inbred

      Молчать с ним было уже привычным делом, но теперь ее невыносимо распирало от любопытства. Рей ерзала на сиденье, смотрела в окно, достала из рюкзака жвачку, жевала деланно громко, лишь бы он первым заговорил. Но нет, Эйрион упорно молчал, хотя она была уверена, что он видел ее потуги.       — Что это были за уроды? — наконец не выдержала она.       — О, мы разговариваем? — Он даже не посмотрел на нее.       Козел. Конечно он не мог ответить просто так.       — Как видишь, — пробурчала Рей, все еще ожидая получить ответ, — ну так?       — А ты что же, сестричка, лукистка? Так говорить о добропорядочных горожанах! Никуда не годится, где же твои манеры?       Эйрион наконец повернулся к ней, не следя за дорогой, прищурил светлые глаза. Усталость, что она видела в участке исчезла, он пребывал в прекрасном настроении.       — Ты не ответишь?       — Нет, — цокнул он языком, отворачиваясь.       — Хорошо, ты в отношениях с моей учительницей истории? — Рей не хотела об этом спрашивать, чтобы не льстить ему, но терять нечего.       Он нахмурился, скривил губы, пальцами постучал по рулю.       — В определенных отношениях, — хмыкнул он, — но не в тех, что ты думаешь.       Хотелось огрызнуться. Он не мог знать, что она думала! Рей сдержалась, откинула голову на сидение. Ну, они вновь начали говорить спустя три недели. Прогресс.       К дому они подъехали в тишине, но на этот раз гнетущей она не была. Рей все думала про тех людей у дома, про то, как Эйрион говорил с ними, а те слушали и слушались.       — Эй, у нас тут воссоединение семьи, а меня не позвали? — раздался деланно обиженный голос Дейрона, когда они оба вышли из машины у дома.       Он только подходил к дому со стороны дороги, а не с веранды. За весь месяц, что она здесь жила, она ни разу не видела, чтобы он выходил за пределы двора. Он существовал исключительно в радиусе ста метров от дома — веранда, кухня, качели, иногда роща, где курил, — а теперь он шел откуда-то издалека, и походка его была не ленивой, не сонной, а обычной.       А еще он впервые был нормально одет. Не в растянутые спортивные штаны и майку, а обычные джинсы, темные, без дырок и пятен. Сидели ладно. Белая футболка без дурацких рисунков тоже простая, чистая, правильного размера, не болтающаяся на плечах, как на вешалке. Волосы чистые, собраны в хвост. Он даже, кажется, побрился!       Он выглядел… обычно? Как тот самый Дейрон, который когда-то носил дорогие костюмы и выигрывал дела в суде.       И он смотрел прямо на нее. Их взгляды встретились, и Рей почувствовала, как щеки заливает краска.       Черт. Ну черт. Ну почему? Почему каждая их встреча теперь становится неловкой, хотя она изо всех сил гнала эти мысли? Почему его голос, его дурацкая улыбка, его дурацкие голубые глаза заставляют ее вспыхивать?       Нужно было ему все испортить!       Стараясь не смотреть на него, она почти бегом направилась к дому.       — Эй, Рей! — крикнул Дейрон ей вслед все с той же шутливой интонацией. — Ты чего? Я ж поздороваться!       — Привет! — бросила она через плечо и скрылась за дверью.       Внутри, в прохладном полумраке прихожей, она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное. Она слышала, как хлопнула дверца машины — Эйрион заглушил мотор и, судя по шагам, пошел к дому, что-то насвистывая. Слышала, как Дейрон окликнул его с той же шутливой интонацией, и как Эйрион что-то буркнул в ответ. Слов она не разбирала.       «Ты его сестра, — сказала она себе мысленно, сжимая мамин крестик на шее. — Он твой брат. Прекрати. Немедленно прекрати».       Словно издеваясь, распятие над камином накренилось. Рей нервно поправила его.       — Я ничего не сделала, слышишь? — зло шепнула она фигурке Иисуса.       Позже она лежала в кровати и смотрела в потолок, на трещины, которые за месяц успела выучить наизусть. За окном уже сгустилась ночь полная звуков, к которым она почти привыкла: цикады, далекий вой койотов, скрип качелей. Сон не шел.       Перед глазами стоял Дейрон. Не тот Дейрон, что обычно, — ленивый, пьяный, в дурацкой футболке, а сегодняшний, в джинсах, белой футболке, с чистыми волосами и ясным взглядом.       Она перевернулась на бок, рассеянно начала ковырять край отошедших обоев. Хватит. Хватит вспоминать каждую секунду этого неловкого, неправильного момента.       «Ему двадцать восемь, — напомнила она себе безжалостно. — Он твой брат. Спившийся неудачник из глуши, ты с ума сошла и только».       Но мысли не слушались. Они возвращались, подлые, липкие, как та влага на подушке в субботнее утро. Она вспоминала, как засмотрелась на него сегодня, залилась краской и сбежала.       Она застонала и уткнулась лицом в подушку. Что с ней не так? Почему? Почему она вообще об этом думает? Ей всегда нравились ровесники. Обычные мальчики из школы, из соседнего двора, из летнего лагеря. Она помнила Джека из девятого класса — темноволосого, с веснушками и карими глазами. Помнила Дина, с которым рассталась после смерти ее матери. Они гуляли, целовались, дарили друг другу милые подарки, порой даже тайно оставались у нее ночью! Ей даже блондины не нравились!       А тут — брат. На десять лет старше.       — Господи, — прошептала она в подушку. — Пожалуйста.       Маленькая Рей часто ходила с мамой в церковь. В ту, что была ближе к их дому — большую, с органом и цветными витражами, где службы шли на английском и испанском, а по воскресеньям было не протолкнуться. Мама опускалась на колени перед статуей Девы Марии, и ее губы беззвучно шевелились, а глаза были закрыты. Рей тогда не понимала, о чем она молится, но ей нравилось стоять рядом, держась за мамину юбку, и чувствовать себя частью чего-то большого и древнего.       Ее мать верила. Она не поучала, не пугала, не заставляла. Просто иногда говорила, что вера — это единственное, что у тебя не могут отнять. Даже когда отнимают все остальное.       Рей перевернулась на спину и сжала крестик на шее так, что края впились в ладонь. Она подумала об отце и его словах. Он предлагал ей сходить в церковь, в самый первый день, когда она только приехала. Возможно, и вправду стоило? Может быть, если она пойдет туда, ей станет легче и эти мысли уйдут.       Это чертово место сводило ее с ума. Жара, влажность, странный запах, бесшумные шаги в коридоре по ночам, странные сны, которые она не могла запомнить. Нужно было развеяться.       

***

      Церковь Святого Михаила была единственной католической церковью в городе и окрестностях. Зажатая между баптистским домом и методистской часовней, она стояла на окраине городка, маленькая, белая со скромным крестом над входом, — почти аскетичное строение, больше похожее на амбар, чем на храм. Но над дверью висела табличка, подтверждающая, что здесь служат мессу по воскресеньям в девять утра.       Субботняя ночь прошла тревожно. Рей спала урывками, просыпалась от каждого скрипа и каждый раз ловила себя на том, что принюхивается, не появился ли тот самый запах? Но в комнате пахло только пылью и старой бумагой, и никакой слюны на подушке.       Утром она оделась просто: платье, рубашка, чтобы скрыть голые плечи, кеды.       Отец сидел за столом, пил кофе. Когда она сказала, что идет в церковь, он поднял голову и посмотрел на нее с легким удивлением.       — Все нормально?       — Да. — Она поджала губы.       Все было плохо. Ей, похоже, нравится его старший сын. Интересно, что бы он сказал, если бы она призналась…       Он помолчал, глядя на нее, отставил кружку в сторону, сложил руки в замок на столе.       — Я строг к тебе, не так ли?       Рей оперлась о стену плечом, крепче сжала губы. Что ей сказать?       — Как и все родители, — компромиссно ответила она, надеясь, что он прекратит ее пытать.       — Нет. — Он встал, подошел к ней, убрал волосы ей за уши, и она готова была поклясться, что если он сделает еще один подобный жест, то Рей хлопнется в обморок от избытка чувств. — Эйрион… он может приукрасить, я знаю. Но дочери у меня не было, а сыновья… — Он выдохнул, будто это был самый большой груз в его жизни. — Они другие. А ты такая… Хрупкая, юная, я не хочу, чтобы кто-то причинил тебе зло, понимаешь?       Это были самые искренние слова, что он сказал ей за все время. Глаза защипало. Боясь расплакаться, она отступила, потому что внутри разрасталось желание обнять его, прижаться к широкой груди и забыть обо всех проблемах. Мама часто ее обнимала.       — Па, — она тут же запнулась, — спасибо, я… ценю это.       — Меня сегодня не будет, дела, — он отошел, и она вновь смогла дышать, — но правило шести часов все еще в силе!       Рей хотела было возмутиться, но отец сухо улыбнулся, словно дразнил ее, и она зарделась.       — Я ушла!       Утро было жарким и влажным, как и всегда. Солнце только-только поднялось над кронами, но воздух уже дрожал от зноя.       Церковь Святого Михаила оказалась именно такой, как и на фотографии. Внутри было пусто, только несколько старух сидели на передних скамьях, перебирая четки, да молодая женщина с младенцем на руках стояла у статуи Девы Марии, что-то беззвучно шепча. Пахло воском и ладаном.       Рей опустилась на заднюю скамью, подальше от всех, и сложила руки на коленях. Она не знала, с чего начать. Последний раз она молилась по-настоящему пять лет назад, а потому просто сидела, глядя на алтарь, на простое деревянное распятие, на фигуру Христа, чье лицо было исполнено той же муки, что и на распятии в гостиной их дома, и пыталась найти в себе хоть крупицу той веры, что была у мамы.       — Господи, — прошептала она одними губами. — Я знаю, я не имею права просить. Я не ходила в церковь пять лет, но мне нужно… мне нужно, чтобы эти мысли ушли. Пожалуйста.       Она замолчала. Слова были корявыми, неловкими, детскими, но она не знала других. Она сжала крестик на шее и зажмурилась.       «Мама, — подумала она, обращаясь уже не к Богу, а к ней: — Мама, прости меня».       Рей просидела в церкви почти час, пока не поняла, что ничего не меняется. Вина не уходила, а мысли не исчезали, но что-то внутри чуть успокоилось, словно то, что она высказала все это вслух у ног молчаливого Христа, сделало ее менее виновной. Она ведь старалась, так?       Она осталась одна.       Старухи одна за другой вышли, шаркая по деревянному полу стоптанными туфлями. Молодая женщина с младенцем ушла еще раньше. Священника видно не было, только красная лампадка у алтаря мерцала.       Она попыталась разложить мысли по полочкам. По факту, она ведь не думала о Дейроне неприлично? Ни разу. Она не представляла себе ничего… такого. Никаких поцелуев, никаких прикосновений, никаких сцен, от которых ее бросило бы в краску. Просто он был красивым. Это же не преступление — замечать, что у человека красивое лицо? Что у него длинные пальцы и светлые волосы, которые в солнечном свете отливают золотом? Что у него голос низкий и хрипловатый, и когда он говорит: «Сестричка», ее сердце пропускает удар, но и то ведь не от желания!       Он был добр к ней. Единственный из всего этого дома, он был по-настоящему добр. Он слушал ее, когда она жаловалась на жару, садился рядом на ступенях веранды, рассказывая всякую чушь. В тот дождливый вечер он дал ей руку, а потом и сигарету, когда она попросила, и не стал читать нотаций.       Ей было грустно. Одиноко. Она потеряла мать, переехала в чужой город, в чужой дом, к отцу, который не знал, что с ней делать. Разве удивительно, что она потянулась к единственному человеку, который проявил к ней тепло? Разве это грех — хотеть, чтобы это тепло длилось чуть дольше?       Она подняла голову.       И замерла.       Над алтарем в восточной стене было витражное окно. Она не замечала его раньше, когда вошла, потому что солнце тогда стояло с другой стороны, и стекла оставались темными. Теперь же лучи били прямо сквозь него, и картина, сложенная из кусочков цветного стекла, горела.       Архангел Михаил, поражающий дьявола.       Он стоял, возвышаясь над поверженным противником, в сверкающих бело-голубых доспехах, с мечом в одной руке и щитом в другой. Крылья — белые, с золотыми прожилками, — были распростерты за спиной, занимая почти половину окна. Лицо его, суровое и прекрасное, было обращено вниз, туда, где у его ног корчился дьявол — темная извивающаяся фигура, не то змей, не то дракон, пронзенная мечом.       Рей смотрела, не отрываясь.       Лицо архангела. Оно было смутно знакомым. Она не понимала, откуда, может быть, с иконы, которую она видела в детстве, может быть, с открытки, но оно казалось ей не чужим. Прямой нос, тонкие губы, сжатые в суровой решимости. Светлые волосы, развевающиеся за плечами.       Она моргнула. Сердце пропустило удар.       Нет. Нет, бред. Просто витраж, а ее собственное воображение, разгоряченное бессонницей, жарой и одиночеством, видит то, чего нет. Это безумие и кощунство!       Дьявол, корчащийся у ног архангела, был мерзок. Его пасть, раскрытая в беззвучном вопле, была полна острых зубов. Глаза, два красных осколка, горели ненавистью. Хвост извивался вокруг ног Михаила, пытаясь оплести его, но меч уже пронзил тело, и из раны сочилась черная кровь.       — Дьявол достал меня здесь, — прошептала Рей, и слова эти прозвучали горько и насмешливо, как эхо ее собственных мыслей.       Вина вновь навалилась на нее, удавив ту хрупкую легкость, что на мгновение обрела Рей.       Она почти бегом вышла из церкви, хлопнув тяжелой деревянной дверью. Солнце ударило в лицо, ослепило, и она зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Воздух был горячим и густым, но после спертой прохлады храма он казался почти спасительным.       Вечер опустился на дом мягко, почти незаметно. Солнце скатилось за кроны дубов, и небо на западе еще тлело бледно-розовым, но в комнате уже сгустился полумрак. Рей включила настольную лампу.       Она лежала на кровати, развалившись поперек покрывала, и читала, но мысли были далеко от сюжета, и она еще раз перечитала одну и ту же строчку в третий раз.       «Просто игнорируй его, — сказала она себе, переворачивая страницу, — и все будет хорошо. Убери из головы, он перестанет тебя смущать».       План был прост. Рей будет сидеть в своей комнате, выходить только на завтрак и ужин, а если столкнется с ним в коридоре, кивнет и пройдет мимо. Через неделю он перестанет казаться ей… тем, чем казался на чердаке. Через месяц она вообще забудет, о чем думала.       Отца дома не было — он уехал еще утром, предупредив, что вернется поздно. Эйриона тоже не было, и Рей не знала, где он. Может, на работе, а может наслаждался обществом ее учительницы? Или занимался чем-то еще более жутким? С него станется. Но главное в доме было тихо.       Она перевернула еще одну страницу. Завтра нужно было в школу, и она хотела лечь пораньше, выспаться впервые за неделю.       Тут зазвонил телефон.       Рей подпрыгнула, она даже не знала, что этот телефон работает! Старый аппарат на столике в прихожей стоял там с первого дня, и она ни разу не слышала, чтобы он звонил. Все пользовались мобильными, хотя связь здесь была отвратительной.       Домашний телефон казался пережитком, музейным экспонатом, но сейчас он звонил. Пронзительно, требовательно, заполняя тишину пустого дома резкими трелями.       Рей скатилась с кровати и босиком побежала в прихожую. Она схватила трубку, чуть не уронив ее с рычага, и прижала к уху.       — Алло? — ее голос прозвучал запыхано, взволнованно.       — Знаешь Дейрона? — грубый мужской голос, низкий, без тени вежливости.       Сердце тут же ухнуло куда-то в пятки.       — Кто это? — спросила она, чувствуя, как холодеют пальцы.       — Не важно. Знаешь его или нет?       — Он… он мой брат.       На том конце провода хмыкнули — не весело, не дружелюбно, а как-то зло, с издевкой.       — Отлично. Тогда приезжай в «Старый дуб», это бар у шоссе. Знаешь, где это?       — Нет, я…       — Не важно, спросишь у кого-нибудь. Приезжай и забери своего брата, а не то Тони разобьет его смазливое лицо.       Рей открыла рот, чтобы что-то сказать, но в трубке уже раздались короткие гудки.       Она стояла в прихожей, сжимая трубку вспотевшей ладонью, и чувствовала, как внутри разливается холодная, липкая паника. Бар на отшибе, она знала про него от Киры, там бывали ее братья.       Рей заметалась по прихожей, пытаясь сообразить, что делать. Звонить отцу? Эта мысль мелькнула первой, разумный, правильный вариант. Отец и Дейрон не были в лучших отношениях. Рей не знала подробностей, но чувствовала это по тому, как отец говорил о старшем сыне — с глухим раздражением, с усталостью, почти с презрением. «Бросил карьеру, запил, позорит семью». Если он узнает, что Дейрон опять напился в баре, будет только хуже.       Эйрион? Ну уж нет. Пусть они понемногу начали говорить, он даже защитил ее от тех людей в лесу, но нет. Она не будет просить его о помощи. Эйрион скорее обрадуется, что брат влип, он же его, блять, и прав лишил!       Оставалась Кира. Рей схватила мобильный, набрала номер и прижала к уху, молясь, чтобы звонок прошел.       — Рей? — голос Киры был удивленным и чуть сонным. — Ты чего? Что-то случилось?       — Кира, мне нужна помощь, — выпалила Рей, — Ты можешь забрать меня на машине? Прямо сейчас?       — На машине? — Кира помолчала. — Боже, я не знаю, отпустят ли меня… Ты же знаешь…       — Дейрон, — имя вырвалось быстрее, чем она успела подумать. — Он в баре. Позвонил какой-то мужик и сказал, что его побьют, а я, блять, не знаю, что делать. Отца нет, Эйриона нет!       — Поняла, — перебила Кира, и ее голос стал собранным: — Жди у дороги. Сейчас пойду канючить час у бабушки.       — Спасибо, — прошептала Рей, но Кира уже отключилась.       Она бросилась в комнату, натянула шорты и толстовку поверх майки, потому что вечером, после заката, воздух становился прохладнее, а от влажности трясло. На улице было темно. Луна еще не взошла, только звезды рассыпались по небу, да далекие огни ферм мерцали где-то за лесом. Рей стояла у обочины, кутаясь в толстовку, и вглядывалась в темноту, пока не увидела свет фар.       Рей прождала минут двадцать и искренне надеялась, что брата не выкинули куда-нибудь в болото. Какого черта он вообще вылез из дома?       — Залезай, — коротко бросила Кира, распахивая дверцу.       «Старый дуб» оказался именно таким, каким Рей его себе представляла. Приземистое здание из почерневшего дерева с неоновой вывеской, на которой некоторые буквы не горели. У входа, прислонившись спиной к стене, курил какой-то мужик в грязной кепке, и его взгляд, маслянистый, оценивающий, прошелся по ним, едва они вылезли из машины. Рей проигнорировала его и потянула Киру за руку.       — Мы быстро, — сказала она подруге. — Заберем его и уйдем.       Внутри — шумно, душно, воняло потом, сигаретами и пивом, а еще орала музыка. Под потолком крутились лопасти вентиляторов, но толку от них не было. В углу, под выцветшим флагом Конфедерации, мигал автомат для игры в дартс. У барной стойки, облокотившись на липкое дерево, сидели несколько мужчин, и все они, как по команде, обернулись, когда дверь открылась.       Две школьницы. Видно сразу.       Рей почувствовала, как горят щеки. Кира вцепилась в ее руку мертвой хваткой. Женщин было мало — одна крашеная блондинка сидела на коленях у какого-то здоровяка и лениво цедила коктейль. Еще две, в джинсовых юбках, играли в бильярд в дальнем углу. Остальные — мужчины.       И среди них — Дейрон.       Она нашла его взглядом сразу, как будто он был единственным освещенным пятном в темном зале. Он стоял у стойки, чуть покачиваясь и улыбаясь, что-то говоря здоровенному плечистому мужику перед ним.       Рей только сейчас увидела, какой он высокий. Даже сейчас, когда он едва держался на ногах и то и дело опирался локтем о стойку, он был выше почти всех в этом баре. Его длинные ноги в тех самых темных джинсах, что она видела днем, были скрещены, голова — чуть откинута назад, волосы падали на плечи, путаясь в свете тусклых ламп. На нем была все та же белая футболка, но теперь она выбилась из-за пояса и прилипла к груди от влажности.       Он был пьян. В стельку. Таким пьяным она не видела его никогда.       Мужик, что стоял перед ним, был ниже на полголовы, но шире в плечах вдвое. Его лицо побагровело, на лбу вздулась жила, и он орал, брызгая слюной, перекрикивая музыку:       — Ты, сучий сын! Я тебя по всему городу искал! С женой моей шуры-муры крутишь, да?! Думаешь, красивый, так все можно?!       Дейрон не пошевелился, даже не перестал улыбаться. Его голубые глаза, мутные от выпитого, смотрели на кричавшего с выражением почти нежного любопытства, как будто тот был не разъяренным ревнивцем, а забавной зверушкой в зоопарке. Он поднес бутылку к губам, сделал глоток и только потом ответил.       — Да не трогал я твою жену, — протянул он лениво. — Она сама пристала, все спрашивала, не хочу ли я зайти к вам домой. Видимо, тебя эта встреча не подразумевала.       Он улыбнулся шире, сверкнув белыми зубами, и в этой улыбке было столько обаяния, столько наглой, пьяной, неотразимой дерзости, что Рей на мгновение забыла, как дышать. Это не был тот Дейрон, которого она знала, а тот, которым он, очевидно, был до. Где-то там, в Вашингтоне.       — Ах ты… — Мужик замахнулся.       — Стоп, стоп, стоп! — Рей наконец отмерла и быстро подошла к мужчинам, протискиваясь сквозь потные тела. — Я его сестра. Можно я просто заберу его домой? Пожалуйста.        Кто-то присвистнул. Рей чувствовала, как горят уши. Разозленный мужик, увидев, что она подросток, дал заднюю, поднял руки вверх.       — Сестра? — переспросил он недоверчиво. — Ну забирай, раз сестра. И чтоб я его наглой морды тут больше не видел, а то личико я ему исправлю.       — Спасибо, мистер, спасибо, мы уходим, — торопливо закивала Рей, таща Дейрона за запястье.       Он был тяжелый. Тяжелее, чем она ожидала. Пыхтя и чертыхаясь, Рей с Кирой заталкивали его на заднее сиденье машины. Он спотыкался, хихикал, один раз чуть не рухнул лицом в дверной проем, и Рей пришлось подставить плечо.       — Садись со мной, — заныл он, едва она попыталась захлопнуть дверцу и пересесть вперед. Голос у него был пьяный, расслабленный, почти детский. — Ну, давай, пожалуйста. Я не доеду без тебя, меня стошнит, — он говорил это с такой пьяной, серьезной интонацией, что Рей, несмотря на весь ужас ситуации, чуть не фыркнула.       — Иди уже, — бросила Кира, заводя мотор. — И не дай Бог его правда стошнит, я убью вас обоих!       Машина тронулась с места, заиграло радио.       В салоне было темно. Только свет фар выхватывал из мрака стволы черных деревьев. Рей сидела, вжавшись в угол сиденья, и смотрела прямо перед собой. Дейрон полулежал рядом, его голова моталась в такт ухабам, глаза были закрыты. Потом он вдруг пошевелился.       Сначала она испугалась. В темноте его движение было неразборчивым, и она вздрогнула, инстинктивно отпрянув, когда его рука скользнула по сиденью и нашла ее ладонь. Пальцы у него были длинные, костлявые, с выступающими суставами. Горячие. Брат переплел их с ее пальцами, медленно, почти лениво, будто в этом не было ничего такого. Ладонь к ладони. Кожа к коже. Его большой палец лег поверх ее запястья, прямо там, где бился пульс.       Она не отдернула руку, задышала быстрее. Он снова все испортил. Чертов мудак. Зря она думала, что сможет так легко от него избавиться.       Ну же, нужно вырвать руку и отпихнуть его!       Он наклонился к ней, падая лицом на ее плечо. Его лоб, горячий и влажный от пота, прижался к ее ключице, и она почувствовала его дыхание на своей шее.       — Спасибо тебе, — прошептал он, и слова сливались в пьяную кашу. — Было приятно, что ты вступилась.       Рей сидела, одеревенев, чувствуя его вес на своем плече, его пальцы на своем запястье, а дыхание на своей шее, и боялась пошевелиться. Ей было неприятно. По-настоящему. От него воняло потом и алкоголем, его горячий лоб прожигал кожу сквозь ткань толстовки, а его пальцы сжимали ее руку так крепко, что было больно.       — Я в детстве хотел сестру, когда мать сказала про третьего ребенка, — продолжал он, не поднимая головы. — Но она умерла, а ты здесь.       Рей смотрела в затылок Киры, туда, где темные кудри были собраны в небрежный узел, и молилась, чтобы подруга ничего не слышала. Чтобы шум дороги и радио заглушали этот пьяный бред.       — Эйрион… — выдохнул он, и имя брата прозвучало как ругательство. — Мы раньше… он был другим. Мы были близки. А потом он стал… — Он не закончил, только мотнул головой, и пряди волос мазнули по ее плечу. — Он меня бросил.       Рей не знала, что сказать. Ей хотелось, чтобы он замолчал. Хотелось, чтобы он отпустил ее руку. Хотелось вымыться, смыть с себя этот запах, это прикосновение, этот голос, но она сидела неподвижно, как парализованная.       А потом он вдохнул.       Медленно, глубоко, уткнувшись носом в изгиб ее шеи, прямо под челюстью, там, где кожа была тонкой и бился пульс. Она почувствовала, как его ноздри раздуваются, втягивая ее запах — жадным, животным движением, от которого по спине пробежали мурашки.       — Ты пахнешь… — прошептал он, и его голос изменился. Стал ниже, глуше. Исчезла пьяная расслабленность, исчезла жалобная интонация. — До одури хорошо. — Она не смотрела на него, лишь сглотнула. — Я бы сожрал тебя, — сказал он.       Тон был странным, совсем не шутливым и не пьяным. Как будто это говорил не Дейрон. Как будто внутри пьяного неудачника на мгновение приоткрылась дверца во что-то другое — темное, голодное, древнее.       Он снова вдохнул ее запах. Рей почувствовала, как желудок сжимается в тугой узел. Ее затошнило. По-настоящему затошнило — от его дыхания на шее, от горячей, липкой ладони, которая все еще сжимала ее пальцы, от того, как его слюна коснулась ее кожи у ключицы, оставив влажный, быстро остывающий след. Ей хотелось отпихнуть его, но она не пошевелилась.       Потому что внутри, под тошнотой и страхом, под отвращением и стыдом, что-то дрогнуло. Это было страшно, но… волнительно, интересно. Как смотреть на аллигатора, который греется на солнце у самой воды. Ты можешь отойти и быть в безопасности, но какой в этом толк, если ты так и не увидишь, как он греется?       Больная. Боже, больше него в эту минуту она ненавидела только себя. Он ведь не вспомнит об этом завтра, да? Рей облизала пересохшие губы и сжала его ладонь в ответ. Дейрон хмыкнул ей на ухо.       Кира сделала музыку громче, а Рей смотрела в затылок подруги и думала, слышала ли она? Поняла ли? Но Кира не оборачивалась, подпевала какой-то попсовой песне.       Дейрон не отпускал ее руку. Его голова все так же лежала на ее плече, но теперь он замолчал. Пальцы чуть ослабли, но не разжались. Наконец он задремал, а Рей невидящим взглядом смотрела в окно, думая, что зря ходила в церковь.