность, Чимин. Она больная, она уродливая, и она — часть того монстра, который запер тебя в тюрьме. Я пытаюсь её задушить, но... — Тот поцелуй был единственным способом спасти тебя от тюрьмы тогда, — перебил его Чимин, и его голос окреп. — Я сделал это, чтобы его отец отозвал обвинения против тебя. Я отдал ему этот несчастный поцелуй, чтобы ты был на свободе. А ты... ты в благодарность запер в клетку меня. Чонгук закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Правда была слишком горькой: Чимин пожертвовал своей гордостью ради него, а Чонгук превратил этот подвиг в повод для пыток. — Я ничтожество, — прохрипел Чонгук. — Я не стою даже тени твоей любви. Чимин вздохнул и впервые за долгое время сам коснулся волос Чонгука. — Мы оба в аду, Гук-и. Ты — в аду своей ревности, а я — в аду своих воспоминаний. Если хочешь, чтобы наш ребенок не родился в этом пламени, тебе придется убить в себе этого собственника. Иначе Париж станет для нас просто еще одной красивой камерой. Чонгук прижался лицом к коленям Чимина, плача беззвучно и горько. Он понял: прощение — это не слова и не подарки. Это долгий путь исцеления, который им придется пройти вдвоем, шаг за шагом, отпуская прошлое, которое чуть не погубило их обоих.

***

Чонгук вернулся в дом спустя несколько часов. Его походка была тяжелой, а взгляд — пугающе ясным. В руках он сжимал папку с документами и записи с камер пятимесячной давности, которые его люди по крупицам восстанавливали всё это время. Он вошел в гостиную, где Чимин сидел у камина, и молча положил бумаги перед ним. — Я всё узнал, — голос Чонгука вибрировал от сдерживаемой ярости, но теперь эта ярость была направлена не на Чимина. — Я узнал про тот день. Про то, как твоя мать ударила тебя по лицу за то, что ты пытался защитить меня. Про твоего отца... я видел записи, Чимин. Я видел, как он поднял на тебя руку. Чонгук опустился на пол перед креслом Чимина, его руки дрожали от осознания того, какую цену Чимин заплатил за его свободу. — Ты прошел через этот ад ради меня, а я стал тем, кто добавил тебе боли. Ты спасал меня от тюрьмы, пока твоя семья топтала твою гордость. Чимин молча смотрел на бумаги, и его пальцы невольно коснулись щеки, которая до сих пор помнила холод родительских ладоней. — Хисын очнулся, — продолжал Чонгук, и его голос стал ледяным. — Он жив. И он уже начал искать тебя. Он думает, что может вернуть то, что никогда ему не принадлежало. А Ноа... — Чонгук горько усмехнулся. — Она пыталась. Каждый день она лезла в мою постель, плела интриги, шептала мне грязь о тебе. Но я никогда не касался её, Чимин. Все те слова в камере... про крики удовольствия... это была ложь. Я хотел выжечь в тебе любовь ко мне, потому что думал, что ты меня предал. Я трахал пустоту и тишину, представляя тебя, но к ней я даже не прикоснулся. Это было лишь оружие, чтобы ранить тебя посильнее. Чонгук взял руки Чимина в свои, и в его глазах вспыхнул огонь настоящей, беспощадной мести. — Моя месть будет страшной, Чимин-а. Не для тебя — для них. Твои родители больше не коснутся тебя даже словом. Я уничтожу их бизнес, их репутацию, их право называться твоей семьей. Хисын... он пожалеет, что вообще открыл глаза. Он узнает, что такое настоящая потеря. А Ноа я выброшу туда, откуда она пришла — в нищету и забвение. Он прижал ладони Чимина к своим губам. — Они все ответят за каждую твою слезу. За каждый синяк. За то, что заставили тебя сомневаться в себе. Я буду твоим щитом, Чимин. Даже если ты меня никогда не простишь, я сделаю этот мир безопасным для тебя и нашего ребенка. Больше никто и никогда не посмеет поднять на тебя руку или голос. Я клянусь тебе в этом своей жизнью. Чимин смотрел на него, и впервые за долгое время в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на облегчение. Монстр внутри Чонгука наконец-то нашел правильную цель, и эта месть была единственным, что могло восстановить справедливость на руинах их прошлого. Когда дыхание Чимина стало ровным и глубоким, Чонгук осторожно укрыл его шелковым одеялом и задержал руку над его животом, едва касаясь тепла своего нерожденного ребенка. В этот момент на его лице не осталось и тени той нежности, что он проявлял мгновение назад. Он вышел из спальни, плотно закрыв дверь, и его взгляд превратился в ледяную сталь. На террасе его ждали люди, одетые в черное. Ночной Париж сиял огнями, но для врагов Чонгука наступала вечная тьма. — Начинайте, — коротко бросил он, прикуривая сигарету. Чонгук не стал тратить пули на родителей Чимина. Он знал, что для них статус и деньги важнее крови. К утру все счета его отца были заморожены по обвинению в многомиллионных махинациях, которые люди Чонгука «нашли» в архивах компании. Те самые руки, что били Чимина, теперь судорожно сжимали повестки в суд. Их вышвырнули из собственного особняка на улицу, оставив в том, что было на них надето. Больше ни один приличный дом Кореи не открыл перед ними двери. Ноа, которая всё еще надеялась занять место рядом с Чонгуком, проснулась от того, что в её квартиру ворвались люди в форме. Все драгоценности, подаренные Чонгуком «для отвода глаз», были изъяты как краденое имущество. Её репутация была уничтожена за час — в сеть слили записи её разговоров, где она насмехалась над Чонгуком и планировала его разорение. Она исчезла из светской хроники навсегда, отправившись в самое захолустье, без гроша в кармане и с клеймом предательницы. Хисын, едва оправившийся, сидел в своем кабинете, когда дверь распахнулась. Чонгук вошел один, без охраны. Он положил на стол перед Хисыном конверт с фотографиями Чимина в Париже — счастливого, спящего в безопасности. — Ты думал, что сможешь вернуть его, потому что он «спас» меня твоим поцелуем? — голос Чонгука звучал как смертный приговор. — Он не тебя спасал. Он спасал нас. А ты был просто инструментом. Чонгук наклонился ниже, и Хисын вжался в кресло от исходящей от альфы жажды крови. — Если ты еще раз произнесешь его имя, или если я узнаю, что ты хотя бы посмотрел в сторону Франции — я сделаю так, что твоя прошлая кома покажется тебе райским отпуском. Ты жив только потому, что Чимин не хочет больше крови. Но моё терпение закончилось. Вернувшись в спальню на рассвете, Чонгук сел в кресло напротив кровати. Он смотрел на спящего Чимина и понимал: мир снаружи теперь чист. Никто больше не напомнит ему о боли, никто не назовет его «шлюхой» и не поднимет руку. Чонгук вытер испачканную в чьей-то крови манжету и прикрыл глаза. Месть была завершена. Теперь начиналась долгая, изнурительная битва за то, чтобы Чимин, проснувшись, смог увидеть в его глазах не только защитника, но и того, кого он когда-то любил больше жизни.

***

Прошло пять лет. Париж превратился для Чимина в город, где он наконец-то научился дышать полной грудью. В его светлой студии на Монмартре всегда пахло масляными красками и свежим печеньем, а в центре его мира теперь был маленький Сону — пятилетний альфа с глазами, в которых плескалась такая же бездонная тьма, как у его отца, но с улыбкой, способной растопить любой лед. Сону бегал по зеленому саду их дома, звонко смеясь и пытаясь поймать солнечных зайчиков. Чимин сидел в плетеном кресле с альбомом для набросков на коленях, наблюдая за сыном. На его запястьях больше не было следов от цепей, но на сердце все еще жили невидимые шрамы, которые иногда ныли к дождю. Чимин знал. Он чувствовал этот взгляд кожей. Каждую неделю у порога появлялись свежие цветы — те самые, которые он любил. На счет Сону регулярно поступали суммы, способные обеспечить его до конца жизни. И когда Сону случайно падал на детской площадке, из тени деревьев всегда готов был броситься человек, чтобы поймать его, но вовремя останавливался, оставаясь невидимым. Чонгук сдержал слово. Он стал тенью. За пять лет он ни разу не подошел близко, ни разу не нарушил границы того мира, который Чимин построил на руинах их боли. Он понимал: его присутствие — это напоминание о подвале, о криках и о том страшном слове, которое он когда-то бросал в лицо любимому. Он не простил себя. И, глядя из окна черного автомобиля на то, как Чимин поправляет панамку Сону, Чонгук знал, что его место здесь — за стеклом, в вечном изгнании. Чимин внезапно поднял голову и посмотрел прямо в сторону тонированной машины, скрытой в тени каштанов. Он не видел лица Чонгука, но знал, что тот там — ловит каждое его движение, каждый вздох их сына. Чимин горько и печально улыбнулся, прижимая ладонь к груди. — Папа, ты чего? — Сону подбежал к нему, протягивая сорванный одуванчик. — Ничего, малыш, — Чимин погладил сына по мягким волосам. — Просто вспомнил кое-кого. Он посмотрел на небо, где медленно плыли облака. В этой жизни прощение было слишком тяжелой ношей. Раны были слишком глубокими, а память — слишком четкой. Но в этой горькой улыбке таилась тихая надежда. Надежда на то, что где-то в другой вселенной, в другой жизни, они встретятся снова. И там не будет тюрем, не будет ревности и предательств. Там Чонгук будет просто парнем, который умеет любить, а Чимин — тем, кто сможет принять эту любовь без страха вздрогнуть от прикосновения. — В следующей жизни, Гук-и, — едва слышно прошептал Чимин. — В следующей жизни мы обязательно попробуем еще раз. А пока... просто береги нас из своей тени. Машина медленно тронулась с места, растворяясь в улицах Парижа. Чонгук уезжал, унося с собой эту мимолетную улыбку как высшую награду, которую он не заслужил, но которую Чимин, в своей бесконечной доброте, всё же ему подарил.