Где всегда тебя ждут

      Петя — адреналиновый наркоман, и Морис понимает это очень быстро. Когда Петя рассказывает, как обожает сноуборд, а потом показывает видосы, где лихо огибает полосу, Морис даже не удивляется — хотя, конечно, восхищается. И совсем немного тревожится, потому что иногда повороты настолько резкие, а ухабы и другие сноубордисты возникают на пути настолько внезапно, что врезаться и упасть слишком просто. Но Петя на видео никогда не падает.       Петя рассказывает, как хочет однажды прыгнуть с парашютом, а Морис смотрит на него с поднятыми бровями и молчит. Сам бы никогда не решился.       Петя не боится делать высокие прыжки, потому что по-настоящему не боится падать, а от высоты и вращений получает только удовольствие. Морис уже не может позволить себе высоко прыгать, потому что каждое падение — риск.       Петя ходит по тонкому бордюру прямо у проезжей части на носках кед, пока Морис, уже не в силах на него смотреть и переживать, как ребенка не хватает его за локоть и не втаскивает обратно на тротуар — еще и местами их меняет, чтобы самому быть ближе к дороге. Будто это Петю от чего-то остановит. Петя смеется, закатывает глаза, в шутку тянет «ну ма-ам».       Петя ходит прямо у края мыса, испытывая терпение Мориса, а потом, пользуясь его невниманием, усаживается на выступ прямо над обрывом, свесив ноги вниз и подставив голову ветру. Морис направляет на него камеру, и все внутри замирает — и как только голос не дрожит? Морис просит Петю быть аккуратнее, шутит, что не хочет навлечь на себя ненависть всей страны за смерть ее любимого фигуриста.       Петя снова смеется, смотрит на Мориса с таким вызовом, и ему начинает казаться, что Петя все это специально — просто нравится выводить Мориса на эмоции.       Петя слушает рок на полной громкости в наушниках — и это тоже своего рода адреналин. Потому что у Мориса, стоит ему однажды забрать у Пети наушник, сердце ухает, когда он слышит в ушах все эти басы. А Петя пожимает плечами, хитро улыбаясь, и, как ни в чем не бывало, слушает, будто вместо металла у него Шопен. «От классики иногда торкает не хуже» — говорит на это Петя, а у Мориса глаза на лоб лезут: вот как он, значит, это называет — торкает.       Иногда это походит на своеобразный мазохизм — всегда и везде искать риск, азарт, граничащий с опасным самоповреждением. В глубине души Морис иногда позволяет себе подозревать, что даже падает на льду Петя не всегда случайно — но это уже походит на что-то нездоровое, и Морис старается не вглядываться, как там у Пети проворачиваются ноги — произвольно или нет. Думает, пусть это останется на Петиной совести — взрослый человек, сам, что ли, не разберется, где переходит грань?       В раздевалку Морис заходит с камерой, за этот тур, кажется, приросшей к руке, и неожиданно натыкается на Петю. Он сидит на скамейке все еще в выступительном голубом костюме, стянув штаны до коленей, и трет ватным диском бедро. Следом Морис замечает бутылек с перекисью и пластыри.       — О, Петя! Что, производственные травмы? — задорно начинает Морис, наводя на Петю камеру.       А потом думает, что, наверное, конкретно этот кусок удалит сразу же. Нечего другим знать, что Петя, перед тем как заклеить рану на бедре пластырем, давит двумя пальцами по периметру разливающегося синяка. Морис не уверен, хочет ли он думать, зачем именно Петя это делает. А еще не уверен, хочет ли знать, что чувствует сам, пока за этим наблюдает.       — Они самые, — отвечает Петя. — Как-то не очень правильно с камерой в раздевалку заходить, не находишь? А если бы я голый был? Хотя я и так… почти, — он поднимает глаза и смотрит прямо на Мориса.       Камеру Морис все-таки отводит.       — Я не ожидал, что здесь кто-то есть. Представить не могу, зачем тебе понадобилось бы находиться тут совсем голым.       — Ну, я же люблю экстрим.       Морис не уверен, что Петя имеет в виду, но он растягивает губы в своей хитрющей улыбке и подмигивает, пока в зрачках его плещется вызов и азарт, и это, кажется, говорит громче любых слов. Морис усмехается и качает головой. Невольно всплывшую перед глазами картинку отогнать получается с трудом.       — Тогда у меня был бы на тебя очень смущающий компромат. Хотя вряд ли надолго. Я бы удалил его на месте при тебе же.       — Даже подрочить себе не оставил бы?       Морис не совсем понимает, куда идет их диалог. И не совсем понимает, как они к нему пришли.       — Думаешь, у меня встает на дрочащих мужиков? — усмехается Морис, стараясь не обращать внимание на то, что в глазах у Пети — искренний азарт, такой же, как когда он сидит над обрывом или прыгает четверные.       — Проверим? — Петя вдруг соскальзывает со скамейки вниз, на колени, устраиваясь прямо у ног Мориса. Все еще со своей невозмутимо хитрой ухмылкой, смотрит, не отрывая взгляда.       Морис думает о том, что шутки у Пети под стать — всегда на грани. Хотя не может не признать, что на коленях перед ним Петя выглядит очень… притягательно. Так, что хочется запустить руку в растрепанные волосы, притянуть ближе, уткнуть щекой в живот.       Морис тяжело сглатывает, но шутку поддерживает:       — На что спорим? — хотя уверен, что победить в этом споре ему точно не светит.       — Ни на что, ты в любом случае в выигрыше.       — Хочешь сказать, ты настолько в этом хорош? — усмехается и вспоминает, как все говорят, что Петя умеет абсолютно все. Видимо, правду говорят.       — Вот и узнаешь, — Петя, все еще не отрывая глаз, тянется к ремню джинсов. Морис думает, что грань они уже перешли.       Петя ловко расправляется со шлевкой, потом с пуговицей и молнией, и даже через грубую ткань джинсов прикосновения ощущаются слишком обжигающими — сам-то Морис, наверное, еще холодный после валяния на льду облитым водой. Петя спускает джинсы до щиколоток, невесомо проводит пальцами по белью, и Мориса от этого натурально пробивает дрожью — то ли от температур, то ли от того, что назад пути уже, кажется, нет.       А потом Петя вдруг тянется выше, к руке Мориса, и направляет камеру снова на себя. Взгляд при этом — глаза в глаза, а на недоуменное хмыкание он только просит:       — Включи. — Всего одно слово, а Мориса обдает такой волной жара, что он неустойчиво пошатывается. И слушается, нажимает на кнопку.       Теперь Петя улыбается в камеру, смотрит хитро в объектив и, кажется, играет роль. Он широко проводит языком по ткани, и Морис чувствует, как кровь приливает к паху. Петя освобождает член из трусов, смазывает влагу с головки и несколько раз проводит рукой — член отзывается, дергается, наливаясь.       — Проиграл, — тихо заключает Петя.       Проиграл, конечно проиграл: против такого соперника у него не было и шанса. Только в их турнире приз достается последнему месту.       — Не знаю, что безумнее — сидеть на краю обрыва, свесив ноги, или отсасывать какому-то парню в раздевалке, куда в любой момент могут войти. Еще и на камеру, — выдыхает Морис.       — «Какому-то парню», — шутливо передразнивает Петя. — Хочешь сказать, ты просто «какой-то парень»? Транькову я, например, отсасывать бы не стал.       — Почему?       — Он бы в морду дал.       — А мне казалось, ты этого и добиваешься. — Петя на это скалится.       — Не, с ним все заранее понятно, никакой интриги. Это скучно. А ты мне зубы заговариваешь, не то согласен, не то не согласен. Пока не понятно, дашь ты мне в морду или нет.       — То есть ты собираешься отсосать мне, потому что тебе интриги не хватает?       — Я собираюсь отсосать тебе, потому что я хочу отсосать тебе, — отрезает Петя и спешит подтвердить слова действиями — вызывающе проводит языком по головке.       Первое движение — ему, Морису, следующие — камере. Морис тяжело выдыхает, прикрывает глаза, чужой язык на члене ощущается слишком хорошо, особенно когда за ним следует влажная теплота рта. Петя обхватывает губами, постепенно берет глубже, и Морис несдержанно стонет. У него слабеют колени, да и сознание мутится, и все, что он может сделать, — это впустить свободную руку в Петины волосы, ища опоры. Петя предостерегающе поднимает на него глаза — и Морис считывает немой посыл: не тяни, нельзя. Он качает головой и только сжимает пряди на макушке, чтобы не рухнуть на пол.       Петя довольно мычит, растягивая губы в улыбке и насаживаясь сильнее, вбирая больше, глубже. Смотрит то на камеру — наигранно пошло, вульгарно, то на Мориса — бесстыдно и удовлетворенно. Морису кажется сумасшествием вот так позволять отсасывать себе в раздевалке, но он позволяет, он самовольно проигрывает в этой игре, отдавая Пете победу. Перед Петей вообще, как оказалось, невозможно устоять, особенно когда он так умело двигает головой, обводит языком венки, втягивает щеки.       Прижимается носом к лобку, когда вбирает совсем глубоко, до упора, и замирает, из-под прикрытых век смотря на Мориса — кажется, уже не совсем трезво. Морис замечает, как Петя тянет руку в свои трусы. Он начинает двигать головой быстрее, настойчивее, в темп руке на своем члене, иногда мычит, посылая вибрации, и Морис уже не сдерживает стоны.       За дверью раздаются шаги, чьи-то голоса, Морис то и дело вздрагивает, замирая и прислушиваясь. Петя на это ухмыляется, растягивая губы, отстраняется, распаляясь:       — Раздевалка открыта, да? В любой момент могут зайти, — и улыбается при этом так, будто его это не беспокоит, а наоборот — только сильнее заряжает.       — Твой любимый адреналин, — выдыхает Морис. Петя на это, конечно, только усмехается.       — Ну да, ну да. Прикинь, как охренеет какой-нибудь… да Траньков тот же.       — Все-таки не терпится в лицо получить?       — Не терпится, чтобы все охренели.       — От тебя и так все хренеют, — отвечает Морис сбивчиво, пока Петя снова вбирает член, и думает о том, что, если бы Траньков зашел вдруг в раздевалку и застал их, Петя бы не остановился. Иногда его застилает такое бесконечное сумасшествие, что остановить его бывает сложно — сейчас, кажется, именно оно.       Он чувствует, что долго не продержится, тянет за волосы Петю вверх, предупреждая, что уже близко, но Петя не реагирует, самозабвенно продолжает двигать головой, ускоряясь.       — Петь, Петь, — задушенно зовет тогда Морис, хлопая Петю по плечу. В ответ получает только кивок и неразборчивое мычание.       Он не пытается оттянуть Петю от себя, когда его накрывает волной оргазма, и он срывается на низкий стон, кончая, пока Петя замирает. Воздуха не хватает катастрофически, и он, кажется, перегрелся на контрасте с холодом, который накрывал его десятью минутами ранее.       Когда Морис открывает наконец глаза, глубоко дыша через нос, Петя выпускает член, отстраняясь, смотрит в объектив камеры, про которую Морис уже успел забыть — наверное, если что и записалось, то сбивчиво, размыто и нечетко, — и, о боже, высовывает испачканный белесым язык. У Мориса от этого плывет перед глазами, и он теряет координацию с новой силой, зажмуривается, потому что смотреть на это просто невыносимо. Петя растягивает губы в улыбке, подмигивает в камеру и сглатывает, поднимаясь на дрожащие ноги — сам шатается. Только теперь Морис замечает, что он уже успел когда-то кончить: мокрое пятно расплывается на трусах.       — Надеюсь, этот компромат ты оставишь, — Петя, возвращаясь к привычно беспечному тону, стряхивает с себя болтающиеся на щиколотках штаны, тянется за сумкой. — Подрочи на это хотя бы раз, я зря, что ли, старался?       Морис смотрит на него рассеянно, устало опускается на скамейку, откладывая камеру.       — Не зря. Точно не зря.