Бессердечная

      Нравится всем невозможно. Оксана знала это по себе, ведь ее тоже привлекала не каждая. Поэтому мозг со временем научился безошибочно определять взаимные симпатии, а остальные автоматически отправлялись в утиль. Безошибочно. Она бы и пальцем не пошевелила в попытках привлечь внимание тех, с кем шансов точно не было.       А потом появились эти глаза, бледное синее пламя, что у самой головки спички. Была в них какая-то тайная боль, но Эллинская удачно ее скрывала от менее внимательных наблюдателей. Для Оксаны это играло малую роль, безусловно, потеребить чужие старые раны она любила, но здесь это казалось лишним.       Соня ее слишком явно выделяла, тянулась, даже физически пыталась оказаться поближе. И смотрела так, как мало кто умеет, хотя многие пытаются. Местами наивно, местами жалостливо, но с особым оттенком. Все бы ничего, но это совершенно не подходило ее образу.       Она не была милой. Точнее из кожи вон лезла, чтобы таковой не выглядеть: грубо шутила, много умничала и философствовала, активно жестикулировала и громко смеялась, как в высоком обществе не принято. Она одевалась либо вызывающе, либо во что попало, либо красилась ярко, либо не красилась вовсе, комбинировала это между собой, затягивая всех вокруг в свой личный хаос. Иногда казалось, что эта хрупкая миниатюрная девушка хаос себе подчинила.       Хлопать ресничками — не ее стиль, но Оксана видела это собственными глазами постоянно. Взгляды, прикосновения, вечные поправления идеально лежащих волос — когда Эллинской вообще было не плевать на свою русую, будто стеклянную, шевелюру?       Все, каждое действие, указывало на очевидное. Смирнова Соне нравилась.       Поэтому когда они вдвоем очутились на скрипучей пружинной кровати в едва знакомом притоне, она первым делом залезла ей под юбку, опасно короткую для такого места. Склонилась к шее, собираясь прошептать что-нибудь грязное, но поэтичное, если мозг под кайфом еще на такое способен.       И тут же почувствовала хватку на предплечье. Не удерживающую, не просящую — отталкивающую.       — Оксан, — произнесла Соня, глупо улыбаясь, а лицо ее то приближалось, то отдалялось, то плыло. — Не делай так больше. Руку откушу.       — Что? — в замешательстве переспросила Оксана, пару раз вяло моргнув.       — Откушу руку.       — Да нет. Почему?       — Потому что не хочу, чтобы ты распускала руки, — девушка пожала плечами, покрутила головой. — Тебе нельзя.       Смирнова заторможено посмеялась. Хмыкнула. Ей нельзя. Ей все можно.       — Почему? — повторила она.       — Потому что ты не она. А я ее люблю. И она меня любит.       Соня упала на старую подушку, подняв облако пыли, чихнула и отползла к стенке. Оксана тоже чихнула и легла рядом, впервые ощущая странную неловкость.       — Твоя типа девушка? — уточнила у спины перед собой, не забыв добавить легкого обесценивания. Спина угукнула. На черной футболке закрутилась воронка воздуха. — А со мной почему так себя вела?       — Как?       — Как будто хочешь снежинки повырезать.       — Что сделать? — непонимающе и сонно переспросила Эллинская, причем больше у подушки, чем у соседки, что делила с ней кровать.       — Потрахаться, Сонь.       Спина содрогнулась от смеха.       — Ты не так все поняла. Ты мне нравишься, ты похожа на нее. Среди людей мне некомфортно, а с тобой лучше. Я просто скучаю. Не по тебе, по ней. Но в таком виде же не заявлюсь. Брошу все скоро. Ради нее брошу.       Она обрезала волосы. В последние встречи часто об этом говорила, но все времени не было между приходами, ломками и периодами полной апатии. Кажется, это доходило до попыток суицида два раза. Или три.       Ее глаза — пустота. Такие же, какими были. Нет, какими стали после случившегося. Подведены черным, спрятаны за густо прокрашенными прутьями ресниц, словно боль, запертая в клетке. Чтобы никто не увидел. Оксана видела, но сомневалась. С Эллинской всегда приходилось сомневаться.       — Привет, Ксанакс, — произнесла она своим по-особому высоким голосом, и темно-коричневые губы растянулись в однобокой улыбке.       — Ксанакс? — переспросила Вета.       Смирнова передернула плечами. Под чем она была, когда додумалась рассказать ей об этом прозвище? Вероятно, под ним и была. Она попыталась сменить направление разговора:       — Я повторю вопрос: с каких пор тебя тянет на подобные мелкие неприятности? — заодно не постеснялась по ней проехаться.       — Во-первых, повежливее, это моя девушка, — не теряя достоинства, возмутилась Озерцова, а ее девушка с наигранным энтузиазмом поддержала. — Во-вторых, будь выше… Господи, просто не зацикливайся на подобных… моментах.       — Ладно, извини, шутить над ростом — слишком низко с моей стороны, — она приложила уйму усилий, чтобы проглотить подбирающийся к горлу смех.       — Все верно, Бурдж-Халифа, — поддакнула Соня. Оксана закатила глаза на шутку детского уровня, ибо сама она выдавала высокоинтеллектуальные юмористические шедевры.       — В-третьих, — громче сказала Вета, останавливая перепалку, что рисковала превратиться в комическую третью мировую, к ходе которой они бы все надорвали животики. — Вы знакомы?       — К сожалению, — в один голос ответили девушки и тут же сцепились неприязненными взглядами.       Все трое переместились за столик, расположившись неровным треугольником. Оксана с прищуренными глазами окинула это парочку, совершенно не понимая, что их могло привлечь друг в друге, если их обеих привлекала она сама. Совершенно не похожая ни на одну, ни на другую. Хотя они тоже между собой были не слишком похожи.       Комично выглядели. Но почему? Из-за роста? Бред чистой воды, не настолько же она на внешности зациклилась. И все же, что-то было не так. Похожи и различны там, где надо наоборот. Хотя совсем немного, но Смирнова допускала мысль о том, что ее просто напросто бесит, что Вета встречается с ее бывшей. И не с простой бывшей, а именно с этой. Уж лучше бы она Ленскую притащила.       Пальцы сами потянулись к одной из заново пришитых в ателье пуговиц рубашки. Ее любимой черной рубашки.       Экран телефона загорелся, но имя контакта Оксана увидеть не успела — Озерцова схватила гаджет, как только по столу прошлась вибрация. Прошипев некультурное «твою мать», она извинилась и отошла в сторону, вскоре скрывшись из вида совсем.       Молчание за столиком продлилось недолго.       — Ты что здесь забыла, Эллинская? — дружелюбно поинтересовалась Смирнова, водя пальцем по ручке чашки с горьким, но ароматным американо. — Почему не сторчалась?       — Завидно стало. Ты в рехабе тусуешься с немцами, никто не провоцирует, никто жизнь не портит — скука. Приехала сюда, чуть не сдохла, клянусь. Потом Вета, потом ее язык, потом ее деньги. А потом мой тату-салон, вот это все, — она оттянула ворот темной потертой футболки, указывая на татуировки на шее и ключицах. Очертила пальцем пространство вокруг. — И это, и прочее.       — Содержанка, выходит?       — Какая разница? Можешь попробовать включить тираншу, ты тогда на меня влияния не имела, а сейчас — тем более, — она приняла вид, выражающий яркое пренебрежение. Смирнова скривилась, не сдерживаясь.       — Могу ей поведать о том, как ты любишь ее кошелек.       — Вперед, — девушка махнула рукой, отпивая молочный коктейль из трубочки. — Не поверит. А если поверит — черт с ней, я добилась чего хотела, теперь могу существовать и автономно. И почему только кошелек? Я недостаточно громко сказала «язык»?       — Аней ее в экстазе не называешь? — понизив голос, напомнила Оксана. Привычно ударила в слабое место, зная, что заденет.       Соня на мгновенье замерла, вдохнула судорожно, еле заметно, и ее вакуумные голубые глаза блеснули. Время замедлилось, позволяя насладиться этим выражением. Спустя мгновенье она моргнула, снова гаденько улыбнулась.       — Нет. Ей не нужно притворяться другим человеком, чтобы меня возбуждать, — она бестактно, но безусловно грациозно перегнулась через стол, чудом не задев расположенную на нем посуду, шепнула, задевая губами сережку в чужом ухе: — Ты о ней можешь только мечтать. Не лезь. Не рушь себе самооценку.       Они вновь встретились взглядами, когда Соня в силу своего преимущества увеличила расстояние между ними. Оксана спокойно и обыденно сказала:       — Умоляй. Тебе же это нравится.       — Я уже забыла, какая ты сука.       — Я уже забыла, что для тебя не существует личного пространства.       Эллинская вернулась в прежнее положение. Очень вовремя для нее, и не вовремя для Смирновой, вернулась Вета, чем-то явно расстроенная, но довольная тем, что эти двое не передрались в ее отсутствие. Она попыталась превратить атмосферу в максимально дружественную, но в обеих девушках был неиссякаемый запас желчи, а друг для друга они ее не жалели.       Прохладный ветер шевельнул салфетки в деревянной менажнице посередине стола. Небо потемнело, заволоченное тучами.       Соня вспомнила, что у нее запись через полчаса и, намеренно тепло попрощавшись с пока что ее девушкой, ретировалась, даже героически вызвалась пройтись пешком, несмотря на ухудшение погоды, а не воспользоваться предложением вызвать такси. Само благородство.       — Почему она? — спросила Оксана уже в машине после долгого молчания, когда они пристроились к самому хвосту пробки. В открытое окно залетела крупная дождевая капля.       — Когда люди испытывают друг к другу взаимные чувства и обстоятельства им позволяют — они вступают в отношения, — объяснила очевидное Вета учительским тоном. Смирнова фыркнула.       — Не делай вид, будто это я тут самая глупая. Ты не знала о наших отношениях, то есть ты не была в нашей компании тогда, в Питере?       — Нет, до наркотиков я не скатывалась, — слишком высокомерно, идеальная святая девочка.       — Это был не клуб анонимных торчков, а сборище всего человекоподобного, но отбитого и отмороженного до неузнаваемости. И твоя Сонечка Мармеладова входила в этот контингент.       — И ты, — напомнила Озерцова, медленно продвигаясь вперед вместе с общей массой транспорта.       — И ты тоже, Вета, я поэтому удивлена. Не помню даже, как мы познакомились.       Асфальт стал пятнистым, дождь — настойчивым. Оксана вдавила пальцем кнопку на двери, и стекло поднялось, отрезая их от шума города. Тишина тут же загустела, обволокла каждый свободный участок. Барабанящие капли, елозящие туда-сюда дворники.       Тогда тоже шел дождь.       Они, будто школьники, сидели на богом забытой автобусной остановке. Вокруг — один лес, где-то дальше по дороге — коттеджный поселок. Никого, кроме шумной разношерстной компании из четырех человек. Промокшие до нитки, но не чувствующие холода, разгоряченные кто чем, а кто всем и сразу. Смеющиеся и на первый взгляд счастливые.       Правда, счастливые люди счастливы обычно без алкоголя и наркотиков.       Оксана плохо помнила их имена, а лица перед глазами смешивались между собой и сливались с местностью, будто камуфляжные. Парень со смешным длинным носом и налипшими на лоб волосами обнимал ее за плечо. Вова. Или Валера. Или нет. Кажется, до этого он пытался ее поцеловать. Или не он.       Она этого не любила. Когда люди, которые ей не нравятся, начинали к ней клеиться. Потому что она себе такого не позволяла. Да, они не видели того, что может прочитать она, но это ведь их проблемы, что они просто подумать не могут?       А у мужчин вообще всегда, сколько она себя помнила, были проблемы с причинно-следственными связями и самомнением одновременно. Мерзкие создания с интеллектом, дай Бог, чуть выше уровня дебилизма. Она непринужденно сбросила чужую руку, силой заставив себя не состроить полную отвращения гримасу.       Послышался рев мотора вместе с явно громкой, но приглушенной расстоянием музыкой. В поле зрения появился свет фар. Потом перед компанией с визгом затормозила машина, стреляя мелкими камнями.       — Это мои друзья, — заверил тот же парень, и Оксане захотелось сунуть в рот два пальца. Почему он вдруг начал так ее раздражать?       Это стало неважным, когда из салона выбралось пополнение, выпуская вместе с собой отвратительные звуки романтической попсовой дряни. Такое сопровождение не мешало произведениям искусства оставаться таковыми. Она осталась таковой.       Ее волосы под грубым светом фар оказались бледно-розовыми, криво остриженными под своеобразное, местами вьющееся каре. Ее кожаные черные шорты подчеркивали длинные ноги, пояс вместе с краем топа открывали полоску кожи на животе. На пути к остановке она запнулась о камень и рассмеялась в лицо придержавшему ее приятелю. Оксана нашла это зрелище завораживающим. Она бы восприняла ее так, даже если бы девушка передвигалась ползком. Особенно если бы девушка передвигалась ползком.       — Вета, — произнесла эта прелесть среди прочих своих реплик.       — Светлана? — уточнил кто-то.       — Елизавета, — ответила она и опрокинула остатки пива со дна бутылки. Смирнову вдруг прошибло холодом от мокрой одежды. Зубы бесконтрольно постучали друг о друга.       Елизавета. Лиза.       Вета. Оксана твердо решила познакомиться с ней поближе. Как можно ближе. Почему-то конкретно этой девушке очень подходило слово «снять». Некрасиво, но как же точно.       Потом им всем приспичило поехать в город, где Смирнова Вету, собственно, сняла.       — Знаешь, ты тогда выглядела так дешево, что я потом не сразу поверила, что ты дочка генерала, — прервала вновь образовавшуюся паузу Оксана.       — Ты невероятна в комплиментах, — усмехнулась Озерцова.       — Я вообще невероятна, ну, ты помнишь.       Девушка не стала ничего отвечать. Смирнова надеялась, что она вспоминает, раз за разом прокручивает в голове произошедшее тогда в клубе. Потом на чьей-то даче, в одной из спален на втором этаже. В разваливающейся хрущевке напротив дурацкого персидского ковра. Или это было не с ней? В любом случае теперь у них много вариантов, более живописных.       Хотя бы салон этой машины. Оксана поерзала в сиденье, потрогала обивку. Кожа, обязательно будет противно скрипеть и приклеиваться. Вета пару раз подозрительно скосила глаза в сторону спутницы. Та тут же внешне успокоилась, с невозмутимым видом уставившись на скатывающиеся по стеклу капли.