Пианист | Piano Man

Рекомендуется к прослушиванию: Casadh an tSugain — The Gloaming The Dress — Emily Scott Robinson Vienna — Billy Joel Если спросить Гермиону Грейнджер, когда всё изменилось, она не раздумывая назовёт ту ночь: двадцать шесть лет, командировка в Ирландию, слишком много эйфорийного эликсира и захудалый паб в Голуэе на диком атлантическом побережье.. Именно там, пребывая в состоянии беззаботного веселья, она встретила волшебника по имени Томми Мэлоун — он был старше на несколько лет — взялся научить её танцевать под традиционную ирландскую музыку, хотя сама Гермиона готова была поклясться, что родилась с двумя левыми ногами. В дурмане зелья, его акцент, уверенность и обаяние заставили Гермиону временно забыть обо всём, что её терзало. Поэтому, когда во время танца его рука скользнула ниже, она позволила ей там остаться, наслаждаясь жаром, который разливался по её коже. Когда танец закончился, он прижал её к стене, с тёмным, тяжёлым от вожделения взглядом. Она нетерпеливо прильнула к его губам. И когда поцелуй закончился, первыми словами, сорвавшимися с её губ, были: — Пойдём ко мне. Из-за выпитого алкоголя в баре и дополнительной дозы эликсира, которую Гермиона достала из сумки уже в номере, секс остался в памяти размытым пятном. Она помнила твёрдость его тела — словно высеченного из мрамора — и грубость его рук, и то, как сильно это заводило её в тот момент. Но что-то отключилось в мозгу, когда они начали заниматься любовью, она отчётливо понимала, как это неправильно, несмотря на пелену, вызванную алкоголем и зельем. Утром её скрутило от отвращения — его руки сжимали её в объятиях, а дыхание щекотали ухо. — Доброе утро, милая, — прошептал он, и его мускусный запах окутал её. Он был по-настоящему добрым парнем — он не спаивал её и не делал ничего предосудительного, чего бы она сама не хотела. Это была только её вина. Она поблагодарила его за вечер, но попросила уйти. И наблюдала — равнодушно, почти отстранённо, — как лицо его вытягивается, как он молча одевается, как задерживается на ней взглядом, полным тоски, прежде чем дверь за ним закрывается. Гермиона быстро наложила заглушающие чары и, повернувшись, разрыдалась в подушку. Потому что два месяца назад Рон сделал ей предложение — без кольца, он копил на него — и она с готовностью согласилась, несмотря на то, что живот в тот момент скрутило в нервном спазме. Она уже давно чувствовала, что они с Роном не подходят друг другу — между ними чего-то не хватало, того, что было между Гарри и Джинни, Невиллом и Ханной, Полумной и Рольфом, Джорджем и Анжелиной, — но она так отчаянно хотела перейти к следующему этапу своей жизни, пережить всё, что случилось с ними в детстве, что с радостью приняла его предложение. Словно если она просто достигнет очередного жизненного рубежа, то наконец-то будет счастлива. Но на самом деле она не хотела выходить за Рона. Однако она не хотела и начинать всё сначала, рискуя потерять семью, которую строила и оберегала бóльшую часть жизни. Мерлин знает, своей кровной семьи у неё больше не было — Уизли были единственными, кто у неё остался. Поэтому, хотя она и не особенно хотела замуж за Рона — по крайней мере, не так, как, наверное, следовало бы, — она решила, что они смогут быть достаточно счастливы. Он будет хорошим мужем, у них будут дети, которые станут двоюродными братьями и сёстрами для остальных отпрысков клана Уизли. Она будет частью тёплой, любящей, шумной и преданной семьи. Разве можно желать большего? Ответ был, несомненно, утвердительным, потому что, когда Томми Мэлоун привлёк её тело вплотную к себе для танца и она взглянула на его раскрасневшиеся щёки и растрёпанные волосы, внизу живота вспыхнуло знакомое томление, не посещавшее её уже очень давно. Но если честно, Томми Мэлоун был не первым признаком надвигающейся катастрофы. Ещё за год до предложения Рона, Гермиона всё чаще прибегала к эйфорийному эликсиру, чтобы скоротать вечера. Никто, конечно, ничего не подозревал. Она принимала ровно столько, чтобы нормально функционировать, — она не становилась ни возбуждённой, ни легкомысленной. Зелье просто возвращало её в умиротворенное состояние. Чтобы она могла чувствовать себя довольной, проводя ленивый субботний день в Норе, и при этом ей не казалось, что разум пытается вырваться из черепной коробки. Потому что все вокруг казались такими нормальными. Такими довольными. И хотя в её жизни не было ничего плохого — преданный мужчина, которого она глубоко ценила, поддержка семьи, которую она любила, и карьера в Министерстве, складывавшаяся даже лучше, чем она могла ожидать, — она чувствовала себя одинокой. И несчастной. И встревоженной. И потерянной. И ей была нужна ежедневная доза эликсира, чтобы пережить те пустяковые разговоры, которые она была вынуждена вести каждый день. Разумным решением было бы обратиться к целителю разума. Но, Мерлин, — она ведь мечтает однажды стать Министром магии! Как это будет выглядеть? Гермиона Грейнджер, Золотая девочка, практически без потерь пережившая войну в кругу лучших друзей, — и вдруг у неё проблемы? У неё-то? Ведь ни у кого вокруг, кажется, нет этого вечного внутреннего раздрая, этой глухой борьбы с самой собой.Возможно, у Джорджа — но только какое-то время. Потому что Анжелина, казалось, исцелила его, и вскоре он снова летал на метле, участвуя вместе со всей семьёй в товарищеских матчах по квиддичу на лужайке у Норы, беззаботно шутя и смеясь. Так что эликсира требовалось всё больше. Это никогда не сказывалось на её работе — за этим она следила невероятно строго. И долгое время никто из друзей и семьи не подозревал. Только за несколько недель до её поездки в Голуэй Рон заговорил с ней об этом, но Гермиона, как хитрая лиса, сумела так быстро запутать его в мыслях, убедив, что он был не вправе даже спрашивать её об этом. Хотя что-то в ней изменилось за годы, прошедшие после войны, Гермиона Грейнджер всё ещё оставалась гриффиндоркой. Поэтому, вернувшись из той поездки в Голуэй, она рассказала Рону всё, что мгновенно и безжалостно положило конец их помолвке. А также её связи с большинством семьи Уизли, включая Гарри, который несколькими годами ранее женился на Джинни. Так что на самом деле всё пошло под откос по меньшей мере за год до той ночи в Голуэе. Но если проследить от самого начала, всё начало портиться уже через несколько месяцев после Битвы за Хогвартс, когда она давала показания в пользу Драко Малфоя перед Визенгамотом. *** Гарри и Рон решительно отказались давать показания в пользу Малфоя, несмотря на то, что он отказался опознать их в Мэноре. Хотя, несомненно, Малфой мог бы сделать неизмеримо больше, чтобы помочь им — Гермиона знала это лучше, чем Гарри или Рон, — он всё же выиграл для них драгоценное время. И она не могла не думать о том, что, не окажи им Малфой тогда эту услугу, их, возможно, уже не было бы в живых. Несмотря на это, Гарри и Рон были счастливы, почти взволнованы перспективой того, что Малфой проведёт десять лет в Азкабане. Гермиона не могла вынести этой мысли. Да, она не питала к Малфою тёплых чувств и уж точно не испытывала симпатии, но такой участи он не заслуживал. Ему было всего шестнадцать, когда на его руку легла Метка. Он впитал ненависть и предрассудки с детства — это бросалось в глаза, — но в решающий момент в нём не оказалось настоящей жестокости. Он не смог убить Дамблдора. И не выдал их в Мэноре. Гермиона твёрдо стояла на своём: Драко Малфой заслуживает искупления. И эта простая мысль стала поистине началом конца её отношений со всеми, с кем она была близка в Хогвартсе. *** Драко Малфой отбыл два года в Азкабане; столь короткие срок был во многом обусловлен показаниями Гермионы Грейнджер и Минервы МакГонагалл. Благодаря программе реабилитации, созданной одной из послевоенных некоммерческих организаций, Малфой в двадцать лет попал на стажировку в Департамент международного магического сотрудничества при Министерстве — туда, где работала Гермиона. Он был настолько выдающимся стажёром и производил такое впечатление на всех иностранных ведьм и волшебников, что ему быстро предложили постоянную должность, несмотря на ''сомнительное'' прошлое. Он быстро поднимался по служебной лестнице, его обаяние и интеллект делали его бесценным активом для Департамента. Не успела Гермиона оглянуться, как они уже сидели в соседних кабинках. На второй день их соседства Малфой спросил, не мог бы он пригласить её на ужин — ничего романтического, поспешил добавить он, — ему просто нужно было прояснить отношения. Она согласилась, совой предупредив Рона, что сегодня ужинает с коллегами. И хотя, садясь напротив Малфоя, она внутренне подобралась, очень скоро с удивлением поняла: разговор течёт легко и естественно. Первый час Малфой, не скрывая слёз, приносил извинения — за пытки в Мэноре, за годы травли, за каждое сказанное им когда-то слово. Но уже через час они цинично и при этом хохоча обсуждали одно: как война, в которой они были детьми, искорёжила их всех. Юмор был чёрный, злой — и Гермиона вдруг поймала себя на том, что не смеялась так давно. И уж точно никогда не говорила так откровенно о том, как же на самом деле она не в порядке. И в отличие от Рона, который вечно норовил поскорее сгладить острые углы и заткнуть её тревоги дежурным ''всё будет хорошо'', Малфой не пытался ни ускорить, ни приглушить. Он просто дал ей право побыть разбитой. А в конце вечера он показал Гермионе кольцо, которое собирался подарить Пэнси в ближайшие недели. — Я знаю, в школе она казалась сущим кошмаром, — сказал он, — но, мой бог, она самый заботливый, любящий, замечательный человек, которого я когда-либо встречал. — Оно прекрасно, Малфой, — ответила Гермиона. — Уверена, что ей понравится. Так что, если показания в пользу Малфоя стали первой трещиной между её прошлым и настоящим, то зарождающаяся дружба с ним оказалась второй. С годами ситуация становилась все хуже. Они с Малфоем — теперь уже Драко — росли по карьерной лестнице в одном департаменте и становились всё ближе. Гермиона начала настаивать, чтобы Драко и Пэнси, а следом и Блейз с Дафной и Адрианом (с которыми она сдружилась благодаря Драко) появлялись на общих встречах с её друзьями. Друзья нехотя соглашались, но Гермиона с горьким разочарованием наблюдала одну и ту же картину: бывшие слизеринцы тянулись к примирению, пытались извиниться, искали подход — а её ''друзья'' упорно держали дистанцию. Драко был единственным из их компании, кто носил Метку. Остальных отторгали просто за то, что в одиннадцать лет их распределили не на тот факультет. К двадцати четырём годам раскол стал очевиден: по пятницам Рон ужинал с Гарри, Джинни, Джорджем, Анжелиной, Невиллом, Ханной, Полумной и Рольфом, а Гермиона — с Драко, Пэнси, Блейзом, Дафной и Эдрианом. Каким-то образом она всё ещё думала, что сможет построить мост, достаточно прочный, чтобы преодолеть эту пропасть и всё наладить. Но та ночь в Голуэе сожгла этот мост, пока Гермиона всё ещё стояла на нём. *** — Мерлин, Грейнджер, что случилось? — прошипел Драко, когда она вошла в офис после своей поездки в Голуэй. — Комната отдыха, — выдохнула она, проносясь мимо него. Драко наложил заглушающие чары, ворвавшись в дверь, и заключил Гермиону в объятия. —Кого нужно убить? — спросил он, слегка покачивая её. — О боги, Драко, — всхлипнула она. — Я так сильно облажалась. — Хорошо, — начал он, — на мгновение забыла имя супруги какого-то чиновника ирландского Министерства… — Я переспала с кем-то в Ирландии, — выдавила она из себя. — О, — был его пустой ответ. Он подождал несколько мгновений, прежде чем продолжить. —Ты… — Сказала Рону? — прохрипела она. “Конечно“. Новая волна эмоций накрыла её, когда она уткнулась головой ему в грудь. — Всё хорошо, Грейнджер, — успокаивал он, проводя рукой по её спине. Рыдания сотрясали её тело, когда она пыталась прижаться к нему поближе. — Ты можешь… Едва Гермиона произнесла эти слова, как почувствовала хлопок аппарации и знакомый запах своей собственной квартиры. — И можешь…— Мгновение спустя она услышала треск ещё одной аппарации и голос Пэнси, разнёсшийся по квартире. — Позволь специалисту заняться этим! — пропела та, входя в комнату Гермионы. Драко быстро поцеловал Гермиону в макушку и аппарировал прочь, Пэнси без слов притянула Гермиону к себе, уложила на кровать и обняла, осторожно поглаживая по спине в такт всхлипам. — Я-я прошу прощения! — завыла Гермиона, слёзы катились по её щекам. — Я знаю, у тебя работа. Тебе не обязательно оставаться. Я просто… я…, — слова замерли у неё в горле, когда она почувствовала, как Пэнси ещё крепче обняла её. — Прелесть обладания собственным модным домом, дорогая, не только в том, что можно одевать своих бестолковых подруг в фантастические наряды, — задумчиво произнесла Пэнси, — но и в том, что можно самостоятельно устанавливать график работы и уходить, когда захочешь. — Пэнси чмокнула Гермиону в висок. — Тебе нужно выплакаться, Гермиона. *** 25 августа 2009 года Но всё это было много лет назад. Гермионе теперь было двадцать девять, она не пила элексир почти три года и возглавляла Департамент международного магического сотрудничества, где Драко был её заместителем, а Пэнси — лучшей подругой и по совместительству, настойчивым личным стилистом. Ирландское Министерство — она была здесь всего раз после того самого случая, много лет назад. И до сих пор, переступая порог, чувствовала, как внутри всё сжимается. Утро, когда она открыла глаза и увидела рядом Томми Мэлоуна, врезалось в память намертво. Утро, после которого её мир рухнул — чтобы собраться заново, уже по-другому. Она верила: к лучшему. После заключения революционной торговой сделки большинство её коллег из Министерства решили пойти в какой-то шумный клуб в Голуэе, от приглашения в который Гермиона отказалась. Её ирландская коллега — ведьма по имени Ниам О’Доннелл, примерно на семь лет старше Гермионы, пригласила её в маггловский фортепианный бар, который она любила посещать пятничными вечерами. — Там многолюдно, но спокойно, — объяснила Ниам. — Хорошее место, чтобы исчезнуть на пару часов. Больше ничего не нужно было говорить. Гермиона составила компанию Ниам в фортепианном баре, сразу же заметив, что там, как и описывала Ниам, было довольно многолюдно, но это была не та возбужденная толпа, что обычно собирается в барах. — Публика приходит в основном из-за пятничного исполнителя, — объяснила Ниам, когда они с Гермионой взяли напитки у стойки. — Он чертовски невероятен — и красив как бог. Видимо, играет в баре, чтобы платить по счетам — он вроде как начинающий композитор-классик, пишет свои инструментальные произведения, но ещё не добился успеха“. Гермиона кивнула, отпивая пиво. Хотя она и была выздоравливающей — эликсир остался в прошлом, — её целитель разума (к которому двадцатисемилетняя Гермиона наконец-то нашла в себе смелость обратиться) заверил её: алкоголь для магов относительно безопасен. У ведьм и волшебников не бывает такой зависимости от него, как у магглов. Но, Мерлин, как же Ниам была права насчёт пианиста. С того места, где стояла Гермиона, толком и не разглядеть — но даже сквозь полумрак и чужие спины было видно: он играл с такой страстью, с таким самозабвением, каких она не встречала никогда. И это — всего лишь подработка в баре, способ оплатить счета. Он обрушивался на клавиши с такой мощью, которую от пианиста не ожидаешь, а его голос был просто сногсшибательным. Публика в баре сходила по нему с ума, и Гермиона поймала себя на том, что к концу вечера уже подбадривает его вместе со всеми. Он вкладывал в музыку всю свою душу — это чувствовалось. Гермиона с Ниам провели в баре несколько часов. Они почти не пили — просто узнавали друг друга, непринуждённо болтая под аккомпанемент его музыки. Но вот зал начал пустеть, и с каждым уходящим посетителем перед Гермионой открывался всё более ясный облик таинственного пианиста. Она вдруг осознала, что уже где-то видела эту линию челюсти. Кудрявый локон, вечно падающий на лоб. Мимолётную усмешку, мелькавшую на его губах, пока он играл. Всё это было смутно, до боли знакомо. Она не могла отвести взгляда. Будто невидимое заклятие ударило в самое сердце — Гермиона узнала его. А в напряжённой глубине этих сапфировых глаз, она увидела отражение собственной вспышки: он узнал её. *** В его взгляде мелькнула тень паники, но он мгновенно взял себя в руки и продолжал играть, не отрывая от неё глаз. Теодор Нотт. Большую часть их обучения в Хогвартсе Тео был не более чем мальчиком, который бросал вызов оценкам Гермионы, — единственным учеником, который мог посоревноваться с ней в интеллекте. Но эти глаза она знала хорошо — потому что добрую половину шестого курса провела, глядя в них. В первые годы после Битвы Гермиона часто приезжала в Нору. Там, собравшись вместе, они перечисляли имена всех, кто погиб в Битве за Хогвартс, — каждую ведьму и каждого волшебника, не запятнанных меткой Пожирателя. Имя Тео не ни разу не упоминалось. Хотя с момента Битвы за Хогвартс его никто не видел, он считался погибшим. Он не был Пожирателем смерти, просто сыном одного из них. Гермиона несколько раз поднимала эту тему, но Уизли и слышать об этом не хотели: сын Пожирателя — тот же Пожиратель. Только когда Гермиона начала проводить время с Драко и компанией, имя и память Тео стали чтить. Истории о его преданности, стойкости, понимании, уме и исключительности сделали его легендой в кругу его друзей. Это согревало сердце Гермионы, потому что, хотя она и не признавалась в этом в полной мере своим друзьям, она знала не понаслышке, что Тео заслуживает того, чтобы его помнили. И она смотрела на него сейчас — прекрасно понимая, что он осознаёт: его раскрыли, но сохраняя хладнокровие, продолжая с чувством перебирать в клавиши пианино и петь для поредевшей, но восторженной публики, — и чувствовала, как её сердце начинает бешено колотиться. Когда последний аккорд растаял в воздухе, пианист впервые за весь вечер поднялся из-за инструмента. — Простите, ребята, — сказал он с отчётливо английским — не ирландским — акцентом. — Мне нужно кое-что сказать одной девушке.