Без вопросов

***

Дом Чонвона всегда казался ему привычным до скуки, до прозрачности, до того состояния, когда каждая вещь перестаёт восприниматься как предмет и превращается просто в часть фона, в неизменную декорацию его жизни, но сейчас, когда в его комнате находился Джей, когда этот человек с неожиданной естественностью вошёл в пространство, которое Чонвон всегда считал исключительно своим, даже воздух внутри будто изменился, стал плотнее, теплее, насыщеннее чем-то неуловимым, и сам Чонвон ощущал это слишком ясно, слишком остро, настолько остро, что каждая мелочь вдруг приобретала значение. Джей, оказавшись в комнате, не стал сразу говорить, не стал изображать вежливое удивление, не стал делать вид, будто просто оценивает чужое пространство, а медленно прошёлся взглядом по стенам, по ещё влажной краске, по оставленным на полу газетам, по открытым банкам с краской, по валикам, кистям и испачканным тряпкам, а затем, чуть наклонив голову, как человек, который действительно всерьёз рассматривает чужую работу, спокойно заметил, что этот оттенок тиффани совершенно не подходит Чонвону, потому что в нём есть какая-то холодная отстранённость, какая-то почти игрушечная лёгкость, которая красиво смотрится на картинке, но совершенно не совпадает с тем, каким он видит самого Чонвона, и что, если уж перекрашивать комнату, то выбирать цвет глубже, насыщеннее, серьёзнее. Чонвон, всё ещё не до конца пришедший в себя после той близости в гостиной, после чужих рук на своей талии, после того взгляда, от которого внутри до сих пор всё странно подрагивало, почти машинально спросил, какой именно цвет Джей считает подходящим, и услышал в ответ без малейшего сомнения — глубокий зелёный, тёмный, густой, как лес после дождя, спокойный, благородный, живой, но не кричащий, такой цвет, который не просит внимания, но всё равно удерживает взгляд. И Чонвон неожиданно для себя представил этот оттенок на стенах, представил, как он ляжет в комнате вечерней прохладой, густой тенью, спокойствием, и понял, что Джей, чёрт бы его побрал, прав. Поэтому он просто согласился. Без спора. Без привычной колкости. И именно после этого Джей окончательно снял свою куртку. Не резко, не нарочито, а так естественно, словно это было продолжением движения, продолжением самого разговора, и под кожей чёрной куртки оказалась чёрная майка с глубокими проймами, открывающая слишком много для глаз Чонвона, открывающая сильные руки, натренированные бицепсы, крепкую грудь, очерченную тканью, широкие плечи, покрытые тонкой сетью напряжённых мышц, и всё это выглядело не как демонстрация, не как попытка произвести впечатление, а как самая обыденная реальность человека, который живёт в собственном теле спокойно и уверенно, не думая о том, какое впечатление производит. А Чонвон… немного умирал. Совсем чуть-чуть. Каждую секунду. Потому что оказалось, что смотреть на Джея — тяжело, не смотреть — ещё тяжелее, а делать вид, будто ничего не происходит, вообще почти невозможно. Сам Джей, будто не замечая этого внутреннего бедствия, присел возле ведра с краской, открыл небольшую банку с чёрным пигментом и, спокойно объясняя почти будничным тоном, что цвет всегда можно утяжелить, сделать глубже, если добавить немного тьмы, медленно влил густую чёрную краску в тиффани, после чего взял деревянную палочку и начал размешивать, и на глазах холодный голубоватый оттенок начал меняться, сгущаться, темнеть, превращаясь во что-то густое, насыщенное, сложное, во что-то, в чём появилась глубина. Чонвон почему-то смотрел не на краску. А на руки Джея. На длинные пальцы, уверенно сжимающие палочку, на напряжённые предплечья, на выступающие вены, на то, как легко и спокойно он делает самые простые вещи, будто во всём его существовании есть эта странная врождённая уверенность, от которой рядом с ним всё кажется более собранным, более правильным. Затем они начали красить стены. В тишине. Но это была не неловкая тишина. Не пустая. А густая, наполненная присутствием другого человека, запахом краски, лёгким шорохом валика по стене, случайными касаниями плеч, когда пространство комнаты вдруг оказывалось слишком тесным для двоих взрослых мужчин, и каждый раз, когда это происходило, Чонвон чувствовал, как внутри что-то тихо вспыхивает, как будто между ними действительно пробегала искра — маленькая, почти невидимая, но ощутимая до мурашек. Время от времени он ловил себя на том, что смотрит на Джея. Слишком часто. Слишком внимательно. На сосредоточенное лицо, на слегка нахмуренные брови, когда тот замечал неровность стены, на то, как он спокойно комментировал фактуру поверхности, объяснял, почему валик лучше вести сверху вниз, почему кисть нужно слегка отжимать, чтобы не оставалось подтёков, как вдруг говорил о запахе краски, замечая, что этот химический сладковатый аромат почему-то напоминает ему школьные каникулы и ремонт в старом доме родителей. И в этой простой бытовой болтовне, в этом спокойствии, в этой удивительной естественности Джей становился для Чонвона ещё опаснее, потому что переставал быть красивой, далёкой фигурой, переставал быть недостижимым образом, а становился живым, тёплым, настоящим человеком, который стоит рядом, пачкает руки в краске, случайно задевает его локтем и тихо извиняется с мягкой усмешкой, будто всё происходящее между ними абсолютно нормально. А для Чонвона нормальным это не было совсем. Потому что каждый украдкой брошенный взгляд на его руки, плечи, шею, на тёмные волосы, чуть влажные у висков, на спокойный профиль, освещённый вечерним светом из окна, почему-то отдавался внутри таким странным, сладко-болезненным теплом, от которого хотелось одновременно сбежать и остаться в этой комнате навсегда. Комната медленно наполнялась новым цветом, и чем больше глубокий зелёный вытеснял с поверхности стен прежний холодный оттенок тиффани, тем сильнее пространство менялось прямо на глазах, становясь тише, взрослее, теплее, приобретая ту густую, почти лесную глубину, в которой хотелось задержать взгляд, провести ладонью по ещё влажной поверхности и остаться внутри этого спокойствия подольше, и Чонвон, который ещё час назад с яростью перекрашивал стены просто потому, что не знал, куда деть свои мысли, вдруг поймал себя на том, что впервые за долгое время не думает ни о Ники, ни о том странном раздражении, которое тот вызывал одним своим существованием, ни о собственных непонятных чувствах, потому что всё его внимание, всё его внутреннее пространство, вся его тревожная, беспокойная голова были заняты одним человеком, спокойно стоящим рядом. Джей работал так естественно, будто делал это не впервые, будто он одинаково уверенно чувствовал себя и на дорогом мотоцикле в кожаной куртке, и в чужой комнате с валиком в руках, в чёрной майке, открывающей слишком много сильного тела для чьих-то слишком внимательных глаз, и в этой его способности быть органичным в любой среде было что-то обезоруживающее, потому что рядом с таким человеком невозможно было понять, где заканчивается простая харизма и начинается то опасное притяжение, от которого внутри всё начинает жить отдельной жизнью. Чонвон стоял на низкой стремянке, вытягивая руку вверх, стараясь аккуратно прокрасить угол возле потолка, и полностью сосредоточился на ровности мазка только потому, что это было единственным способом не смотреть в сторону Джея каждые несколько секунд, но внезапно почувствовал, как рядом меняется воздух, как пространство за спиной становится теплее и теснее, как будто кто-то подошёл слишком близко, и уже через мгновение широкая ладонь Джея легла на стену рядом с его плечом, а сам он оказался почти вплотную, вытягиваясь рукой мимо него, чтобы прокрасить тот участок, до которого Чонвон не дотягивался. Это было невинно. Это было логично. Это было почти бытово. И при этом это было невыносимо. Потому что Чонвон слишком ясно ощущал тепло чужого тела за своей спиной, чувствовал запах — смесь кожи, чего-то дорогого древесного, едва уловимого дыма с улицы и свежей краски, — чувствовал даже размеренное дыхание где-то слишком близко к виску, и от этой простой близости по позвоночнику медленно, мучительно красиво побежали мурашки, заставляя всё тело напрячься так сильно, будто его поставили под электрический ток. Джей, конечно же, это заметил. Он заметил, как закаменели плечи Чонвона, как тот почти перестал дышать, как сильнее сжал валик в руке, и тихо, с лёгкой, почти ленивой усмешкой в голосе, которую Чонвон не видел, но отчётливо услышал, произнёс у самого его уха, слишком близко, слишком тепло: — Ты слишком напряжён рядом со мной, Чонвон, расслабься… я не кусаюсь. Небольшая пауза повисла между ними, густая, тёплая, почти липкая от напряжения, а потом Джей добавил уже с тихим смешком, от которого у Чонвона внутри всё окончательно пошло трещинами: — По крайней мере, без причины. Чонвон едва не уронил валик. Он хотел ответить что-то колкое, хотел съязвить, хотел хотя бы сделать вид, что его это не задело, но язык будто прилип к нёбу, а мозг, предатель, был занят только тем, что слишком ясно представлял чужие руки, чужую грудь за своей спиной и то, насколько хорошо ему, оказывается, рядом. Когда Джей наконец отступил на шаг, Чонвон сумел вдохнуть полной грудью, но облегчения это не принесло, потому что теперь тело помнило эту близость слишком отчётливо. И именно в этот момент Джей неожиданно протянул руку к его лицу. Чонвон замер. Большой палец мягко, почти лениво скользнул по его щеке, стирая полоску зелёной краски, о которой он даже не подозревал, и прикосновение оказалось таким простым, таким невесомым, что должно было пройти незаметно, но вместо этого будто оставило след прямо под кожей. Джей чуть склонил голову, разглядывая своё маленькое «произведение искусства», и уголок его губ едва заметно дрогнул. — У тебя зелёный даже на лице, — произнёс он негромко, не убирая взгляда, а затем добавил чуть тише, почти себе под нос, но Чонвон всё равно услышал, — хотя… тебе идёт почти всё. И вот тогда Чонвон понял, что если этот мужчина продолжит говорить с ним таким голосом, смотреть на него так внимательно и прикасаться так спокойно, будто это самая естественная вещь в мире, он действительно не переживёт этот вечер. Чтобы хоть как-то вернуть себе почву под ногами, он почти на автомате спросил о Калифорнии, о том, правда ли Джей бросил всё и вернулся, и впервые увидел, как в глазах напротив появляется что-то глубже обычного спокойствия, что-то тёмное, личное, не для всех. Джей опёрся плечом о стену, машинально прокручивая кисть в пальцах, и его голос стал тише, ровнее, но при этом странно искренним, будто он нечасто позволял себе говорить об этом вслух. — В Калифорнии у меня было всё, что принято считать мечтой, деньги, имя семьи, лучшие преподаватели, дом, в котором каждая вещь стоила как чужая жизнь, и будущее, которое за меня расписали ещё до того, как я научился выбирать себе одежду, но знаешь, Чонвон… иногда деньги делают дом большим, а воздух в нём — невыносимо тесным, и однажды я понял, что если останусь там ещё хоть на год, то стану идеальной версией человека, которым никогда не хотел быть. Он усмехнулся уголком губ, но в этой усмешке не было веселья. — Поэтому я уехал в Японию, где могу хотя бы дышать. Чонвон смотрел на него, забыв моргать, забыв вообще о том, что держит в руках кисть, и с пугающей ясностью понимал, что всё пропало окончательно, потому что красивый мужчина — это опасно, красивый мужчина с умом — катастрофа, а красивый мужчина, который умеет быть сильным, нежным, внимательным и неожиданно откровенным, стоя в твоей комнате в чёрной майке с мазком зелёной краски на предплечье, — это уже приговор, после которого возврата к прежнему себе не будет. И где-то на самом дне сознания, совсем не к месту, болезненно вспыхнула мысль о том, что именно этого мужчину Ники держал за руку в кафетерии, и Чонвон с раздражением понял, что даже сейчас, стоя в нескольких шагах от Джея, вдыхая его запах и почти плавясь от его близости, он всё ещё ненавидит Ники за это. Когда последняя полоса глубокого зелёного наконец легла на стену ровно, густо и красиво, когда прежде хаотичная, испачканная в нелепом оттенке тиффани комната вдруг приобрела совершенно иной характер, став неожиданно взрослой, дорогой на вид, уютной и какой-то по-мужски спокойной, будто этот цвет действительно ждал именно этих стен, Чонвон на несколько секунд просто остановился посреди комнаты, тяжело дыша после работы, чувствуя приятную ломоту в руках и жар в теле, и молча оглядел пространство так, словно впервые оказался здесь, потому что это уже была не его прежняя комната, а место, в котором хотелось задержаться, читать по вечерам, слушать музыку, лежать на полу и смотреть в потолок, думая о чём-то важном, и, что самое странное, в каждом сантиметре этой новой комнаты теперь будто бы незримо присутствовал Джей. Не только потому, что именно он предложил этот цвет, не только потому, что его руки помогли преобразить пространство, но потому, что в воздухе всё ещё оставался его запах — тёплый древесный парфюм, смешавшийся с запахом краски, лёгкой кожей куртки и чем-то неуловимо мужским, спокойным, надёжным, и этот аромат почему-то делал комнату ещё более чужой и одновременно невероятно близкой. Сам Джей выглядел… потрясающе бытовым. И от этого ещё опаснее. На его чёрной майке теперь были тёмно-зелёные разводы, широкая грудь оказалась перепачкана случайным мазком, будто кто-то небрежно провёл кистью поперёк ткани, на сильных предплечьях остались полосы краски, а на одной скуле, ближе к линии подбородка, красовался совсем маленький мазок глубокого зелёного, настолько неожиданно милый на этом обычно собранном, красивом лице, что Чонвон, увидев его, едва не улыбнулся вслух. Волосы Джея чуть растрепались, несколько тёмных прядей упали на лоб, кожа на шее едва заметно блестела от тепла, а майка, прилипшая к телу местами от пота, слишком честно подчёркивала крепкую грудь, рельеф плеч и сильные руки, и Чонвон в какой-то момент поймал себя на совершенно бессовестной мысли о том, что быть красивым человеком — это одно, а быть красивым человеком после тяжёлой физической работы — это уже откровенное издевательство над окружающими. Он отвёл взгляд. Потом снова посмотрел. И снова отвёл. Потому что не смотреть было невозможно. Чонвон прочистил горло, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость нормальности, и, чуть запинаясь о собственную неловкость, предложил, что Джей, наверное, мог бы искупаться, смыть с себя краску и отдохнуть, а он, в благодарность за помощь, пока приготовит сэндвичи и заварит чай, потому что после всей этой работы они оба наверняка проголодались. На секунду в комнате повисла тишина, а потом Джей тихо рассмеялся — не громко, не открыто, а тем низким, приятным смехом, который будто проходил по коже лёгкой вибрацией, и в его взгляде снова появилось то тёплое, внимательное выражение, от которого Чонвон всякий раз терял внутреннее равновесие. Он согласился так естественно, словно это действительно было самым правильным продолжением вечера, словно остаться здесь ещё немного, принять душ в доме Чонвона, потом сесть с ним за стол и пить чай — было для него совершенно нормальным. И от этой мысли у Чонвона внутри снова стало слишком тесно. Он провёл его в ванную комнату при своей спальне, стараясь вести себя спокойно, не думать о том, что буквально через минуту Джей окажется за этой дверью без майки, под горячей водой, с мокрыми волосами и обнажёнными плечами, и от одной только этой случайной картинки в голове Чонвон чуть не умер прямо на месте. Он поспешно протянул ему чистое большое полотенце, почти не касаясь пальцев, хотя даже это короткое, случайное соприкосновение отдало теплом в ладонь, и, пробормотав что-то слишком быстрое и бессвязное про шампунь, гель для душа и всё необходимое внутри, буквально сбежал вниз. На кухню. Подальше. От запаха. От взгляда. От собственной головы. Но, оказавшись на кухне, он понял, что расстояние совершенно не помогает, потому что теперь его накрыло ещё сильнее, и он, как человек на грани нервного срыва, начал судорожно готовить, хватаясь за хлеб, за овощи, за сыр, за ветчину, за чайник, за нож, за всё сразу, двигаясь слишком быстро, слишком резко, будто от скорости движений зависело его психическое здоровье. Он резал помидоры слишком тонко. Слишком красиво укладывал листья салата. Потом понял, что сделал один сэндвич без сыра. Добавил сыр. Забыл положить ветчину. Положил. Посолил. Понял, что это был сахар. Тихо выругался. Начал заново. Чайник закипел. Он обжёг палец. Снова выругался. Потом остановился, опёрся ладонями о кухонную столешницу и тяжело выдохнул, чувствуя, как сердце колотится совершенно неприлично быстро для человека, который всего лишь делает сэндвичи. И только тогда честно признался себе в том, в чём не хотел признаваться последние недели. Ему нравился Джей. Не как друг брата. Не как старший. Не как красивый мужчина. А весь. Целиком. Его голос. Его руки. Его запах. Его взгляд. Его спокойствие. Его ум. Его дурацкая привычка говорить тихо, от чего слушать хотелось ещё внимательнее. И это было катастрофой. Потому что где-то в памяти вспыхнула картинка — длинные пальцы Ники, переплетённые с рукой Джея. И Чонвон так сильно сжал нож, которым резал хлеб, что костяшки побелели. Потому что даже сейчас, когда Джей находился в его доме, мылся в его ванной, дышал его воздухом и оставлял свою куртку на стуле его комнаты, Чонвон всё ещё ревновал его к Ники, и это чувство было таким острым, таким нелепым и таким болезненно настоящим, что ему захотелось лечь прямо на кухонный пол и больше никогда не вставать.