Лётчик должен думать

Теперь атмосфера в полку заметно изменилась. Стоило Покрышкину просто пройти по коридору, как пилоты-альфы инстинктивно втягивали головы в плечи, а когда начинал ощущаться его характерный прохладный и сладковатый аромат феромонов, они, словно сговорившись, в ужасе ретировались. Только теперь они осознали, насколько милосердными и ценными существами были обычные омеги, которые застенчиво улыбались их неуклюжим выходкам и шептали нежные стоны. Один альфа перед своей возлюбленной во время отпуска даже разрыдался от избытка чувств, без конца повторяя «Спасибо, огромное спасибо», из-за чего чуть не угодил в психушку. Конечно, были не только побочные эффекты. Те, кто выдержал жестокий фидбек Покрышкина, определенно стали действовать изящнее и в постели, и в кабине пилота. Отличники из числа новичков, такие как Науменко или Березной, уже давно получили статус «сдал» вместе с короткой и веской похвалой: «С тебя хватит. Продолжай в том же духе». Покрышкин был доволен. Ведь даже те альфы, что упрямились на тактических разборах, теперь проявляли «послушный» настрой, принимая и обдумывая его слова. Убедившись, что его кампания по идеологической переделке одержала полную победу, он закрепил эту систему как неофициальный обычай полка. Так в полку родилась одна причудливая традиция. «Новичок-альфа обязан пройти через спальную аттестацию Покрышкина». Ничего не подозревающие новобранцы, услышав об этой традиции, округляли глаза. До них дошли слухи (разумеется, злонамеренно искаженные стариками), что их суровый наставник-омега заботится о новичках, отдавая им даже свое тело, и они были тронуты до глубины души. — Это правда? Товарищ Покрышкин лично... для такого новичка, как я? Глядя на то, как наивные новобранцы краснеют от предвкушения, старики, чьи души уже были выпотрошены, зажимали рты за стенами и давились от хохота. — Да, сынок. Это редкий шанс, так что постарайся. И поясницу подкачай перед походом. «Агнцы», входившие в казарму с торжественным видом под ободрение старослужащих, спустя некоторое время выползали отту다 с совершенно опустошенным видом. Взгляд расфокусирован, а в руках дрожит «аттестационный лист», небрежно вырванный Покрышкиным из блокнота. Ждавшие этого момента старики взрывались хохотом и облепляли их. — Ха-ха-ха! Гляньте на него! Совсем дух испустил! — А ну покажи, что тебе написали? «Недостаток тяги»? Или «неумение закладывать вираж»? На листке, протянутом новичком, красовалась едкая фраза: «Базовая физическая подготовка хорошая, но прикладные навыки на нуле. Механические движения тазом по мануалу Родине не помогут». Новичок пробормотал дрожащим голосом: — Товарищ капитан сказал... что мои движения скучные... — Эй, не вешай нос! Это всё пойдет тебе впрок. — Точно, это реально помогает! Береги этот лист и проводи работу над ошибками. Я благодаря ему со своей зазнобой теперь в таких ладах. Хвалила, что я стал совсем другим человеком! Хохот старослужащих, поддразнивающих новичка, разносился по плацу. А виновник этого переполоха, Покрышкин, уже чисто вымылся в душе и аккуратно записывал в блокнот новую тактику воздушного боя, которую собирался испытать при следующем вылете. Для него спальня была лишь еще одной «тренировочной площадкой», где ковались навыки пилотов ради победы Советского Союза. * Это было днем, когда на плацу дул холодный ветер. Речкалов, который обычно при виде одной лишь тени Покрышкина старался незаметно улизнуть, на этот раз шел уверенно, высоко задрав подбородок. На его губах играла нескрываемая ехидная ухмылка, а в глазах сверкало непонятное чувство триумфа. Покрышкин посмотрел на него, заинтригованно вскинув бровь. — Покрышкин! Ты не имеешь права учить нас, не имеешь права быть инструктором по спальным маневрам! От крика Речкалова воздух вокруг мгновенно застыл. Покрышкин, нахмурившись от такой нелепости, подавил усмешку, скрестил руки на груди и спокойно спросил: — Право, значит. Любопытные вещи говоришь. И почему же ты так считаешь? Тогда Речкалов, словно только и ждал этого, заговорил как по писаному. Нетипично для себя он выбирал изысканные слова, а его логика была безупречна. — Разве инструктор не должен первым делом показывать пример и образец обучаемым? Если ты сам ничего не делаешь, а только раздаешь оценки со стороны, то чем ты отличаешься от штабных крыс, которые в глаза не видели воздушного боя, но поучают из-за стола? Ты нас критикуешь, но ни разу не доказал, что сам обладаешь правом кого-то критиковать! Покрышкин был втайне сильно удивлен. Во-первых, слова Речкалова были логически безупречны, и их невозможно было опровергнуть. Во-вторых, он не мог поверить, что Речкалов выдал столь высокоинтеллектуальный спич. Было ясно, что он одолжил мудрости у кого-то в полку, но так или иначе, претензия была обоснованной. Речкалов истолковал молчание Покрышкина как признак победы и внутренне ликовал. Как этот бесчувственный омега сможет показать пример? Будет имитировать стоны, притворяясь, что чувствует что-то? От одной мысли об этом становилось не просто неприятно, а мутило. Саша Покрышкин был не того характера, чтобы опускаться до такой постыдной фальши. Речкалов был уверен: омеге, который ничего не чувствует, теоретически невозможно сокрушить альфу одним лишь мастерством. Покрышкин долго пребывал в раздумьях, а затем медленно поднял голову. В его глазах застыла не растерянность, которую ожидал Речкалов, а холодная решимость. — Речкалов. Как ни странно... ты прав. — Вот именно! Так что хватит уже ранить парней... — За мной. Покрышкин на корню оборвал нравоучения Речкалова, упоенного победой, и развернулся. Речкалов, хотя и растерялся, сам направился к его комнате. Когда они остались вдвоем в тесном помещении, былая спесь куда-то испарилась, уступив место непонятному страху. «Неужели заманил сюда, чтобы прикончить?» — Садись. Приказ Покрышкина был твердым, как обычно. Речкалов, озираясь, неловко примостился на краю кровати. Сердце колотилось от предчувствия: он не столько ждал демонстрации, сколько боялся ее. Но в следующий миг Покрышкин опустился на колени прямо у ног Речкалова и грубо стянул с него брюки. — Саша...? От такого резкого поворота Речкалов сглотнул слюну и замер. Покрышкин без колебаний крепко обхватил его рукой. Речкалов только тогда понял ситуацию. «Ага, решил победить мастерством рук?» Он невольно фыркнул. Разве у бесчувственного омеги есть другие способы? Наверное, только этот, но уж больно он слабоват. Честно говоря, такое под силу любому, даже не омеге. Однако поведение Покрышкина было странным. Он не ласкал его, а словно механик перед сломанным двигателем или врач на анатомическом практикуме, принялся крутить и вертеть орган Речкалова, рассматривая его под разными углами и внимательно изучая. Спустя долгое время Покрышкин, нахмурившись от сосредоточенности, внезапно бросил ледяным тоном: — Слышь. — Ч-что? — Ты что, не мылся? — ...?! Воцарилась тишина, а затем волна позора накрыла Речкалова с головой. Его выставили прямиком в ванную. — Да что такое! Сам же раздел меня, не дав времени помыться! Речкалов в ярости тер себя мылом. Перед глазами стоял взгляд Покрышкина — тот смотрел на него так, будто увидел какую-то мерзкую грязь, и лицо Речкалова пылало. Это была явная месть. Покрышкин явно обиделся на его «факты» и решил намеренно его унизить. В это время Покрышкин, сидя на кровати, с крайне серьезным видом о чем-то размышлял. В его голове не было ни гнева на Речкалова, ни мелочной жажды мести. Лишь мучительные думы о том, как показать «идеальную техническую демонстрацию, которая убедит альф». Его взгляд стал взглядом механика, разбирающего конструкцию планера по деталям. Речкалов, до боли отмывшийся в душе, тяжело дыша, вернулся в комнату. Его, с лицом, багровым от стыда и ярости, встретил Покрышкин, сидевший, откинувшись на спинку кровати; от него исходил прохладный и терпкий аромат мяты, будто он только что почистил зубы. Речкалов с трудом подавил рвущийся наружу смешок. «Смотрите-ка? Решил не гнушаться никакими средствами, чтобы меня возбудить, да?» Он твердо решил устроить Покрышкину жестокую месть. Речкалов плюхнулся на кровать, высокомерно скрестил руки на груди и заговорил: — Саша, предупреждаю сразу: никаких поцелуев. Это только для любящих пар. Даже не мечтай. Это был сокрушительный удар, нанесенный ради «глухой обороны», но Покрышкин лишь взглянул на него с видом «и что дальше?» и коротко кивнул: — Ага, ладно. Вновь чувство неловкости, будто он впустую расстрелял боекомплект в пустоту, накрыло Речкалова. Пытаясь скрыть смущение, он задрал подбородок, сохраняя максимально надменный вид, и выпалил: — Тогда продолжай. Покрышкин медленно встал и замер перед Речкаловым. Его голос, холодный и четкий, как на обычном брифинге, зазвучал в комнате: — Правила простые. Кто первым выпустит феромоны, тот проиграл. Понял? — Идет! Ты сам-то смотри не пускай их втихаря, чтобы победить! Речкалов загорелся азартом. Он поклялся, что не дрогнет, что бы ни делал Покрышкин. Напротив, он уже предвкушал, как будет сыпать язвительными замечаниями вроде «угол плохой» или «давления маловато», как это делал сам Покрышкин. Покрышкин снова опустился на колени перед Речкаловым. Словно читая руководство по техническому обслуживанию, он внимательно осмотрел орган Речкалова, а затем начал нажимать на определенные участки и поглаживать их мозолистым большим пальцем. Речкалов вздрогнул от острого ощущения, разлившегося по низу живота, но отчаянно цеплялся за рассудок, вспоминая фашистов, вторгшихся на Родину. Повозившись с ним какое-то время, словно проверяя механизм, Покрышкин вдруг откашлялся и открыл рот. А затем, без колебаний, обхватил губами горячую головку Речкалова. — Са... Саша?! Ты с ума сошел?! Что ты творишь! Речкалов подскочил в ужасе. В 1942 году оральные ласки были чем-то невообразимым и запредельным. Это было настолько порочно и греховно... Смешанное со страхом наслаждение, будто он выпил запретный яд, ударило по позвоночнику в самый мозг. Растерянный Речкалов попытался оттолкнуть голову Покрышкина. — Пусть я и вымылся до блеска, но туда... Эй! Не надо заходить так далеко! Тогда Покрышкин вскинул взгляд и отшвырнул его руку, мол, не мешай. В итоге Речкалов застыл на месте, словно каменное изваяние. Покрышкин действительно был не промах. Ради одной лишь цели победить он не побрезговал даже таким бесстыдным и грязным делом. Изумление длилось недолго: Покрышкин начал безжалостно атаковать уязвимые места Речкалова, выявленные в ходе недавнего «осмотра». Он проводил языком по самым чувствительным местам, то углубляя движение, то отстраняясь, помогая себе рукой. — Хгх... — Речкалов закусил губу. Рот Покрышкина был невероятно горячим и влажным. Ощущение умело маневрирующего языка было совершенно иным, незнакомым и мощным стимулом по сравнению с внутренними стенками. Орган уже давно раздулся до предела и стал твердым, как сталь. Речкалов уже предчувствовал свое поражение. Чтобы сохранить последние крупицы достоинства, он вцепился в простыню и закрыл глаза. «Даже если кончу, главное не выпускать феромоны — тогда будет ничья...» — твердил он про себя, считая секунды. Но когда отчаянно державшийся Речкалов невольно открыл глаза, он понял, что в этот миг был сбит. Тот самый гордый и надменный Саша Покрышкин, этот человек с колоссальным самолюбием, стоял на коленях и усердно сосал его член. Звуки влажного трения наполняли тихую комнату, а наглядная визуальная бомбардировка — то, как щеки Покрышкина то втягивались, то раздувались — окончательно оборвала нить рассудка Речкалова. — А... черт... Густые альфа-феромоны Речкалова начали заполнять комнату. Покрышкин, зафиксировав факт уничтожения цели, посмотрел вверх, не выпуская орган изо рта, и усмехнулся. С покрасневшими глазами и надменной улыбкой победителя он был дьявольски красив. Раз он проиграл, причин сдерживаться больше не было. Он грубо схватил Покрышкина за волосы и начал совершать те самые яростные движения тазом, которые до этого сдерживал. Покрышкин, пересиливая сильный рвотный рефлекс, на удивление покорно принимал огромный орган, коловший ему горло. На глазах выступили физиологические слезы, но он не отступил. — Саша, я сейчас кончу..! Когда Речкалов дошел до предела и зарычал, Покрышкин охотно открыл рот еще шире и высунул язык, открывая «мишень». В глубоком чувстве поражения и экстазе, понимая, что больше никогда не сможет перечить этому человеку, Речкалов без остатка излил свое горячее семя глубоко в горло Покрышкину. В комнате воцарилась прохладная тишина победившего омеги, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Речкалов валялся на кровати, тупо глядя в потолок и не в силах даже сообразить, на чем именно его только что подловили. Покрышкин несколько раз перекатил во рту оставшуюся соленую жидкость, пробуя на вкус, а затем, поморщившись, прополоскал рот водой из стакана, стоявшего рядом. Глядя сверху вниз на Речкалова, который лежал в позе морской звезды с расфокусированным взглядом, он улыбался той самой улыбкой, которую может позволить себе только ас, сбивший вражеский самолет. — Ну как, Гриша? Достаточно ли у меня квалификации для должности инструктора? Едва дышащий и совершенно потерянный Речкалов, вновь слегка возбудившись от этой улыбки, лишь бессильно кивнул. Удовлетворенный тем, что из Речкалова буквально вытрясли душу, Покрышкин безжалостно выставил его вон: — Тогда проваливай. Мне нужно составить план следующей тренировки. Речкалов на дрожащих ногах едва поднялся и поправил форму. Уже взявшись за ручку двери, он внезапно замер, пораженный молнией мысли. Он поспешно обернулся к Покрышкину и спросил: — Саша, погоди. Ты это... и остальным парням собираешься так делать? Покрышкин с видом «зачем спрашивать очевидное» небрежно поправил прическу и ответил: — Разумеется. Ты же сам сказал мне доказать это на деле. Если я покажу такой «пример», то и остальные недовольные, вроде тебя, прикусят языки. В этот миг у Речкалова потемнело в глазах. С ошеломленным видом и открытым ртом он представил себе эту невозможную картину: как гордый, ледяной Саша стоит на коленях перед другими альфами и покорно обслуживает их своим ртом. — Нет! Ни за что! Речкалов подскочил к Покрышкину и жалобно вцепился в него: — Нет, Саша! Послушай меня! Не нужно ничего доказывать! Ты их только испортишь! Но Покрышкин, уже зациклившийся на «долге инструктора», был непреклонен: — Как это — не нужно? Командир обязан подавать пример. Ты попал в самую точку. Спасибо за смелость, что сказал мне это. — Нет, не благодари меня! Я забираю слова назад! Я был неправ! В это время на аэродроме летчики, наблюдавшие за тем, как дерзко Речкалов спровоцировал Покрышкина и как они вместе скрылись в казарме, собрались в кружок и судачили: — Жив ли там вообще Гриша? — Ну, доля истины в его словах была. Негоже оценивать других, не показывая мастерства самому. Вдруг издалека послышался шум и поднялось облако пыли. Это был Покрышкин, шагающий решительной походкой, и Речкалов, который мертвой хваткой вцепился в его гимнастерку и буквально волочился следом, умоляя: — Саша, умоляю! Я сморозил глупость! Кто посмеет быть тобой недоволен? Однако упрямство Покрышкина, которое, как известно, не мог сломить даже товарищ командир полка, было непоколебимым. Речкалов в отчаянии огляделся и заметил группу глазеющих пилотов. В тот же миг его глаза налились яростью. — Ты... Ах ты скотина! Речкалов, словно дикий зверь, бросился на молодого альфу из третьей эскадрильи — того самого, который вчера поддакивал ему, мол, «сам-то Покрышкин ничего не делает». Он схватил новичка за грудки и начал неистово трясти: — Если омега соизволил лично давать наставления в спальне, ты должен кланяться и благодарить, а ты тут что-то вякаешь?! Как ты, альфа, смеешь рассуждать о квалификации омеги?! Ты, мерзавец, и перед товарищем Сталиным так скажешь?! — Да нет, товарищ лейтенант! Вы же сами вчера говорили, что Покрышкин горазд только языком чесать... Ой! — ЧТО ты сказал про его ЯЗЫК?! Летчики, пытавшиеся разнять бушующего Речкалова, и Покрышкин, наблюдавший за этой сценой, были в недоумении. Ведь именно он сам и пошел на таран с этой логикой... В конце концов, после потасовки, Покрышкин ледяным голосом собрал альф в строй. — Так, внимание. У кого-нибудь есть сомнения в моей квалификации инструктора? Если есть — поднимите руку сейчас. Я докажу. Как только он это произнес, Речкалов, стоявший за его спиной, вперился в альф взглядом ястреба и зарычал. Подавленные этой жуткой атмосферой, пилоты в унисон замотали головами. А когда Покрышкин добавил: «Если захотите — обращайтесь в любое время», глаза Речкалова были готовы извергнуть огонь из всех пушек сразу. В итоге, благодаря слезному надзору Речкалова, после того дня ни одному человеку в полку не выпала удача получить «услугу» Покрышкина. Речкалову пришлось еще несколько дней кряду бдеть и днем, и ночью, выпучив глаза, — а ну как найдется альфа, который потребует «доказательств». Несмотря на ворчание Покрышкина — мол, «сосредоточься на задании», — Речкалов был счастлив. Ведь по крайней мере, во всем полку только он один знал, какой горячий рот у этого гордого человека и как он пахнет мятой.