Гвардеец и казачка

      Константин с десяти лет был отправлен в Петроград по рекомендации местного профессора, преподававшего в школе для юных волшебников. Мать, поначалу окрылённая радостью, что старший сын получит достойную жизнь в столице, приготовила скромный праздничный ужин. Отец радовался тихо, по-мужски, по-отцовски, но своим детским сердцем Костя видел эту радость, спрятанную за скупой улыбкой и крепким рукопожатием. Август... Тот сначала разревелся, что старший брат бросает его одного, а позже и вовсе перестал разговаривать, когда всё внимание родителей и их надежды перешли к Косте.       Первый год был отвратительным.       Вечные насмешки за крестьянскую рубаху, за лапти вместо туфель. За взгляд – уж слишком простой, не умеющий прятать глаза. И, конечно, за полное непонимание иерархии в магическом лицее, где дети высшей знати откровенно наслаждались своим положением и с ранних лет знали, что будут танцевать на императорском балу. Костя же не знал ничего. Он просто хотел учиться и выжить.       На второй год его там уже ждал Лёшка Волков – лучший и единственный друг. Такой же простолюдин, как и он, которого определила сюда какая-то тётка по матери, заплатив несусветную сумму денег. Маленького Костю это не волновало. Лёшка был человеком: вечно улыбчивый, драчливый, истинный казак, как он сам всегда говорил. И с ним стало легче.       Со второго года обучения, разобравшись наконец, как устроена жизнь в «культурном обществе», Константин начал нагонять сверстников. Он грыз гранит науки так, будто от этого зависела его жизнь, а может, так оно и было. Он хотел порадовать родителей на Рождество своим табелем, хотел, чтобы они гордились, и чтобы все эти мальчишки в дорогих мундирах хоть раз заткнулись и увидели: он чего-то стоит.       На третий год их повели в музей.       Насмотревшись культурного достояния сполна, он вдруг понял одну важную вещь: его дети будут ходить сюда. Каждый день, если понадобится. Потому что на балах и светских встречах все говорят о живописи, в которой он не понимал ничего, о скульптурах, смысл которых ускользал от него, и о Достоевском. Да, его дети будут читать Достоевского и Чехова, если это даст им дорогу в будущее.       На четвёртый год обучения, в рамках развития кругозора, всех лицеистов от двенадцати до девятнадцати лет согнали на балет.       Знал ли он вообще это слово? Дома мама как-то рассказывала о танцах, говорила, что есть такой вид – балет. Но какой мальчишка в семь лет станет слушать про изысканные танцы, когда во дворе ждут с рогаткой?       Но когда он увидел это, всё встало на свои места. Вот чем восхищалась его мама, Августина. Вот что она видела в своих девичьих мечтах. Это было... Никаких слов не находилось, даже на французском, чтобы описать эту красоту. А ведь они только зашли в театр. Ещё не началось, только занавес дрожал в ожидании. А потом на сцене появилось чудо: в красочной пачке, стоящая на пальцах – как он тогда думал, на самых кончиках – и делавшая пируэты, и прыгавшая так, будто закон всемирного тяготения для неё не писан.       Он сидел, открыв рот, и забыл, как дышать.       Именно эти моменты он вспоминал сейчас, сидя на лавке во дворе, приглядывая за четырехлетней дочерью, которая явно не собиралась становиться ни культурной барышней. — Папа, держи! — скомандовала Маша и сунула ему в руки панаму.       Потом, не церемонясь, впихнула свою любимую куклу Свету – ту самую, фарфоровую, за которую Вера чуть не убила Константина когда-то. — Смотри, чтобы твоя внучка хорошо себя вела! — строго наказала Маша, погладила куклу по голове и, не дожидаясь ответа, рванула в самую гущу детской толпы. Там, под раскидистым клёном, кружилась карусель визга и смеха.       Константин вздохнул, пристроил панаму на колено, посадил рядом куклу Свету и принялся наблюдать.       Маша носилась быстрее всех. Её рыжие волосы, выбившиеся из косичек, развевались на ветру, зелёные глаза горели азартом, а платье уже через пять минут покрылось пятнами неизвестного происхождения. Она кого-то догоняла, от кого-то убегала, один раз упала, вскочила как ни в чём не бывало и понеслась дальше. — Культурная барышня, — пробормотал Константин, пряча улыбку. — Новая народная интеллигенция.       Мальчишки разного возраста гоняли мяч по двору, соорудив импровизированные ворота из портфелей и курток. Девочки прыгали через скакалку, считая хором до двадцати, а те, кто постарше, важно обменивались цветными стёклышками и рисунками, косясь на мальчишек. А кто уже совсем взрослым считался – те стояли в сторонке, шептались и украдкой поглядывали на футболистов, делая вид, что им вообще всё равно. — Ну здравствуй, Света, — хмыкнул Константин, придерживая куклу в одной руке, а панаму в другой. — Остались мы с тобой, старая. Брошенные на произвол судьбы.       Света смотрела на него фарфоровыми глазами и, кажется, вполне разделяла его философское настроение.       Вере сейчас, наверное, хорошо. Лежит на кровати с книжкой, или готовит ужин, или просто наслаждается тишиной, которой в их маленькой квартирке днём с огнём не сыщешь. А он сидит здесь, на лавке, с их, между прочим, «внучкой»! Ещё и пятидесяти нет – и уже дед. По кукольной линии.       Константин вздохнул, поправил панаму на колене и приготовился к долгому созерцанию детского счастья.       Эти размышления прервал странный звук: что-то среднее между всплеском и довольным визгом.       Константин поднял глаза. И сердце его пропустило удар.       Он увидел лишь две рыжих косы с отглаженными бантиками, но бантики эти были теперь чёрными от грязи. А жёлтое платье, которое Вера шила три вечера подряд, перекраивая старую кофту, – это платье было мокрым насквозь.       Его дочь Мария Константиновна, будто назло всем отцовским мечтам о культурном будущем и наперекор его тайным надеждам на интеллигентность, сидела в луже!       Не просто в луже. В самой настоящей, глубокой, основательной луже, раскинувшейся посреди двора, как море для маленьких первооткрывателей.       И улыбалась!       Улыбалась так, будто только что совершила величайшее открытие в своей маленькой жизни. Глаза горели восторгом, на щеках красовались грязевые разводы, а руки деловито шарили по воде, вылавливая какие-то сокровища.       Рядом с ней, с осторожностью заправского исследователя, в лужу полез соседский сын тёти Клавы – Коля, такой же рыжий и конопатый. И вот они уже вдвоём, затаив дыхание, изучали необъятные просторы и глубины дворовой лужи. Какая-то палка стала мостом, плавающий лист – кораблём, а обычный камешек на дне – несметным сокровищем.       В эти секунды работник внутренней разведки при Ленинграде Константин Васильевич Жданов хладнокровно оценивал масштабы боевых потерь.       Потери были катастрофическими.       Парадные брюки, единственные приличные, в которых можно было показаться на службе, – безвозвратно утеряны. Ботинки, начищенные до блеска всего утром, приняли на себя основной удар водной стихии. Рубашка, которую Вера гладила вчера вечером и сказала: «Смотри не испачкай», – пропиталась дворовой влагой насквозь. Моральные нормы, согласно которым приличный отец не должен сидеть в луже посреди двора, растоптаны маленькими ножками четырехлетней дочери.       Контрибуция в виде камешков, обнаруженных на глубине, уже лежала в мокром кармане – Маша строго-настрого приказала сохранить «сокровища» для мамы. Количество счастливых улыбок дочери превысило все допустимые нормы, и этот показатель продолжал расти в геометрической прогрессии.       Константин принялся подсчитывать, сколько ему осталось жить в любимом городе. Час? Два? До момента, когда они вернутся домой?       Прикинул, сколько организация выделит на похороны. По выслуге лет – должны дать достойные. Может, даже с оркестром и с салютом за боевые заслуги.       Представил, как Вовка, его боевой товарищ, с которым они вместе срывали мундиры и шли в огонь, будет не смеяться, а именно что ржать, когда узнает, что бывший гвардеец, прошедший Гражданскую войну, четыре года разлуки и бессчётное количество перестрелок, погиб не от пули, не от проклятия, а от удара кухонной тряпкой.       Нет, не тряпкой. Полотенцем. Мокрым. С размаху. — Папа! — Маша дёрнула его за рукав, вырывая из мрачных, но почему-то очень тёплых размышлений. — Смотри, я ещё камешек нашла! Для мамы! — Молодец, доча, — вздохнул Константин, принимая очередной мокрый камень. — Мама обрадуется.       Он мысленно прокручивал план отступления.       Первое: нужно будет обязательно рассказать Вере про сбережения. Там, на самой верхней полке в шкафу, за банкой с крупами, лежит небольшой тайничок – на чёрный день. День, судя по всему, наступал прямо сейчас, и чёрный он был во всех смыслах.       Второе: попрощаться с дочерью. Долго, проникновенно, глядя в эти зелёные глазки, чтобы запомнила отца красивым. Пусть и мокрым, пусть и в грязи, но любящим.       Третье, и самое главное: пасть к ногам Феодосии Семёновны. Да, именно так. Только тёща могла спасти его от гнева Веры. Только она, видавшая виды казачка, пережившая трёх сыновей и мужа, знавшая цену жизни и смерти, могла заслонить его своей грудью. Если он скажет: «Феодосия Семёновна, я всего лишь хотел, чтобы ваша внучка была счастлива», – она поймёт. Она же мать. Она же бабушка. — Я ещё сейчас насобираю! — тут же сообщила девочка, не обращая внимания на съехавший набок бант, который ещё утром мама завязывала так старательно. — Машенька, скажи, пожалуйста, — Константин вздохнул с улыбкой, глядя на это сокровище в мокром платье и с горящими глазами. — Ты зачем в лужу-то полезла? Неужели под деревом красивых сокровищ нет? Там же сухо, тепло, и мама бы не ругалась. — А я хотела как ты! — горячо принялась объяснять Мария, размахивая руками и чуть не выронив очередной камешек. — Я хочу быть… Папа! Ты же говорил, кто я! — О чём ты? — сделал удивлённое лицо Константин, пряча улыбку и отправляя очередное мокрое «сокровище» в карман, который уже оттопыривался так, что того гляди лопнет. — Что я… Ну, па-ап! — насупилась девочка и принялась хлопать глазами, от которых у него сердце таяло быстрее, чем весенний снег. — Боевая подруга, — хмыкнул Константин, подхватил дочь на руки и бережно, словно самую драгоценную ношу, вынес её из лужи. — Хватит маме сокровищ. А то что я буду ей дарить на день рождения? Ты все камни себе заберёшь. — А ты маме не расскажешь? — прошептала Мария, потянувшись к своей кукле – Света всё это время терпеливо ждала на лавке, но по её фарфоровому лицу чувствовалось, что она всё видела и всё осуждает. — Что я в луже, как ты через реку… когда по заданию переплывают? — Манёвр, — кивнул Константин, принимая куклу и чувствуя, как дочь обвивает его шею мокрыми ручонками. — Скрытное перемещение по водной поверхности. Высший пилотаж.       Маша довольно улыбнулась, прижимаясь к отцу. Бантик её съехал окончательно, платье безнадёжно погибло, а в кармане у папы плескалась целая коллекция дворовых богатств. — Конечно, не расскажу маме, — пообещал Константин, целуя дочь в макушку, от которой пахло лужей, счастьем и детством.       А рассказывать и не надо было.       Стоит только переступить порог – и вид их четырёхлетней дочери выдал бы всё с потрохами. Мокрые рыжие волосы, в которых запуталась травинка, чёрные от дворовой грязи банты, платье, которое ещё утром было жёлтым, а теперь приобрело устойчивый болотный оттенок. И главное – эта счастливая, абсолютно нераскаявшаяся улыбка на чумазом лице.       Константин представил, как Вера встречает их в прихожей. Как медленно опускается полотенце из её рук. Как расширяются её глаза. И как она переводит взгляд с дочери на него, с него – на дочь, и в этом взгляде читается древняя, как мир, материнская фраза: «И ты это допустил?»       Он даже рта открыть не успеет. Сразу получит полотенцем.       Или тряпкой. Или скалкой. Или всем сразу. — Пап, — Маша ткнула его пальцем в щёку, — а ты чего такой грустный? — Я не грустный, доча. Я задумчивый. — О чём? — О тактике отступления, — вздохнул Константин, направляясь к дому, где в окне уже маячил знакомый силуэт. — И о том, успею ли я попрощаться с жизнью до ужина. — А почему? — встревожилась Маша, поднимая на папу огромные зелёные глаза. — Мы ведь ничего ей не скажем! — хитро заявила она, пока Константин открывал тяжёлую дверь подъезда. — А мы уже домой? — Ага, — улыбнулся мужчина, аккуратно занося дочь внутрь. — А что? — Но мама же отпустила нас только пока на улице темно не станет! — нахмурилась Маша, и в голосе её зазвенела настоящая тревога. — Ещё Люся не вышла! А если они будут в дочки-матери без меня играть!? Ну па-а-ап! — Так мы же маме сокровища несём! — улыбнулся Константин и выразительно похлопал по оттопыренному карману брюк, где позвякивала вся эта мокрая, но бесценная коллекция. — Тогда ладно, — вздохнула Маша с видом великомученицы, но тут же встрепенулась: — А завтра мы ещё пойдём? Там ещё столько не нашли!       Константин только тяжело вздохнул, начиная подъём по лестнице.       Остался всего один этаж. Один лестничный пролёт отделял его от неминуемой гибели. Вот там, за этой дверью, его убьют. Медленно и мучительно, растягивая это событие до конца его недолгой, но, в общем-то, счастливой жизни. А может быть, ему просто позволят спать на кухне, на полу. И то, если повезёт. Если Вера сегодня в милостивом настроении. — Пап, а русалки в лужах живут? — неожиданно спросила Маша, вырывая его из мрачных размышлений о смертном приговоре. — В лужах нет, — машинально ответил Константин, переставляя ноги по ступенькам. — А почему? — Потому что они живут в реках, морях и океанах, — объяснил он, чувствуя, как с каждым шагом сердце уходит всё глубже в пятки. — Лужа слишком маленькая для них. Где они дома будут строить? Где хороводы водить? — А почему они хороводы водят? — не унималась Маша. — А они добрые или злые? А если я в речку пойду, меня русалки не заберут? А...       Дверь в квартиру медленно открылась.       И Константину вдруг показалось, что их подъезд слишком маленький, что живут они слишком высоко, а до спасительного выхода на улицу – слишком далеко. И соседи, как назло, все разъехались – кто на дачи, кто в гости, кто просто испарился, бросив его один на один с неминуемой расплатой. Никто не поможет. Никто не спасёт.       В дверях стояла Вера.       Смотрела она на них странно. Молча. Полотенце в руках подозрительно подрагивало. — Мама! — вдруг забрыкалась Маша на руках у отца, требуя немедленно опустить её на пол. — Смотри, что мы тебе принесли!       Схватив отца за руку, она потащила его в прихожую и бесцеремонно запустила маленькие пальчики ему в карман. Через секунду на свет появилась горстка сокровищ: мокрые камни, тускло блестящее стёклышко и какая-то совершенно неопознаваемая палочка, которая, по мнению Маши, явно представляла огромную историческую ценность. — Это тебе! — звонко объявила девочка, торжественно вручая подарок остолбеневшей от ужаса матери. — Мы старались! — Мы? — Вера перевела взгляд с мокрых камней на мужа, потом снова на камни, силясь улыбнуться дочери. Улыбка выходила кривоватой, но она старалась. — И папа тоже? — Папа сначала Свету держал, — принялась отчитываться Мария, стоя в центре прихожей и совершенно не обращая внимания на то, что под её ногами уже растекается приличная лужа из мокрого платья. — А потом пришёл сокровища охранять! Чтобы Вовка не забрал! А можно я сейчас гулять пойду? Там сейчас такое! И Люся выйдет, а если они без меня... — Сначала мыться, — отрезала Вера решительным тоном, не терпящим возражений. Она уже подошла к дочери и принялась развязывать мокрые, безнадёжно испорченные банты, которые ещё утром завязывала с такой любовью. — А там посмотрим. — Она перевела взгляд на мужа, и в этом взгляде читалось всё: и усталость, и любовь, и обещание скорой, но справедливой расплаты. — А ты, — обратилась Вера к главе семейства, — сейчас идёшь и отмываешь свою боевую подругу. И чтобы я больше не слышала сказок на ночь о том, как переходят переправу. Ей ещё пяти лет нет, а она уже стратег! Доиграешься ты у меня, Жданов! — Ну ма-а-ам! — промычала Маша, косясь на мать с видом профессиональной заговорщицы. — А потом? После мытья? — Быстро купаться! — Вера слегка подтолкнула дочь в сторону ванной, и та, поняв, что спорить бесполезно, покорно зашлёпала босыми ногами по мокрому полу. — И ты тоже! — добавила Вера, ткнув пальцем в мужа. — И брюки с рубашкой стираешь сам! И завтра гладишь сам! Чтобы к утру как новые были! — Верунь... — страдальчески прошептал Константин, направляясь в ванную следом за дочерью и чувствуя себя приговорённым, который уже поднимается на эшафот. — А может, я просто... — Полотенце там висит, — бросила она через плечо и, развернувшись, решительно направилась на кухню – снимать с плиты кашу, которая, судя по запаху, уже давно просилась на стол.       Что ж, смертная кара откладывается на неопределённый срок. И будет она ещё страшнее, чем если бы Веруня взяла да и убила меня какой-нибудь тряпкой – быстро и почти безболезненно. — Папа, — дёрнула Маша отца за штанину, заглядывая снизу вверх огромными глазищами. — А мама отпустит гулять ещё? — Не знаю, — попытался улыбнуться Константин, заводя дочь в ванную и чувствуя спиной тяжёлый взгляд жены, которая стояла сзади, как надзиратель. — А ей сокровища понравились? — не унималась Маша, хитро стреляя глазами в сторону матери. — А кому не понравятся сокровища? — бодро спросил Константин, ощущая, как Вера застыла у него за спиной. — Вот если бы мне сокровища принесли, я бы ни за что не сказал маме, чтобы она свои платья гладила сама с утра, — быстро подмигнул дочери и тут же пожалел об этом. — Да ты что! — и тут же женская рука опустилась на плечо мужчины, круто и сильно развернув его к себе. — Тогда и простыни погладишь, Жданов.