Кровь со вкусом риска

POV Лея

Санкт-Петербург, конец августа 2025, тренировочная группа Алексея Мишина.       Автобус затормозил напротив автобусной остановки. Я быстро вскочила на ноги и, подхватив чёрную спортивную сумку, вышла. Двери тут же захлопнулись за спиной, а в лицо ударила мелкая морось. На дворе был конец августа, но погода подсказывала, что у нас октябрь. Холодный ветер подул, и я поёжилась. Накинув капюшон бордового худи на голову, быстрым шагом двинулась в сторону «Юбилейного». Несколько рыжих прядей выбились из хвоста и приклеились к мокрым щекам и лбу. Это раздражало. Держа одной рукой сумку на плече, второй смахнула волосы. Впереди замаячило знакомое здание, и я прибавила скорость, как мелкий дождик потихоньку превращается в ливень. И всё же я успела промокнуть. Зайдя внутрь, столкнулась лоб в лоб с Женей. Тот тоже торопился, как и я. Только в отличие от меня, на нём была лишь рубашка да джинсы. — Ай! — вскрикнула я больше от неожиданности, нежели от боли в носу. Семененко отшатнулся назад и начал растирать грудную клетку ладонью. Я была ниже его сантиметров на двадцать, из-за чего едва доставала ему до плеча. И то — если я в коньках, а он босиком. — Лея, у тебя что, стальная пластина в носу, а не хрящ? — проворчал парень и окинул меня взглядом, где читалась смесь раздражения и чего-то ещё. — Нет, нос как нос. Это ты летишь и не смотришь куда, — прошипела я и стянула капюшон. После перехода Муравьёвой в нашу группу наше общение стало натянутым. Мы стали редко разговаривать друг с другом. А если и начинал кто-то из нас диалог, то всё это оборачивалось ссорой спустя минуты три. Нет, мы могли и подольше поболтать. Минут десять. А потом, как кошка с собакой, начинали ругаться. Со временем он полностью отделился от меня и стал больше проводить время с Соней. Когда-то мы с ней уже катались в одной группе — в Москве, у Плющенко. Я сбежала три года назад. А она — только сейчас. — Я лечу? Это ты не смотришь по сторонам! — озлобленно воскликнул Женя и полез в карман джинсов. — Я-то как раз и смотрю. А ты поскорее летишь на каток. Что, по Муре соскучился? Разочарую, у неё сегодня выходной, — поддела я его и сложила руки на груди, с вызовом смотря на Семененко. — Тебе какое дело, м? Не лезь в мою личную жизнь, в своей копайся, — огрызнулся Женя, прежде чем приложить белую карточку к турникету и проскочить внутрь. Я лишь смотрела в его уходящий силуэт. Что-то в груди кольнуло. Знакомое, до скрежета зубов. Обида. Она была глухой, тупой, как старое лезвие конька, и молчаливой. Я стиснула посильнее челюсть и, вцепившись в лямку сумки, достала из кармана кофты пропуск и вошла следом. Жени нигде не было. В коридоре стояла тишина, и я без проблем и лишних вопросов от знакомых людей дошла до женской раздевалки. Там пахло вишней. Причём очень сильно, что к горлу подступила тошнота. Я зажала нос и быстрым шагом двинулась к окну. Открыв его на распашку, вдохнула полной грудью сырой воздух. Теперь можно переодеться и не бояться задохнуться. Сумка с грохотом упала на деревянную скамейку. Я нервно потянула молнию, расстёгивая её. Мои руки дрожали. Тремор всё чаще и чаще проявлялся в моей жизни, стоило только поволноваться. Раньше такого не было. Всё началось с конца января, когда умер папа в той чёртовой авиакатастрофе в США. Тогда погибло много юных фигуристов, судей и родителей Максима Наумова. Его я знала лично. Мой папа тесно общался с его отцом. Как тренер с тренером. Я встряхнула головой, не желая вспоминать. Потом. Сейчас некогда тосковать. Достала со дна сумки привычный костюм для тренировок. Всё было в одном цвете — в чёрном. Топ с длинным рукавом, шорты и полупрозрачные колготки. Я быстро переоделась и обула обратно кроссовки, в которых пришла. Подхватив белые коньки, направилась к выходу. По пути посмотрела в зеркало. С него на меня смотрела девушка. То есть я. Рыжий хвост был весь лохматый, под тусклыми зелёными глазами расцвели синяки из-за постоянного недосыпа, а тело больше напоминало скелет. Покачав головой самой себе, быстрым шагом покинула раздевалку. Шаги отдавались эхом по пустому коридору. Я покрепче стиснула коньки, ощущая лишь холодный пластик белых чехлов. В висках противно застучала боль. Прекрасно, ещё и на погоду реагирую. Я вошла в малый каток, где не было трибун, и направилась к скамейке. Рядом, на соседней, сидел Женя. Он сгорбился, листая что-то в телефоне. Я молча села. Он даже не посмотрел в мою сторону. Делал вид, что меня не существует. Словно это ветер подул, а не человек зашёл. Я ничего не произнесла и стала переобуваться. Тишина между нами продолжалась несколько минут. А потом её прервал Семененко, задав вопрос: — Чего молчишь? Я вскинула голову и нахмурилась. — А что говорить? — растерянно произнесла я и уткнула взгляд в пол, делая вид, что проверяю шнуровку. — Мне стало интересно, а ты умеешь нормально разговаривать или только подколами да язвительными словами в мою и Сонину сторону? — произнёс он и посмотрел на меня в упор. Я набрала в лёгкие воздуха и поднялась на ноги. — Я просто копирую ваше поведение, — бросила через плечо и двинулась вперёд, желая покинуть компанию в виде Жени. Семененко резко подскочил со скамьи. Я почувствовала, как он хватает меня за локоть и рывком разворачивает лицом к себе. — Ты что делаешь? — зло произнесла я и подняла голову, чтобы посмотреть в Женины глаза. — Отпусти меня, ненормальный! Но он не отпустил. А лишь сильнее стиснул свои пальцы, оставляя под ними красные следы, которые к вечеру превратятся в синяки. Я поморщилась, ощущая лёгкую боль в правом предплечье. Сжимал так, чтобы точно не смогла вырваться и убежать. — Что с тобой происходит, Ли? — его голос звучал тихо, надломленно. По моей коже пробежали мурашки. — Лея, — шипя сквозь зубы, поправила я, — я Лея. Ни Ли, ни рыжая бестия. Я Лея. Для тебя. Женя смотрел на меня, не моргая, несколько секунд. Его взгляд был тяжёлым. Мне стало не по себе. Но я всё так же оставалась на месте. Словно ноги приклеили к полу. Семененко резко разжал пальцы, отпуская. Я отшатнулась назад. Рука горела огнём, а кожа на месте хвата пульсировала. Я растёрла его через ткань топа. Придурок. Чёртов придурок. — Твоя агрессия мне изрядно надоела, — сказал Женя. Что? Моя агрессия? Какая? Если я практически с ним не разговариваю. — О чём ты? Моя агрессия? Ты сейчас о себе или всё же обо мне? — на моих губах появилась издевательская усмешка. — Наверное, всё же ты о себе говоришь, Жень. Это ты схватил меня только что, это ты начал орать около турникета, прося не лезть в твою жизнь. Я не лезу. Больше не лезу. Но и ты в мою не лезь. Он молчал, плотно сжав губы в тонкую линию, и сверлил меня глазами, где читалось раскаяние. Или мне показалось? Наверное, всё же показалось. — Мы давно по разные стороны баррикад, — продолжила я, — может быть, из-за того, что я пришла три года назад сюда, а ты тут с детства. А может… я не знаю. У нас нет общего направления, куда могли бы двигаться. Я — одна, лишняя и чужая. А ты с Муравьёвой. Везде и постоянно. — Мы с ней друзья и не более, — тихо ответил Женя, будто слова давались ему тяжело и приходилось говорить через силу. — Как когда-то с Щербаковой. Тоже были друзьями. А потом парой. В тайне от журналистов. И долго ли продлились эти ваши отношения? Стоило мне упомянуть фамилию Ани, как Женю тут же всего передёрнуло. Слова на него подействовали, как удар током. Его лицо скривилось в непонятную гримасу. Отвращение? Не похоже. — А тебе какая разница, что у нас было? — его голос звучал ровно. — Да никакой, Жень. Это твой выбор. Что тогда, что сейчас. Просто сейчас я стала третьей лишней. И с каждым днём ощущаю всё больше. Это морально давит. Я не знаю, что ты и Соня хотите добиться. Чтобы я ушла из группы? Наверное, — пожала я плечами, ощущая, как глаза противно защипало. — Мы не пытаемся выжить тебя из группы. — Да? — в моём голосе слышались нотки удивления. — А по-моему, всё выглядит именно так. Что я вам сделала, Жень? Что? И он снова замолчал. Только желваки ходили на скулах, показывая его раздражение. Я сложила руки на груди, пытаясь защититься. Посчитала от одного до десяти и обратно. Остановилась на цифре восемь, когда Женя нарушил тишину. — Что ты сделала? — повторил мой вопрос Семененко злым тоном. — А вот что! Как только переступила порог штаба, почему-то решила, что весь мир крутится вокруг тебя! Что тебе все должны! — Это неправда… — попыталась я возразить, но Женя грубо оборвал меня: — Правда! — воскликнул он и сделал шаг вперёд, а я шаг назад. — Ты с нами, со всеми обращалась, словно мы декорации в твоём дешёвом и неинтересном спектакле! А этот твой взгляд… — Какой? — тихо протянула я, вжав голову в плечи. — Свысока, Лей! Ты смотришь на всех, как на отбросов. А потом ещё ждёшь, что мы будем тянуться к тебе. С какой стати? С каждым его словом мне становилось больно. Не физически, а внутри. Где-то в области сердца. Эта боль не давала сделать вдоха, сжимая в тисках мои лёгкие и всю грудную клетку. — Я не… — начала оправдываться, но язык будто стал деревянным, и я лишь промямлила: — я не знаю… — Ты и не знаешь? — саркастично усмехнулся он. — А я знаю! Ты просто высокомерная стерва. Которая носится со своими титулами, как с яйцом Фаберже! Он был прав. И всё, что со мной происходит, я заслужила. Обида, что я не поехала в Пекин на Олимпиаду, затуманила мою голову. Я только и делала, что жила на льду, упаковывая свою душу в колючую броню. Я зажмурилась. По моим щекам потекли слёзы. Чёрт, чёрт, чёрт… Почему сейчас и перед ним? Я не должна реветь, как соплячка. Не здесь. Не в этом. И не перед Семененко. Я сжала зубы и втянула воздух через нос. А руки предательски задрожали, выдавая всю мою слабость. Вцепилась пальцами в свои предплечья, впиваясь ногтями в кожу, чтобы хоть как-то скрыть тремор. Глубокий вдох. А затем выдох. Я почувствовала лёгкое прикосновение к плечу, которое тут же обожгло, словно на мою руку вылили кипяток. Я отшатнулась назад. А потом разомкнула веки и сквозь пелену посмотрела на Женю. — Прости. Я перегнул палку, — еле расслышала его извинения. — Ты не перегнул её, ты сломал пополам, — сипло произнесла я и развернулась, чтобы наконец выйти на лёд. Я почти дошла до калитки, откуда фигуристы выходят, и посмотрела в сторону двери. Там стоял Алексей Николаевич. Смотрел он сурово, опершись плечом о косяк. Сколько он там стоит? Минуту? Две? Или всё время, пока мы с Семененко кричали друг на друга? — Здравствуйте, — кивнула я тренеру и повернулась спиной, уже снимая чехлы с лезвий. — Стоять, — приказал Мишин. Я замерла с поднятой ногой над льдом. — Кауфман, подойди, — сказал он тоном, который не принимал никаких возражений. Я вздохнула. Значит, он всё слышал. Вернулась обратно к лавочкам и встала рядом с Алексеем Николаевичем. — Что-то случилось? — бодро спросила я и натянула на лицо улыбку. Мишин лишь нахмурился и окинул меня оценивающим взглядом из-под бровей. Он, конечно же, заметил мои покрасневшие глаза, мокрые щёки и нос цвета помидора. Соврать, что у меня началась аллергия, если спросит? Я всё ещё надеюсь, что он только вошёл. Мои надежды не оправдались, когда Алексей Николаевич задал вопрос в лоб: — Ты ревела, Кауфман? И что ответить? Да, потому что ваш ученик долб… придурок и кретин, или всё же списать на усталость от постоянных тренировок? Или просто подтвердить, ничего не говоря? — Да, — кратко ответила я, не желая вдаваться в подробности. Лишь бросила на Женю раздражённый мимолётный взгляд. — Могу узнать почему? — снова задал вопрос тренер. По кочану и по капусте… Но так ответить я не могла и просто выдавила из себя что-то едва членораздельное: — Да так… в семье небольшие проблемы… Мишин ещё сильнее нахмурился и посмотрел прямо мне в глаза. Я еле сдержала себя, чтобы не отвернуть голову куда-нибудь вбок или просто не начать нервно суетиться. Складывалось ощущение, что он пытается понять, сказала я правду или всё же солгала. — Не стоит меня обманывать, — хмыкнул мужчина, и я поёжилась. Значит, слышал… Чёрт. Я застыла, ожидая, что он ещё скажет. А Женя стоял так, будто не был участником. Расслабленно, со спокойным лицом. — И не пытайся сейчас всё свалить на Семененко. Тут и твоя есть вина, — предостерёг меня Мишин. — Я и не собиралась… — слабо возразила я и опустила голову вниз, не в силах держать её прямо. На плечи будто упал мешок с цементом. Меня накрыла жуткая усталость и сонливость. Зато тремор прошёл. Как и тревога внутри. Стало на всё всё равно. — Я понимаю, скоро начало сезона. А завтра объявление участников на квалификацию. Вы все на нервах. Но ваши ссоры не должны слушать другие. И вы не должны грызться друг с другом на льду. Делайте это в коридоре, на улице. Понятно? — Да, — кивнул Женя и выдохнул. Сил на какие-нибудь слова не осталось. Я лишь утвердительно махнула головой, показывая, что услышала Алексея Николаевича. Мишин посмотрел на нас двоих и кивнул. А потом засеменил прочь, к остальным фигуристам на льду. Когда они все успели прийти? В воздухе повисло неловкое молчание. Я не стала его прерывать. Развернулась, дошла до калитки и вышла на ледяную гладь, желая лишь отработать свои программы и выкинуть ссору из головы. Но всё равно мысли лезли. И они были как злые пчёлы, от которых просто не отмахнуться, а надо нырнуть в воду. Почему Женя ничего не сказал Мишину? Почему только я начала оправдываться? И что значит «не перекладывай вину»? И почему я запомнила все фразы, которые произнёс Семененко?

***

Я устало перебирала ногами по ступенькам. Лифт в очередной раз сломался, из-за чего пришлось подниматься на седьмой этаж пешком. Проклиная всё на свете, я буквально доползла до двери своей квартиры. Покопалась в маленьком кармашке сумки и достала связку ключей, на которых висел брелок в виде Бин-дунь-дуня. Подарок Камилы из Пекина. Вставила один в замочную скважину и прокрутила два раза влево. Но дверь не открылась. Чёрт. Я закатила глаза и встала на цыпочки, дабы дотянуться до звонка. Нажала со всей силы. Через три секунды вход в жилище открылся, и на пороге встретил младший брат. Он был выше меня на полторы головы, с такой же рыжей шевелюрой, коротко подстриженной и уложенной. Его голубые глаза сонно моргали. Похоже, я разбудила недотёпу. — Ты чего так трезвонишь? Я чуть не оглох, — заворчал Тим и зевнул. — Чуть не считается. Какого лешего ты снова закрылся на верхний замок? — отпихнула его в сторону и вошла внутрь. Тимофей лишь пожал плечами и захлопнул дверь за нами. Я стащила с себя кроссовки, кинула в угол небольшой прихожей сумку и прошла в гостиную. Меня встретил белый диван. Без подушек, которые были тут всегда, и пушистого пледа. — Так, а где всё? — спросила я и развела руками, указывая на пустоту сиденья. — Украли цыгане, — ответил брат. — Да жаль, что тебя с собой не забрали, — фыркнула я и плюхнулась на диван. — Ладно. А мама где? — Догадайся, где она может быть. — Понятно, на работе, — произнесла свою догадку и выдохнула. После смерти папы все денежные затраты легли на мамины хрупкие плечи. И если за меня платить уже не надо было — мои гонорары с шоу и выигрыши окупали всё, что надо и не надо, — то за брата приходилось иной раз. Он тоже, как и я, занимается фигурным катанием. Собственно, мы все пошли по пути папы. — Ты выглядишь так, словно тебя использовали вместо метлы. Вся растрёпанная, бледная, — скривился Тимофей и сел рядом. Сиденье под ним тут же прогнулось. — Всё нормально, — вымолвила я и откинула голову на спинку. — Я вижу. Чё, опять с этим поцапалась? — Неважно, — отмахнулась я и закрыла глаза. Тим молчал пару минут, а потом не выдержал и выдал: — Может, тебе помириться с Женьком, а? Парень он нормальный, хоть и ведёт себя как последний мудак. Я открыла глаза и пристально посмотрела на младшего. А мама его точно не роняла вниз головой? — Скажи честно, тебе сегодня шайба в голову прилетела? — едко спросила я и почувствовала запах табака. Курил. Снова. — Нет. Я просто не вижу смысла молчать, — спокойно сказал Тимофей. — Тем более вы знаете друг друга три года. И ты разве не поняла его натуру? Да и вообще, в последнее время стала резкая со всеми. Злая собака и то добрее, чем ты. — Ну спасибо. Сравнил меня с собакой, — закатила я глаза и выпрямилась. — Я поняла его натуру. Но мне что, теперь в ноги этому чучелу кланяться? И ты снова начал курить? Табаком за версту несёт. — Чучелу? — повторил за мной Тимофей и поднялся с дивана. — Сомневаюсь, что он похож на чучело. Очень сомневаюсь. — Вот только не надо, — скривилась я. Тим лишь усмехнулся и отошёл к окну. Приоткрыл одну створку и достал из домашних штанов пачку сигарет. Я лишь молча наблюдала. Эта привычка бесила меня до кончиков волос, но против ничего не могла сказать. Не имела права. Он теперь совершеннолетний парень. Да и разница в возрасте у нас год. — Ладно, пойду я всё же спать. Завтра рано вставать, — со вздохом произнесла я и, кряхтя от боли в колене, поднялась. Я уже направилась к своей комнате, где ждала удобная кровать, тёплая пижама и мягкое одеяло. Но возглас брата заставил остановиться на полпути. — Кстати, забыл сказать, — произнёс Тимофей и прервался, чтобы сделать затяжку, а потом продолжил: — маму не стоит ждать. Она придёт к утру. Я повернулась вполоборота и вопросительно посмотрела на младшенького. — Почему? — нахмурилась я. — У неё утро невесты. — Чего? Какое утро невесты, блять? — не выдержала я и повернулась полностью лицом к брату, поставив руки на бока. — Нихера не поняла. — Кто из вас чучело… — пробормотал Тим и выкинул окурок в окно. — Тимофей, — угрожающе прорычала я, услышав его бурчание. — Ладно, ладно, — поднял он руки, согнутые в локтях. — Током не бей! Мама набрала ещё заказов. Ведь у меня скоро сезон начинается. С этого года я во взрослых катаюсь. — Неужели Татауров решил тебя выпустить? — искренне удивилась я. — Прекрати. Это было наше общее решение. Короче. — Длиннее. — Не перебивай. Мама решила заработать мне на новые коньки и набрала заказов на съёмку, — закончил объяснять Тимофей. — Угу. Ладно. В твоих словах немного отсутствует логика, но мне сейчас лень тебя пытать. Спокойной ночи, — попрощалась я и нырнула в темноту своей комнаты.

***

Наутро меня встретила вереница сообщений. Стоило только открыть глаза, я села на кровати и разблокировала экран телефона. Первое СМС было от Камилы. «Поздравляю!» — написала Валиева ещё в восемь утра. Я посмотрела на левый уголочек экрана. 8:43. «С чем?» — написала я и прикрыла глаза, желая доспать. «Как с чем? Ли, ты едешь на квалификацию!» И тут я опешила. Я? Куда? Я ещё раз перечитала сообщения. А потом быстро посмотрела на календарь. 25 августа. День объявления решения федерации. Как я могла забыть? — Сука, — прошипела я и вскочила с кровати. — Чёрт, чёрт, чёрт. Я не сидела в соцсетях, чтобы лишний раз не нарваться на критику или на сравнение. Поэтому, чтобы узнать главные новости, пришлось вбить в поисковик: «Фигурное катание, список на квалификацию». Там было множество имён. Некоторых не одобрила ИСУ. Это были наши танцоры и парное катание. Остальные прошли. Сначала мне попались фамилии мужчин. Гуменник и Дикиджи. Женя в пролёте. — Твою ж… — остальную часть мата я проглотила. Потом. Всё потом. Руки снова задрожали, а сердце быстро застучало. Я это слышала в ушах и ощущала, как начинают гореть щёки. — Петросян и Кауфман… — прошептала я, увидев свою фамилию. Ноги подкосились, и я села на рядом стоящий стул. Я еду на квалификацию. У меня будет шанс попасть на Олимпиаду. Я не верила. Ни себе, ни интернету. Долистала до самого низа. Там был текст. Его я тоже прочитала вслух. — От страны могут поехать до двух участников. Квоту на Олимпийские игры в Милане получит лишь один. Тот, кто займёт место выше… Я головой понимала, что федерация ставит всё на Аделию. Но всё же… это мой шанс показать всему миру, что могу. Но есть одна проблема...