Кровь со вкусом риска

POV Лея

Санкт-Петербург, 27 августа, квартира Кауфманов Негромкий стук в дверь вырвал меня из полудрёмы. Я еле разлепила глаза и потянулась к телефону на тумбе. Нажав на кнопку включения, экран загорелся. Часы показывали 5:45 утра. Я уснула меньше чем час назад. Голова неприятно болела в области лба, а тело затекло в неудобной позе. — Кто? — мой голос звучал хрипло и надрывно. Но никто не ответил. Я лениво встала с постели, одёрнула вниз растянутую футболку и дошла до двери. Положив ладонь на холодный металл, дёрнула на себя. На пороге моей комнаты стоял младший брат. В отличие от меня, Тимофей был уже собран. Светло-серое худи без логотипов, чёрные спортивные брюки, белые носки. Короткая рыжая шевелюра была зачёсана назад. — Тебе чего надо, Тим? — спросила я и обняла себя руками, ощущая, как из коридора дует холодный воздух и кожа покрывается мурашками. — У меня тренировка через час, — сказал он, не отвечая на вопрос. — Зашёл по пути. Ты мне не сказала. — Не сказала о чём? — с непониманием переспросила я. — О том, что федерация тебя отправляет на квалификацию. Я ждал, когда сама расскажешь, но не дождался. Решил: если не сейчас, то потом ты опять сбежишь, — стальным голосом произнёс он и сложил руки на груди. Я вздрогнула. Об этом я говорила только маме, которая отнеслась к новости пессимистично, и Камиле. Журналисты разнесли её по всем каналам и пабликам. Многие фигуристы писали мне поздравления, но я ещё не читала их. Как и комментарии под постами, чтобы не портить себе и без того плохое настроение. — А ты откуда узнал? — на всякий случай я решила уточнить. — Мама рассказала, — ответил Тимофей. — Она… Ей эта новость не понравилась. — Я знаю. Мне тоже, — вздохнула я и опустила голову вниз, стала рассматривать свои ноги. Левое колено немного опухло и неприятно ныло. Старая травма снова обострилась. Но ходить и кататься ещё можно было, пока что… — И ты поэтому не пошла вчера на тренировку? — спросил он. — И позавчера. И до этого… — Не начинай, пожалуйста! — перебила я его и вскинула голову наверх. В голубых глазах брата читались боль и непонимание. Он не знал, что говорить и делать. Я тоже. — Что не начинай? — раздражённо произнёс Тим. — Я молчал, но больше не могу! Меня Мишин ловит в коридоре и спрашивает, где ты и что с тобой. А я даже не знаю, что ответить! Ты от него не берёшь трубки, не отвечаешь на сообщения в телеграме. Что с тобой происходит? — Я сама разберусь, не надо лезть! — зло произнесла я и втянула воздух через нос, пытаясь успокоить бьющееся сердце. Я развернулась, обозначая, что разговор окончен и он может идти на свою тренировку. Мне же хотелось лечь обратно под тёплое одеяло и уснуть. Желательно быстро. — Я вижу, как ты разбираешься, — процедил Тимофей сквозь зубы, — да так разбираешься, что мне ничего не говоришь. В отличие от некоторых, я тебе родной брат! Он поймал меня за руку и резко повернул лицом к себе. Преимущество было на его стороне. Тимофей был выше меня на голову и шире в два раза. Я чуть не завопила от острой боли в колене. Закусив нижнюю губу почти до крови, промычала: — Дегенерат, что ты творишь, — прошипела я, подобно змее. — Пытаюсь вразумить старшую сестру! — повысил голос Тимофей и дёрнул меня за руку. Я вырвала свою конечность из его лапы и скривилась. — Ты у Семененко научился? И не ори, маму разбудишь, — я кивнула в сторону её двери, которая находилась напротив моей и была наглухо закрыта. — Её нет дома, — отрезал Тим. — О как… — протянула я с лёгким удивлением в голосе. Брат тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Но выходило у него довольно плохо. Тим то сжимал ладони в кулаки, то разжимал. — Не увиливай от ответа, — зло прошипел он. — От какого ответа? Ты сюда припёрся в шесть утра, хватаешь меня за руки и треплешь, как куклу, а потом требуешь, — выпалила я и села на край кровати, вытянув левую ногу вперёд. — Что с тобой происходит? — снова задал Тимофей вопрос и сел рядом. Я усилием воли не отодвинулась от него на пару сантиметров. Я не знала, что ответить ему. Когда увидела своё имя в списке, сначала обрадовалась. А потом… Поняла, что недостойна этого. — Я не хочу ехать туда, — честно призналась я. — Почему? — нахмурившись, спросил брат. — Ты восемь лет мечтала попасть на Олимпиаду. Горела этим. И я, видя это, загорелся сам. Ты проделала такой адский путь, чтобы всё бросить? Ведь у тебя есть шанс показать четверной аксель, который ты тренировала несколько лет, и получить квоту. — Да… Аксель… — горько усмехнулась я краешком губ и покачала головой. — Нет никакого акселя, Тим. Ни двойного, ни тройного — никакого нет. — Что значит нет? — будто не веря своим словам, переспросил он. Я не торопилась объяснять. Да и как это можно объяснить? Я вцепилась в край кровати двумя руками и потупила взгляд. Силы говорить иссякли. И смотреть в его глаза тоже не могла. Как рассказать, что внутри пустыня? Что я перегорела к спорту после похорон папы? Ведь тогда не только его гроб отправили в печь для кремации, но и мою часть души испепелили? Как рассказать, что каждый день меня скручивает от боли и я буквально жру обезбол пачками? С каждым днём моим ногам всё хуже и хуже. И я уже не выдержу даже одинарного акселя, не говоря о четырёх оборотах. — Не молчи, пожалуйста, — вымолвил Тимофей. В горле стоял ком. Говорить было трудно, словно воздух кончился в лёгких. — То и значит, — с трудом смогла произнести я, — мне страшно прыгать. Только стоит мне зайти на прыжок, я тут же теряюсь. Запинаюсь об лёд зубцом, делаю бабочку. Какой смысл мне ехать туда, если я буквально ничего не могу? Даже контролировать своё тело… Я пустышка, Тимофей. Нет больше меня в роли перспективной фигуристки. Нет… Он посмотрел на меня в упор. Мы молчали. Долго. Я чувствовала взгляд брата на мне, но не рискнула поднять голову. Просто вцепилась в край матраса, ощущая, как пальцы напряжены. — Ты закончила? — спокойно спросил Тимофей. — Закончила что? Брат мимолётно улыбнулся, а потом встал с кровати и повернулся ко мне лицом. Я подняла голову и поджала губы. — Себя жалеть. — Я не жалею себя! — стала отрицать я. — А как назвать твоё поведение? Я знаю тебя всю свою жизнь. И вот с этим всем, — он обвёл меня рукой в воздухе, — я сталкиваюсь впервые. Где та девчонка, которая стремилась к рекордам, плевала на травмы, продолжала тренироваться? — Ты хочешь знать где, да? — мой голос сел и теперь звучал надрывно, я подняла на него тяжёлый взгляд. — Сдохла. Не выдержала. Рассыпалась. Её убил этот спорт. Вечно вторая, вечно запасная и ненужная. Думаешь, легко осознавать, что меня туда отправляют, если с Петросян что-то случится и она не сможет завоевать квоту? И я всё больше понимаю: мне это не нужно. Это нужно было папе. Каждый из нас не знал, что говорить друг другу. Снова повисла тишина. Тягучая и удушающая. Внутри я ощущала боль. Меня только осуждают, но понять не могут. Тимофей развернулся и вышел из комнаты, напоследок лишь бросив через плечо: — Мне пора, как и тебе. Решай сама. И скрылся в тени прихожей. Послышалось сначала шуршание, а потом хлопок двери. Я подтянула к себе колени и уткнулась в них носом. Сил не осталось ни на что. Ни пошевелиться, ни плакать. Хотелось лишь залезть под одеяло и свернуться клубком, как это делают кошки в холода. Мысли заполнили голову и бегали там, как муравьи. Я не могла перестать думать, но и зацепиться за какую-нибудь одну тоже не могла. Сжала зубы до хруста челюсти. Эмоции накатывали волной. Первым был гнев. На себя — что превратилась в тряпку; на брата — что не может или не хочет принимать мой выбор. На маму, которая стала холодной и отчуждённой, которая постоянно твердила, что мне надо бросать фигурное катание, а когда я это практически сделала, снова осудила. Затем накрыло чувство потери. Я не испытывала его полгода. Я потеряла себя, угробила здоровье, перестала толком общаться с друзьями и делиться с ними. Я грёбаная слабачка. Телефон пиликнул. Я дёрнулась и тут же взяла гаджет в руки. Было уже почти семь утра. Моя тренировка была через час. Кто-то снова написал в инсте очередное поздравление. Я не стала даже его открывать. Потом. Наверное. Квартира погрузилась в тишину. Я была дома одна. Даже холодильник на кухне перестал гудеть. Я медленно поднялась с кровати и доковыляла до окна. Там уже ярко светило солнце — впервые за две недели беспрерывного дождя. Но на улице было мало людей: несколько прохожих да дворник дядя Толя, который мёл дорогу вдоль тротуара. Телефон снова издал звук. Из груди вырвался тяжёлый вздох. Я подняла его с одеяла и посмотрела на экран. Это было сообщение в телеграме. От Мишина. «Буду ждать тебя на катке. Если не придёшь, нам придётся попрощаться». Сердце пропустило удар. Внутри всё сжалось. Я посмотрела на левый верхний угол экрана. До тренировки сорок минут. Я сжала телефон в руке. Что делать… Что. Делать. Надо ехать. Нет смысла отсиживаться. Рано или поздно у нас был бы разговор. Я кинула телефон обратно на постель и подошла к белому шкафу-купе. Отодвинула дверцу влево и заглянула внутрь. Там на плечиках висело множество вещей: платья для прокатов, деловые костюмы на случай официальных приёмов, спортивные олимпийки с разных мероприятий. На глаза попалась голубая кофта. На ней не было практически никаких вышивок, только эмблема российского олимпийского комитета. В последний раз я надевала её на чемпионат мира в Таллине, когда была ещё юниоркой. Сейчас я из неё выросла, давно пора вышвырнуть, но почему-то рука не поднималась… Словно вместе с этой кофтой я выбросила бы ту девчонку, которая когда-то верила, что всё ещё впереди.

***

Автобус знатно трясло по питерским дорогам, где периодически попадались ямы. Но спустя двадцать минут я была у «Юбилейного». И опаздывала на тренировку уже минут на десять. Колено периодически ныло, стоило мне с шага перейти на бег. Не помогал ни выпитый перед выходом обезбол, ни наклеенный наспех бежевый тейп. На каток я влетела, словно ураган. Смогла успокоиться, только когда почувствовала знакомый холод на своей коже. Мои одногруппники уже вовсю раскатывались, пока я стояла в тени и пыталась отдышаться. — Всё же решила прийти, — послышался сбоку спокойный голос Мишина. Я непроизвольно вздрогнула от испуга и мельком посмотрела на тренера. Тот стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки, и просто наблюдал за своими учениками, сложив руки за спиной. Я поёжилась. Было ощущение, что я маленькая серенькая мышка, которая попала в лапы к толстому рыжему коту. — Да, — еле слышно произнесла я и опустила взгляд на свои руки. Они дрожали. Мелкой и неприятной дрожью. — Нам надо поговорить, — поставил меня перед фактом Мишин. — Угу, — кивнула я, понимая, что не смогу отвертеться. Мишин посмотрел на ребят пару секунд и двинулся вперёд. Я пошла вслед за ним, стараясь не хромать. Мы остановились перед дверью в тренерскую. Я уткнулась взглядом в спину наставника. Тот посмотрел на меня через плечо, а после вставил в замочную скважину ключ и открыл комнату. Я позавидовала выдержке Мишина. Вместо того чтобы наорать на меня и отчитать за моё безрассудное поведение, он просто спокойно встретил меня. — Проходи, — махнул рукой Алексей Николаевич. Я прошла внутрь и замерла в ожидании. Наставник закрыл дверь и сел за своё рабочее место. На столе валялись бумаги, скрепки и ручки. Мусорная корзина, стоящая рядом, была переполнена: фантики и клочки листов почти вываливались из чёрного пакета. Алексей Николаевич молча указал на стул перед столом. Деревянный, с высокой прямой спинкой, покрытый облупившимся лаком. Ему было лет тридцать, и на нём сидело не одно поколение фигуристов. Я села на самый край, стул скрипнул под моим весом. Я осторожно выпрямила ногу, ощущая, как боль снова нарастает. Мишин положил руки на стол и посмотрел мне в глаза. Я невольно отвела взгляд в сторону, ощущая, как бледные щёки заливаются румянцем. — Ты меня в какой-то степени удивила, — произнёс он без тени усмешки. Словно мы говорили о погоде за окном, а не о том, что я систематически начала прогуливать тренировки. — Чем же? — произнесла я, ощущая, как дрожит голос. И всё так же не поднимала голову, боясь увидеть во взгляде тренера разочарование. Ведь я и сама его видела в себе. Мишин не торопился отвечать. Только стучал пальцами по столешнице. Это была его давняя привычка, которая срабатывала при раздумьях и важных разговорах. За три года я это выучила. — Когда ты уходила от Евгения Викторовича, — начал Мишин спокойным тоном, — я спросил его, почему переходишь. Тот ответил, что не выпустил тебя во взрослый сезон и ты упустила шанс попасть в Пекин. Я сцепила руки в замок и положила их на колени, пытаясь скрыть тремор. Просто кивнула на слова тренера, соглашаясь. Да, так и было. Но с того времени всё изменилось. Как и я сама, так и обстоятельства. — А теперь, когда у тебя впереди тот самый шанс заработать квоту, ты, как улитка, прячешься в домик. Что с тобой происходит? — продолжил мужчина. Я облизнула губы, ощущая, как они ссохлись от сухого воздуха катка. Но продолжала молчать, перебирая слова в голове. Лучше бы Мишин на меня орал и говорил всё, что думает обо мне, а не разговаривал тихим тоном. — Ответишь или мне самому строить догадки? Алексей Николаевич подался вперёд. И я поняла: нельзя больше отмалчиваться. Он уже принял моё молчание как вызов, а сейчас мне это было вообще не надо. Я всё же решила поднять на него глаза. В его взгляде не было ни злости, ни разочарования. Только ледяное спокойствие и лёгкая задумчивость. Ощущалось всё это так, словно меня видят насквозь. — Алексей Николаевич, я не хочу вас подводить, — сказала я тихо и сглотнула ком в горле, — но я не знаю, как объяснить, что со мной… — Как-нибудь, я пойму, — сказал мужчина и выпрямился в кресле. — Понимаете… — запнулась я, не зная, как продолжить. — Я не могу прыгать. Думаю, вы заметили все мои попытки прокатать поставленные программы… — Заметил, но никак не мог понять причину. Ведь в марте всё было хорошо. — Было. Да. А потом… всё началось на чемпионате России. Когда я упала с четверного риттбергера. Я тогда неправильно зашла, и мою левую ногу вывернуло. Позже выяснилось, что я надорвала переднюю крестообразную связку… Алексей Николаевич нахмурился. Я поджала губы и опустила голову вниз. Щёки медленно начали гореть огнём, окрашивая кожу в розовый. — Ты же начала тогда проходить лечение? — Нет, — сдавленно сказала я и сжалась. — В конце января умер папа. Хоть они и были с мамой в разводе, но он перекрывал все расходы на нас с братом. И если я состою в сборной и коньки мне покупает федерация, то Тимофею покупает мама. Реабилитация тогда бы отняла много времени. А это значит — потерять шоу и остаться без заработка… — То есть ты всё это время катаешься на травмированной ноге? — Да, — подтвердила я и сжала руки в кулаки, лишь бы они перестали трястись. — Ты явно недоговариваешь. И он был прав. Я рассказала лишь часть. После декабря и января было ещё одно событие, которое всё усугубило в три раза. Я замолчала. Между нами повисла тишина. В горле пересохло и появился ком, который не давал толком вздохнуть. — Что ещё случилось? И я не про конфликт с Муравьёвой и Семененко, они явно ни при чём, — с напором спросил Алексей Николаевич. — Отчасти и они… — сказала я и посмотрела исподлобья. — Эту проблему вы должны решать втроём, сейчас речь о тебе, Кауфман, — отрезал мужчина. — Помните, я летала в США на благотворительное шоу в честь погибших? — Помню. Мы ещё ставили тебе программу для него, — кивнул Алексей Николаевич. — Да… Я там упала с тройного акселя на больную ногу. Встать-то встала. И докатать — докатала. Но после прилёта домой я больше не смогла прыгать… — сдавленно сказала я, ощущая, как начинают противно щипать глаза. — Мне страшно. И больно. Она то есть, то пропадает. Я потеряла все свои четверные. Тулуп, риттбергер и аксель. Я больше ничего не могу… Я призналась — и ему, и себе. И от этого на душе стало легче, а с плеч упал груз, который давил на меня. Я прикрыла глаза, слёзы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Шмыгнула носом, ощущая, что теперь тяжело дышать. — Я не имею права занимать чужое место. Ведь у нас столько девчонок, которые достойны поехать туда и показать, как блистают на международной арене. Я лишь опозорюсь и ничего не смогу, — закончила я. Слёзы текли ручьём, капая на бежевый топ и оставляя после себя маленькие тёмные пятна. Я не пыталась их стереть или остановить. Это было бессмысленно. Я сидела сгорбившись, жалкая и уставшая. Последние сказанные слова повисли в воздухе. Алексей Николаевич не спешил разрывать молчание. Я ждала, когда он встанет со стула, произнесёт: «Разбирайся со своей головой сама» — и уйдёт к группе, оставив меня в этой душной и маленькой комнате. — Подними голову и посмотри на меня, — скомандовал он. Я не пошевелилась. — Кауфман, ты плохо меня слышишь? — грозно спросил тренер. Я дёрнулась и вскинула голову. Смотрела на него потухшим зелёным взглядом. Хотелось провалиться от стыда под землю и желать лишь одного: чтобы поскорее закопали и забыли о моём существовании. — Я тебя выслушал, теперь пришла твоя очередь, — сказал он и тут же предупредил: — И даже не вздумай перебивать. — Хорошо… — прошептала я и снова шмыгнула носом. Алексей Николаевич кивнул. Я впервые видела его таким жестоким и холодным. Даже за свои грубые ошибки не получала такого отношения, как сейчас. — Во-первых, с чего ты решила, что нужно сдаваться прямо здесь и сейчас? Тебе всего девятнадцать. У тебя всё впереди. Да, есть травма, и, возможно, не одна, но это не главная причина всё бросить и уйти на «пенсию». Сколько у нас чемпионов и призёров Игр выступали сквозь стиснутые зубы и адские боли? — Но они не я, и я не они… — робко произнесла я. — Замолчи! — гаркнул он и ударил ладонью по столу. От неожиданности я подскочила на месте и сжалась. Сердце быстро застучало, разгоняя кровь по венам и артериям, а мозг панически кричал бежать отсюда, куда глаза глядят. Но я не могла сдвинуться с места, лишь замерла, как мраморная статуя. Мишин тяжело задышал. Его ладонь всё ещё лежала на столе. Он смотрел на меня в упор, и во взгляде не было прежнего спокойствия, только гнев. — Знаешь, сколько я за всё своё время выучил фигуристов? Множество! — его голос стал ниже. — И только лишь у некоторых были твои данные! Но они и пахали ради них, а не превращались в жалкую тварь, которая боится всего и всех! Я отвернулась. Сил смотреть на тренера уже не осталось. Его слова ощущались как удары плетью по спине. И с каждым разом они были сильнее, нанося урон глубже и глубже. Они били по сердцу, разбивая его на мелкие куски, вызывали стыд, который испепелил всё внутри. Неосознанно начала кусать губы, ощущая, как лопается кожа и на язык попадает металлический вкус. Алексей Николаевич замолчал. Я слышала его прерывистое, тяжёлое дыхание. Он ещё не отошёл от своей вспышки злости. За стенами слышалась очень тихая музыка. Она всегда играла на катке, чтобы фигуристам не было напряжённо во время тренировки. — Посмотри на меня, — снова попросил Мишин. Голос его звучал уже ниже, чем до этого, но всё равно в нём слышались напряжённые стальные ноты. Он просил, а я не могла. Плечи тряслись, а пальцы впились в сиденье стула до побеления костяшек. Я только сейчас поняла, как мне страшно. И этот страх был не перед тренером, который на меня сейчас орал и размахивал руками, а от того, что я увижу в его глазах. Приговор? Вердикт? Нет, это не так сильно пугало, лишь тревожило. Мне страшно, что в его глазах я увижу жалость к себе. Я её терпеть не могу. С самого раннего детства. Когда папа впервые вывел меня на детские соревнования. Это было давно и даже не в этой стране. А там, где я родилась и прожила семь лет. В Израиле. Я медленно подняла глаза, стараясь смотреть не в упор, а как-то мимо. Алексей Николаевич выдержал паузу, чтобы окончательно успокоиться. — Я понимаю, ситуация паршивая и критическая, — начал он, глядя на меня с усталостью. Этот разговор вымотал нас обоих. Тренера — физически, а меня — морально. Ощущалось всё так, будто меня пытали и пытались добить. — Я не врач, а тренер. И я хочу помочь тебе. — А есть ли смысл, Алексей Николаевич? — сипло спросила я и натянула на ладонь рукав, желая вытереть мокрые щёки. — Кауфман, смысл есть всегда. Ведь именно на переходе ко мне настоял твой отец. Ты же сама говорила, что после чемпионата мира в Таллине твоя мама хотела окончания карьеры? — Да, — кивнула я и начала теребить край шорт пальцами. — И только твой папа верил, что ты будешь сиять во взрослых. Да, он погиб, и его не вернуть. Я понимаю. Но не надо себя хоронить рядом с ним. Ведь он явно не хотел этого. Может, тебе стоит попытаться ради него? — предложил Мишин. — Но он же не увидит… — протянула я. — Не увидит, — повторил Алексей Николаевич. — Он живёт не здесь. А у тебя в сердце. Он всегда верил в тебя и брата. И если есть шанс показать себя, зачем упускать? — Я всегда была вторая. После Аделии. Вы же понимаете, вся страна ставит на неё? — Не всегда. Давай заключим сделку, — предложил мужчина. — Какую? — я напряглась, словно мне надо было продать душу дьяволу, а не согласиться на предложение тренера. — У нас до квалификации три недели. Так? — Так… — Мы начнём с азов. Дуги, ёлочка, скобы. Будем потихоньку возвращать прыжки. Не четверные, а хотя бы тройные. За это время надо разобраться с твоим коленом. Я дам тебе номер своего врача. Она профессионал. Многих поставила на ноги. Ты сходишь к ней, сделаешь МРТ и будешь ждать вердикта. Мысли бились в голове, как осы в улье. Каждая хотела вырваться, каждая пробуждала нервные окончания в теле. Внутри был хаос. Я боялась сделать неверный шаг. Алексей Николаевич не торопил меня с ответом, давал всё обдумать. — А если она направит на незамедлительную операцию? — спросила я. — Значит, сделаем. Я не буду добивать и доламывать тебя ради своей выгоды. В первую очередь ты живой человек, — ответил мне Мишин. — Но ведь реабилитация требует денег… А у нас сейчас напряжённо… Я в апреле и мае пропустила все шоу… — Федерация оплатит. Ты, как сборница, получаешь зарплату. Всегда можно привлечь спонсоров. Если таких не найдётся, я помогу тебе. — Но зачем это вам, я не могу понять… — Ты единственная в России одиночница, которая прыгала четверной аксель. Да, много таланта не надо для прыжков, но не всем он поддаётся. Многие прыгают двойные, не в силах перейти на триксель. А ты смогла. — Может быть, мне было просто легче, так как я левша… — предположила я. — Это не имеет сейчас никакого значения, — отмахнулся Мишин. — Уникальность всегда в приоритете. Да, сейчас многие начали разучивать ультра-си, но не всем они поддаются. Просто запомни это. Так что — ты согласна на сделку? — А если по окончании трёх недель ничего не получится? — Тогда я лично сниму тебя с квалификации. И выгоню из группы, — чётко и ясно произнёс Алексей Николаевич. У меня закончилась возможность бегать от проблем. Сейчас мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. Это был единственный выход из тупика, куда я сама себя загнала. Мне дали второй шанс. Если упущу его — потеряю всё окончательно. — Я… — прежде чем озвучить своё решение, сделала глубокий вдох, — согласна на сделку. На лице Алексея Николаевича не дрогнул ни один мускул. Будто он знал, что я соглашусь. Или сделал так, чтобы я согласилась. — Отлично, — кивнул он и улыбнулся краешком губ. — Свободна. Сейчас твоя тренировка на льду закончена. Иди на ОФП или хореографию. На вечерней тренировке будем отрабатывать скольжения, вращения из твоих программ. И никаких прыжков. До разрешения врача. Понятно? Я встала со стула на негнущихся ногах. Даже боль в колене перестала отдавать в бедро. — Понятно, — прошептала я и прошла к двери. — Всё в твоих руках, Кауфман, — сказал мне в спину Мишин, прежде чем я вышла из тренерской. — Угу, — промычала я и едва не столкнулась с Лизой Туктамышевой. Та ободряюще улыбнулась мне и, кивнув, вошла к тренеру, закрыв дверь за собой. Я осталась стоять в коридоре. На льду уже была другая группа. Маленькие дети катались, едва держась на ножках. Это было забавно и мило. Я слегка улыбнулась — впервые за эти полдня — и двинулась к выходу. Меня ждало ОФП.