О цветах погубивших

У меня к тебе столько вопросов,

Но я их никогда не задам.

А казалось, что в толстовке и кроссах,

Я свободнее, чем Амстердам.

Златеница Золотова

Дни тянулись медленно и чуднó, превращая жизнь в что-то столь странное и доселе чуждое, чему сам Алва не смог бы подобрать нужных слов. Вот здесь мелькает боль в голове — снова затекла шея, а тут нервной дрожью сводит кисть — из пальцев выскальзывают бумаги родных краёв. Где-то рядом звенит серебро приборов, за ними жаром дышит камин… Как это странно и до боли неправильно — жить с Ричардом под одной крышей. К нему нельзя подойти, нет возможности поговорить, даже сказать о том, что они связаны. Судьба, дрянная сука, громко и заливисто смеётся над глупейшим из сынов её, отрекающимся от Матери раз за разом, только у того хриплый смех встаёт комом в горле и исчезает лишь после глотка вина. Ты хотел дуала, сходил с ума в тщетных попытках отыскать и присвоить, обошёл весь юг да север – пожалуйста, держи его, обитает под боком, измеряет поместье своими нервными шагами, доводит прислугу до жалобных просьб: “Soberano, tu joven nos está asustando, por favor ayúdanos!” Глупость и низость. Рокэ никогда ещё не ощущал себя таким жалким и противным человеком, мерзко становилось хотя бы от одного своего бытия. Он пытался сбежать из собственного дома, раз за разом ловя серо-сизый взгляд из окна, заливал горе бутылью за бутылью — помогало скверно, если помогало вообще. Головная боль почти не уходила, хмель сознание мутил слабо, словно нехотя, зато сердце, или его жалкое подобие, разрывало ужасно сильно. Такого не покажешь и не расскажешь — хотелось выть, словно малое дитя, которые потеряло любимую игрушку в пучине океана. Юнец, ещё живший внутри Алвы, был готов уже и на это, отчаянно не понимая, за что с ним поступают именно так. Столько лет он мечтал о своём счастье, столько раз его предавали, столькие оставили его навечно, столько страданий и мук он претерпел — и вот теперь, к тридцати шести годам, оказывается, что всё былое стало напрасным? Куда ему теперь стремиться, во что верить, чего ждать и искать? Его снова предали или это предательство совершает он, Рокэ Алва, саморучно? Предаёт он себя, свои ли принципы или собственного дуала, не позволяя тому распутать этот клубок, нащупать истину? Он мог что угодно говорить кому-то в лицо, сколь угодно долго убеждать самого себя, что связь для него не имеет никакого значения и он давно её не искал — то не было ложью в прямом понимании слов, скорее походило на недоговорку. Да, он не искал, но лишь искал не столь активно, как в юности. Перестал искать знакомств — но позволял знакомиться с собой другим, позволял случайное касание с каждым новым и теплил внутри своей души крохотный огонёк надежды — та или тот, кто нужен ему больше жизни, обязательно найдут его, если суждено. Не всё же одному Рокэ убивать себя бесплодными попытками, верно?.. Пусть теперь ищут его, а он готов подождать. За окном вечереет. Рокэ отдал лишь два распоряжения этой ночью. Первым было — не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, кроме тех, что будут связаны с Ричардом. На второй просьбе бровь Хуана слегка изогнулась, но он не произнес ни слова, лишь молча кивнул. — Принеси в мой кабинет отвар из ромашки, мяты и плодов расторопши к утру. Рокэ усмехнулся своим мыслям — иного завершения ночи он не мог даже вообразить. До постели сил дойти нет абсолютно — Алва откидывается на ковёр, зарываясь пальцами в длинный ворс и устало впивается взглядом в потолок, погружаясь в пучину раздумий. Леворукие кошки царапают душу, заставляют выблёвывать чувства едкими фразами, не дают уснуть ночами, их, дочерей Чужого, не берёт даже касера! Отчаянно жмуря глаза, Рокэ горько смеётся — а ведь он всю жизнь только и делал, что слушал бессчетное число баек, историй о том, как бывает с теми, кто связан друг с другом, и только Леворукий знает, как сильно он хотел бы проверить каждую из них по очереди. Губу прикусить, зажать ворс пальцами, начать пытать себя думами, от которых невозможно скрыться ни в бумагах, ни в собственной спальне. Он не трус, надо встретиться с ними лицом к лицу. Правда ли, что при касании дуала мир становится ярче? Он держал бы руку Ричарда в своей, не отпуская, переплетал пальцы, и следил за тем, как всё кругом расцветает, как насыщается каждый оттенок, и как ослепительно блестят серые глаза, и на щеках Дикона вновь вспыхивает алым румянец — не лихорадочный, вызванный болезнью; иной: нежный, трепетный и чарующий. Целовал бы костяшки, обрамлял бледность чужим родовым цветом на шее, тонких ключицах, острых плечах; горели бы даже губы. Правда ли, что со временем, когда связь окрепнет, они смогут ощущать эмоции друг друга? Забрать бы все печали его мальчишки, едва почувствовав, рассмешить, успокоить, прижать к себе. Осязать самостоятельно, какая шутка или какое слово без желания юнца ранит, заставляет воспылать праведным гневом, понять бы, что тому вообще говорить, узнать, от чего наступает обида, что смущает, а что радует до искорки в поддетых льдом глазах. Правда ли, что самые яркие ощущения во время близости можно почувствовать лишь с тем, с кем ты связан? Говорят, что всё становится совсем иным — может, потому у тех, кто связан, детей куда больше, чем у других?.. Не врут ли, когда бормочут, что касания дуала в сотни, а то и тысячи раз приятнее любых прочих? Алва бы вплетал свои худые пальцы в тёмно-русые пряди Ричарда, они точно должны быть мягкими, он откуда-то это знал. Рокэ гладил невесомо шрам на ладони, притягивал бы к себе за талию, жался губами к виску и за ушком, осторожно потирался своим носом о чужой — матушка учила, что так без слов можно говорить “te amo”. Правда ли, что связь может беречь от зла, беды, рока судьбы? Когда наречённый рядом, всё дурное исчезает, растворяется? Пусть Карлосу это помогло слабо, может, дорогой брат стал лишь исключением из правила?.. Мысли начинают плыть, образы заполняют сознание. Глаза он больше не жмурит — устало расслабляется, укладываясь на бок. Тело ведёт приятной сонной ломотой, Рокэ позволяет себе медленно погружаться в дремоту. На полу долго не поспишь, зато сейчас становится легче. Утром его ждёт очередной омерзительный приём, куда придётся взять и Ричарда, но до того полно времени — успеет и передохнуть у камина, и всласть поспать на постели, хоть немного напоминая человека самому себе. *** Ему были противны люди столицы, он ненавидел каждого подлого идиота, смевшего вертеть правдой так, как ему угодно — потому презирал и Людей Чести, и Лучших. Иногда волна раздражения поднималась к горлу даже когда Алва говорил с Дораком, что уж говорить о дорогом гиацинте? Он всегда считал себя другим, не мыслящим также, поступающим иначе, выбирающим лучший вариант, даже если того не существовало раньше. Всегда, кошки побери, он всегда был уверен, что отличается от каждого бездушного чинуши, занимавшего свой пост невесть почему. И что же он сделал, едва подвернулся случай? Верно. Солгал. Рокэ наполняет очередной бокал дрожащими руками, залпом опрокидывает, даже не чувствуя вкуса — беззаботный винодел в миг праздности расхвалил бы вино за интенсивный букет с оттенками пряной вишни и сладкого меда, раскрывающейся ноткой сухих трав и прочее, но он ничего не ощущает — лишь едкая горечь расползается по небу, а боль наполняет и без того израненную душу. Уже и не вспомнить, сколько выпил, но прекращать он не собирается, и все продолжает наливать себе вновь и вновь, только бы стереть с подкорки это мерзкое, отвратительное слово — солгал. Неаккуратный жест рукой, вино едва не проливается на ковер — и куда только подевалась ваша хваленая кошачья грация, герцог Алва. Видно, туда же, куда делись несчастные остатки здравого смысла. Бокал отправляется прямиком в стену, звенит до отвратительного громко, разбивается багряными осколками, стекло и кровь, кровь по стеклу — тягуче и медленно скатывается, растворяется где-то за гранью плывущего сознания. Отлично, Росио, самое то — уничтожил свой единственный шанс на счастливую жизнь? Нече мелочиться, уничтожь ещё и сервиз, стоящий как парочка таких примерзотнейших столиц. Блядство. Солгал, солгал, солгал. Трясущиеся руки вцепляются в собственные волосы, тянут до боли, которая и не отрезвляет вовсе. Конечно, накажи себя, ты же сделаешь этим хоть на хорну лучше! Это обернёт время вспять, ты объяснишься с мальчишкой, который даже пороха не нюхал и утащишь его куда подальше от всех этих “плохих, не таких, как ты сам”. Ничтожный полудурок! Теперь в стену летит уже бутыль. А ведь ему уже и не вспомнить, когда в последний раз он столь открыто говорил откровенную неправду — не было повода, вящей необходимости; к пустым угрозам он никогда не прибегал, и намерений не пытался сокрыть. Сказал же он Эгмонту — мы скрестим шпаги, или я отдам вас на растерзание королевскому правосудию, для меня не имеет значения, закончите вы жизнь от моей руки или же на плахе, — а вот Ричарду сказать правды не смог. “Я понятия не имею, что представляют из себя так называемые алые ройи” — но ведь алый был первым цветом, что он увидел; алый румянец на щеках предназначенного ему мальчишки, его же алая кровь, и все же голос его не дрогнул, когда Ворон нёс откровенную ложь. И главное — кому! Не постыдился даже, бровью не повёл, а что теперь? Как легко дурить голову придворным стервятникам, кардиналу, что мнит себя всезнающим, но очевидных вещей не замечает, и как неправильно, непозволительно лгать ему. Но он солгал. Солгал-солгал-солгал. От бесконечного повторения он, кажется, начинает сходить с ума, но одно лишь это слово бьётся в мыслях пойманной в клетку птицей, чьи крылья уже сломаны, а она всё продолжает трепыхаться, врезаясь в холодные металлические прутья, причиняя себе новую и новую боль. Он слишком пьян, пьян настолько, что перед глазами плывёт, покачивается, но только в пьяном дурмане выходит осмыслить — он нашёл своего дуала, обрел после стольких лет, и всё ради того, чтобы отречься, оттолкнуть самому. Хватает смелости на дерзость королю, хватает её и на сотню войн, на тысячу дуэлей, но почему же так страшно было признаться в связи тому, с кем соединен?.. Нельзя показывать другим, нельзя дать им знать, нельзя позволить прознать о случившемся даже самому Окделлу — всё, что можно, лишь шептать эту тайну, повторять её вновь и вновь, пока голос не охрипнет, пока единственной мыслью в голове не останется имя: Ричард. Нет, не так — Дикон, ми Дикон, моё бедное сердце, его жалкие остатки. Моя первая и единственная слабость за долгие, долгие годы. Хочется пойти к Ричарду. Хочется признаться во всем. До одури сильно хочется касаться его — так, чтобы не мешала грубая ткань мальчишеской одежды; запустить пальцы в русые вихры, любуясь блестящим отливом волос возле виска, погладить по щеке, тронуть, разгладить складочку между бровей; его волчонок хмурится так часто, и столь редко улыбается — научить бы его смеяться, сделать так, что улыбка не будет сходить с юного, прекрасного лица. Вместо этого Рокэ становится лишь причиной его слёз; горлышко бутылки хрустит в сжавшейся руке, и он со странным равнодушием следит, как по руке алой струйкой стекает кровь, и не обращает внимания на боль. Разве не заслужил он её — за тень робкой надежды во взгляде его мальчишки, оправдать которую Рокэ не смог? Прямо сейчас боль и впрямь не имеет значения — как и собственная жизнь. Рокэ кажется, что с превеликой лёгкостью вложил бы клинок в его раскрытую ладонь, запрокидывая назад голову, открывая доступ к беззащитной шее — если умирать, то от твоей руки. Но тогда, вновь погрузившись в серое, беспросветное марево, Ричард все поймёт — поймёт окончательно и бесповоротно, и Рокэ уже не будет на этом свете, чтобы сказать ему: я не тот, кого ты ищешь. Он не может допустить, чтобы Ричард последовал за ним, утратив цвета — утратив своего нареченного. Слишком много историй слышал он о том, как бывает, когда теряешь предназначенного тебе дуальной связью — сумасшествие, смерть, бескрайняя серость до конца существования, если не посчастливится и ты останешься в живых. В бокал он больше не переливает, и уж тем более не даёт крови настояться в кувшине — глотает прямо так, из горла, не обращая внимание на стекающие по рубашке алые винные капли. Это всё, что он может — глушить каждую из мыслей дурной кровью, раз за разом заливать зияющую в груди пустоту, не признаваясь себе, что легче совсем не становится. Стоит прикрыть глаза — и перед взглядом возникает этот светлый лик. Перед сомкнутыми веками — твои серые глаза в тот миг, когда ты глядишь на меня из своего окошка. Выходит, романтик из меня вышел не меньший, чем из моего предка, заклеймённого предателем? Вот только как поступил бы Рамиро, приди в голову хитрой судьбе сплести его связью с северным Надорским герцогом, неколебимым в своей неприступности? Ставни распахиваются с глухим древесным стуком, ветер лениво развивает кружевной тюль. Смотришь пристально — чуть нахмурив брови; изображать равнодушие почти легко. Странное дело — знакомый серый совсем не похож на тот далёкий, привычный, бессмысленный и безликий оттенок, что закатной кошкой вился у ног, был спутником столько лет. Ты даже вообразить не можешь, как хочется мне подняться в твои покои. Кажется, что ты совсем близко — нас разделяют всего пара этажей, но вот незадача — несколько жизней к ним впридачу. Не надо, бьётся в мыслях, не подходи, не смей, не тронь. Ведь он же совсем юный, такой невинный, такой живой, драгоценный, ты только сгубишь его. Он — твой, и вместе с тем он дальше неба, облаков и солнца. Ты можешь лишь издалека смотреть, не смея приблизиться, не то оно испепелит твои крылья, не ведая пощады, и сгоришь в его пламени без шанса на спасение. Смотреть. Свинцовая тяжесть в голове давит на виски, дурная кровь туманит разум — в голове появляется поистине дурная мысль, и сил воспротивиться ей нет совершенно. Встать выходит далеко не с первого раза — приходится использовать стены в качестве опоры. Он движется больше на ощупь, словно слепец, но дорогу всё равно находит безошибочно. «Не заходи», мелькает в сознании, когда он останавливается у двери в комнаты Ричарда — покои герцогини Алва. Но разум возвращается к нему лишь на миг и тут же вновь покидает, стоит Рокэ вообразить, что Ричард прямо сейчас ждёт его. Вслушивается в звуки, доносящиеся из коридора. Пытается различить в них шаги, выцепить малейший шорох, который выдаст Рокэ. Дверь не заперта — до отвратительного горько царапает мысль о том, как беззастенчиво Рокэ пользуется этой слабостью, маленькой лазейкой, что оставили для него ненамеренно — но разве сможет заплутавший в Багряноземельской пустыне странник, что много дней не видел воды, отказаться от раскинувшегося перед ним оазиса? Жаль только, что оазис зачастую оказывается миражом. В комнате темно, но Рокэ весь вечер провел в душном мареве полумрака, и глаза уже успели привыкнуть к нему. Он почти верит, что Ричард сейчас окликнет его своим “Эр Рокэ”, и этой ночью Рокэ сделает исключение, и не станет поправлять его. Ричард словно из-за фамильного упрямства продолжал повторять вновь и вновь “эр-Рокэ” — быстро, почти сливая эти два слова в одно, с едва заметной вибрацией на самом кончике языка, когда слишком долго тянул сонорную согласную. Каждый раз Алве хотелось закатить глаза от раздражения, поправить, съязвить, бросить очередную колкость — неужели столь трудно наконец запомнить, как стоит к нему обращаться? Впрочем, ведь это не вина Ричарда, что ”эр“ совершенно некстати напоминает ему о другом мальчишке, что однажды доверился Ворону по глупости и наивности — и заплатил за это немыслимую цену. Дикон молчит, не просыпается. Губы трогает легкая улыбка — наконец-то его мальчик спит спокойно, не тревожимый тенью прошедшей лихорадки; лишь ресницы его тихонько подрагивают. Напряжённо сведённые лопатки трогательно проступают через ткань ночной сорочки. На лбу ни морщинки, но наверняка он нахмурил бы брови и свёл их домиком, если бы открыл глаза и увидел сейчас столь незваного гостя в своих покоях. Он подходит ближе, опускается на колени, словно хочет вознести молитву святому. Так сильно хочется очертить ладонями нежное лицо. Рокэ все еще пьян, и лишь потому позволяет себе маленькую, но такую непростительную слабость — коснуться чужой щеки: невесомо, мимолетно; ощутить кончиками пальцев мягкое тепло бархатной кожи — шёлк и мёд, — погладить тыльной стороной ладони, пересчитать едва заметные веснушки. Хочется тронуть слегка обмётанные губы, надавить на нижнюю большим пальцем — наверняка Ричард любит покусывать их неосознанно, задумавшись, — но Рокэ отводит руку от манящего алого искушения, заправляет за ухо русую прядку. Ричард забавно посапывает, тянется навстречу щекотному прикосновению, но глаз не открывает; ритм дыхания сменяется лишь на миг, но сразу же выравнивается, остается прежним. Рокэ и сам не знает, чего хочется ему больше — сохранить свою маленькую, опасную тайну, не попадаясь на этой шалости, или же дождаться, когда мальчишка откроет глаза, увидит его — и Рокэ больше не придётся таиться. Он почти намеренно прикасается ощутимее, задерживается на нежном лице чуть дольше нужного, понимая с горечью — это единственное, на что может он рассчитывать: раз за разом оберегать его сон, смотреть на сомкнутые веки, слушать ритмичный сердечный перебор и мерное дыхание, но не более того. Льняная рубашка слегка распахивается на груди, открывая молочно-бледную шею — и мерцающую тревожным серебром звездочку эсперы на цепочке. До дрожи в пальцах тянет поцеловать — так же невесомо, еле ощутимо, но нельзя-нельзя-нельзя. Рокэ с горечью усмехается, шепчет едва слышно: — Пусть твой Создатель хранит тебя, — эхо слов заполняет тишину комнаты, — как хранил бы я, если бы ты мне позволил. Он проводит у его постели ещё несколько мгновений, поднимается, пережидает особенно сильный приступ головокружения и тяжесть в голове. Ричард не просыпается. Дверь за Рокэ закрывает с едва слышным стуком. *** Пьяный дурман застилает сознание. Рокэ находит себя на пороге чужого дома, недовольно стучащего по двери — он даже не может толком вспомнить, как именно здесь очутился. Своими ногами добрёл? Таки оседлал несчастного Моро? Поди разбери, важно ведь другое. Стук переходит в отчаянные пинки и недовольную кэналлийскую ругань. Доброе утро, капитан Личной королевской охраны, даже если сейчас такая ночь, что хоть глаз выколи. Мало мне, дорогой друг, того подобия пьяного застолья во дворце, на котором мы едва свиделись, я желаю почтить визитом вашу скромную обитель, испить вина и нассать вам в уши так, как не ссал ещё никто. Открывают не сразу даже после громкой брани — непозволительное хамство и отвратительное пренебрежение к тому, кого зовёшь другом и кто, вообще-то, носит звание Первого Маршала! Не колышет вовсе, что Лионель встречает даром, что не в ночной рубахе, с покрасневшими глазами, растрёпанными белыми прядями и следами от подушки на лице. — Стоит ли мне уточнять, что такого могло приключиться с тобой в третьем часу ночи или ты собирался поведать мне сию дивную историю и без моего вопроса? — Я собирался ради вежливости выслушать твою точку зрения, но не больше, — Рокэ падает на кресло у камина. Оказывается, в одной руке он сжимал какую-то бутыль, на дне которой плескались остатки жидкости. И как это стекло выжило после непонятного путешествия в славное хер-пойми-куда? По щеке стекает капля вина, когда Алва прикладывается к горлышку. — Очаровательно. Какие чудесные у тебя манеры. Убежавшие капли Рокэ вытирает тыльной стороной ладони, откидываясь в кресле и укладывая ногу на ногу, лишь после этого реагирует на третий долгий вздох Лионеля, неспешно переводя взгляд. — Ну? — Что “ну”? Вздох повторяется ещё раз. “Че-ты-ре, шепчет нахальный голос в голове, а восточнее Багряных Земель это цифра смер-ти”. Сказать такое вслух Алва не решается, откладывая собственную гибель от руки Савиньяка на потом, но рот всё равно искажает подобие улыбки. Домашний халат, украшенный слабым подобием маков с родных земель, Лионель запахивает сильнее и подтягивает пояс. Неужели Рокэ правда выдернул “дорогого друга” из постели? О, Чужой помилуй, остаётся лишь надежда, что из той постели, в которой спят, а Милле дома нет вовсе, иначе до рассвета Алва и правда рискует не дотянуть. — Какого Леворукого или кого угодно ещё ты забыл у меня в гостиной, напомни? Алва медленно крутит бутылку с жалким остатком вина и старательно смотрит лишь на жидкость за стеклом. — Я соскучился. Веришь? — Ни капли. Следующая попытка? Это будет вторая, а дам я тебе всего три. — Почти!.. — Что “почти”?.. — Почти число смерти. Пятый вздох и надсадный, хриплый смех. О, Лионель наверняка устало закатывает глаза, устало морщит нос, движением головы убирает пряди светлых волос с лица. Рокэ знает его как самого себя — знает их обоих, по памяти может воспроизвести каждый жест близнецов, каждое дрожание ресничек и повторить интонацию, безошибочно отличает одного от второго, даже если те молчат и в одинаковых одёжках. Красивые они. Они оба, пусть и Милле далеко где-то шляется. Красивые и верные ему, глупому соберано далёкого юга, мёрзнущему телом и осколками души в этой пыльной столице. У него с кем-то из них двоих даже могла бы получиться какая-нибудь история — не слишком долгая и красивая, зато сладкая, вкусная, полная яркости. Если бы, конечно, они не были дуальны. Дуальность. Алва шепчет это слово по слогам, ощущая тянущую боль за рёбрами. Идиотизм и проклятье эта ваша связь. Лионель его не поймёт. Не поймет и Милле, да никто в целом свете, наверно, не разделит с ним эту боль. Мог бы Ричард, но… — Опять пьём за твоё одиночество, пока все “встретили того, с кем коротают жалкий век и кто разделит с ними смерть”? — Ли, кажется, усмехается, пытаясь передразнить голос друга и куда более расслабленно садясь рядом. Отлично, а то эта башня, стоящая над душой, Алве изрядно надоела. — Нет. Да. Ему шестнадцать и он меня ненавидит. — Прости? — Прощаю. — Рокэ Алва! — Я за него! — Так! — Ах, какие у Савиньяков слабые нервы! Хотя нет, у Лионеля. То ли дело Эмиль! Вот он бы понял!.. Ни кошки бы Милле не понял, зато Ли, кажется, понимает всё верно — зовёт слугу, просит вина, бормочет, что Алва должен быть благодарен — разбудить пытались Эмиля, а проснулся он сам, — даже снисходит до закусок и опять вздыхает. Не надышится он, что ли? Это какой вздох? Пятый или шестой? Надо бы начать считать… Рокэ молчит с отвратительным упорством, наблюдает за тем, как опускаются рядом с ними новые бутылки — опять число смерти. Куда им, казалось бы, четыре на две хари даже без учёта того непонятного количества выпитого Алвой в одну. Не юнцы уже, с утра будут мертвее мёртвого и, раз младший-старший таки соизволил быть дома в столь ответственный момент, оба ещё и отхватят к утру. И всё равно Ворон почему-то испытывает тихую благодарность. Неспешно оставляет опустевшую тару, которую принёс, тяжело вздыхает уже сам, подхватывает чуть дрожащими пальцами наполненный бокал и снова смотрит куда угодно кроме лица Лионеля. — Я выуживать у тебя информацию не намерен. — А от меня ты что хочешь? — Не раздражай меня больше нужного. — Хочешь ты определённо дохера. Вот этот вздох был точно седьмым! За ним следует тихий звон хрусталя о хрусталь — не чокнуться с Савиньяком, готовым в любой момент дня и ночи выслушать любые бредни Первого маршала, просто бесчеловечно. Они не говорят с добрых двадцать минут. Цедят вино, расслабленно усевшись в кресла. Тонкие пальцы то одного, то другого выуживают с длинной тарелки какое-то подобие закуски — Алва жуёт их для проформы, не ощущает ни вкуса, ни запаха. — Ему шестнадцать. — Ты повторяешься. Вот сейчас уже можно взглянуть на Ли. Тот не выглядит раздражённым, только помятым и, возможно, слегка волнующимся. Забавно, но даже приятно. Рокэ, разумеется, прекрасно знал, что оба брата звали его другом много лет. Он отказывал им во взаимной любезности — по крайней мере не делал этого вслух. Может, виной была осадочная вера в проклятье, а их общая близость без названия была попыткой обмануть судьбу, но в сущности важным это не было. Так же хорошо, как Алва знал об одностороннем звании друга для Савиньяков, те знали, что всё ложь и происходящее более, чем взаимно. — Лучше бы я не встретил его вообще. Ответа не следует. Это тоже приятно — Лионель даёт ему пространство. Чтобы подумать, пожевать слова, побыть таким, какой он есть сейчас — разбитый, жалкий, капельку мерзкий. — Это случилось на дне Святого Фабиана. — Какой проклятый день. Окделл? — Окделл. Снова долгая тишина, но уже другая. Лионель понятливо кивнул, — вот теперь вздох восьмой, — неторопливо отпил из своего бокала, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Рокэ смотрит куда-то сквозь него. Мысли падают бессвязно, ничего не получается больше сказать. В такую прострацию он может впадать на часы, а того гляди и больше. Спасибо, что понял, — думает Рокэ, когда Савиньяк начинает говорить сам. — Проклятый день вышел. Клянусь, Росио, просто отвратительный. Арно достался Дьегаррон. Я не готов выпроваживать под венец сразу двоих. С полминуты Рокэ молчит, заторможенно переводит взгляд из никуда на Лионеля и так же медленно начинает заходиться в тихом, хриплом смехе, опасно наклоняя бокал. — Быть того не может! Брешешь! Хорхе, наш Хорхе? — Не так уж и много Дьегарронов было, чтобы был не-Хорхе. — Какая прелесть! Веселье медленно становится заразным — Лионель криво усмехается в ответ, но то быстро переходит в усталую улыбку. В чужом бокале прячется смешок. — А из нашей честной компании никому не суждено встретить милейшую эреа, верно понимаю? — Верно. И никому, видимо, не суждено выловить себе дуала вне проклятых стен Лаик. Напряжение, сковывающее тело так долго, медленно уходит и Рокэ с удивлением обнаруживает, что может дышать. Он не один — в полной мере один он никогда и не был, одиночество Алва выбирает каждый раз сам и каждый раз приползает к тем, кто поближе, делит вино, горе и улыбку. Кажется, становится почти что хорошо. — На твоём месте я бы опасался не за Арно, а за нашего кэналлийского генерала кавалерии! — Глупо полагать, что боюсь я не за Хорхе… В смехе они заходятся уже вдвоём. Вино переливается из кувшина по бокалам, слышен новый звон хрусталя. Тишина перестаёт давить вовсе, камин приятно греет тело — оказывается, Рокэ сообразил натянуть лишь лёгкий коллет и отчаянно замёрз, пока неведомым способом добирался до дома Савиньяка. — Знаешь, могло бы быть и хуже. — Ага. Например Арамона? — Герцог Алва! Тот отвечает смешком и снова пьёт. — Ты мог и правда его никогда не встретить. Или, как ты сказал, это мог бы быть кто-то куда более мерзкий, чем тощий мальчишка с севера. Да тот же наш гиацинт… — Сплюнь, Чужого ради!.. Стянув раздражающие сапоги, Рокэ забирается на кресло с ногами, поджимая их на морисский манер. Растрёпанный, со всклоченными волосами и посаженным голосом он отчаянно напоминает промокшую под дождём сонную пташку, но Ли не решается это озвучить — такие мысли, отдающие подозрительной нежностью, нужно беречь, держать при себе, хранить в укромном уголке сознания и изредка вспоминать, баюкая радость прошедших мгновений. — Знаешь, я с ним даже не говорил. Он не знает. Взгляд Алвы устремляется куда-то в огонь, голос затихает. — Ты помнишь, что ему стало дурно? Леворукие крысы в Лаик хуже, чем яд учителей — мальчишка умудрился получить укус и добил сам себя нелепыми попытками “прижечь” рану. Едва на руках у меня дух не испустил. Даже не понял, что ему, несчастному, достался я, а я… — Не смог? — Ну допустим, — Рокэ жмурится, вздыхает так тяжко, почти жалобно, словно все беды мира на него свалились, — скажем так, да. Он еле в себя пришёл, сразу меня пытать начал. Скажите, мол, эр-Рокэ, а не тыкали в меня пальчиками всякие дамы? И смотрит ещё, квальдето цера, щенком побитым! Рокэ замолкает, резко опрокинув в себя всё содержимое тары из хрусталя, морщится, мотая головой. Длинные тёмные пряди спадают на лицо, прячут острый южный профиль, играясь светом от камина. — Как я могу ему это объяснить, скажи на милость? Ричард, герцог Окделл, я прикончил вашего дорогого папашу, который в Торке только и делал, что чистил наши головы вашим существованием, а потом вы упали ко мне в руки и теперь весь остаток бытия шагать нам рука об руку!.. Надорцы тверды, незыблемы и вся эта чушь, глупо полагать, что после гибели Эгмонта в мальчишке год за годом не взращивали кошкину ненависть ко мне! Ёбаные Люди Чести!.. — Справедливости ради, — Лионель неожиданно подал голос, — по праву рождения ты и сам… Алва раздражённо отмахивается, запрокинув голову и давит двумя пальцами на виски. Шипит как недовольная кошка с его родины. Чёрная такая. С ободранным ухом. Взгляд Рокэ резко устремляется на Лионеля. Изменения, произошедшие за секунду, не могут не поражать — глаза кажутся демоническими, бешенными, а голос звучит хрипло и с каким-то надломом. На долю мгновения становится даже страшно. — Не могу я так. Не могу, понимаешь? Я двадцать шесть лет его искал, а он живёт на десять меньше. Тонкий такой, звонкий, мечтательный… Помнишь, мы такими же были? Пустоголовые выпускники, гордящиеся не пойми чем, грезили светлым завтра. У него в светлом “завтра” только кожа как мел и старый идиот. Как я… — Алва запинается, с силой кусает нижнюю губу, сжимает в руках хрусталь — даром, что горный, попробуй ещё расколи. — Как я могу ему так жизнь ломать?.. Ли наливает ему ещё, понятливо кивает. Лучше всех знает, что советы Рокэ не нужны. Ему бы это противное, горькое, сжимающее тиски, облачить в слова, выбросить куда подальше — хоть в лицо Савиньяку, хоть ещё куда. Если бы Ворон мог сжигать такое в огне, он бы сделал и это. — Знаешь, — рука Лионеля неожиданно сжимается на плече друга, вынуждая того поднять взгляд. — Оллария не сразу строилась. Дай ты себе время. И мальчишке его дай. Ты ни кошки не знаешь о нём. Сколько вы под одной крышей? Неделю, две? Тебе казалось это всё простым, потому что Милле у меня с рождения. У нас времени было предостаточно. Горькая усмешка кажется ужасно ложной, хотя расплывается сама по себе, почти против воли. Прав, конечно Ли был прав, только от того ни капли не легче. — Ты считаешь, что у нас с ним.. Что мы могли бы… — Я считаю, что для таких разговоров мы с тобой недостаточно пьяны, Росио. Ободряющая, тяжёлая усмешка Лионеля, а за ней тишина. Они снова пили, снова молчали и опять пили. Слова как-то разом закончились, хотелось долго, с наслаждением молчать — Рокэ не отказал себе в этом мелком удовольствии. Да и сказать, по сути, было нечего. Здесь и сейчас у него есть отличная компания и попытки в покой, а про “светлое завтра” он будет думать только после рассвета. Самим собой занялся разговор о судьбе юного Арно — полчаса молчания сделали своё дело, голос Ли зашелестел, поведав Рокэ и про панику юного виконта, и про бледность генерала, про разбитую вазу у входа в отчий дом. Им осознание явно далось проще, чем Ворону, но сотни осколков слуги убирали ещё долго. Оказывается, Милле переживаний не разделил. Пожал кэналлийскую твёрдую ладонь и отправил обоих “в добрый путь”. На языке младшего-старшего это зачастую означало пешее эротическое, оно же любовные утехи. О том, как долго на возлюбленного дуала кричал уже сам Лионель, Алва предпочёл не уточнять. Удивительно, как в суматохе того дня, Рокэ ничего не заметил — ни растерянности сына друзей, ни паники общего товарища. Это отдаёт противным эгоизмом, но что тут попишешь, если давно знаешь, что соткан из него? Да и глупо было бы отрицать, что самому Алве было чем заняться. Ему в руки, в буквальном смысле фразы, попал тот, кого так хотелось найти бесконечно долгие годы. Мир окрасился цветами, отчаянный страх быть нелюбимцем судьбы чуть спал, пусть и облачился в иной наряд. — Знаешь, у меня всё руки чешутся его касаться. — Со временем не пройдёт. Уж лучше смирись. Они обменивались ленивыми фразами, до ужаса короткими и тихими. Кажется, к третьей бутылке Рокэ даже стал задавать вопросы — и Лионель соврал бы, сказав, что не мечтал о таком разговоре с другом всё то время, пока Ворон убивался по ненайденной судьбе. В груди разливалось тепло. Мелькало что-то о поцелуях, о мыслях, даже дошли до эмоций — правда с них оба быстро свернули на тему войны. Алва на кресле совершенно нагло развалился, закинул ноги на ручку кресла, покачивал бокал в руке, уперев взгляд в потолок и совершенно игнорировал необходимость поспать даже тогда, когда глаза начинало неприятно жечь. Сквозь толстые шторы пробивались первые лучи солнца. Занимался рассвет.