Без вопросов

***

Чонвон не заметил, сколько именно просидел за кухонным столом, уставившись в сэндвичи с тем сосредоточенным выражением лица, с каким обычно люди пытаются решить сложную задачу, хотя на самом деле ни о каких сэндвичах он давно не думал, потому что голова его была занята совершенно другим, слишком высоким мужчиной, который сейчас находился этажом выше, пользовался его ванной, вытирался его полотенцем и, вероятно, даже не подозревал, какой хаос оставил после себя в чужой душе одним своим присутствием. Когда со стороны лестницы послышались шаги, Чонвон почти сразу выпрямился, сам не понимая, почему его тело отреагировало так быстро, так напряжённо, будто в дом входил не человек, с которым он только что красил стены, а какая-то стихия, способная одним своим появлением снова нарушить его и без того шаткое внутреннее равновесие. Он поднял голову. И невольно задержал дыхание. Джей выглядел… просто хорошо. Не вызывающе. Не нарочито красиво. А по-настоящему, по-мужски хорошо. Его волосы всё ещё были влажными после душа, несколько тёмных прядей небрежно падали на лоб, отчего обычно собранное лицо выглядело мягче, живее, кожа на скулах и шее чуть покраснела от горячей воды, а на чёрной майке, той самой, в которой он помогал красить стены, всё ещё оставались неровные зелёные мазки краски — на груди, возле ребра, на плече, на краю проймы, открывающей крепкую руку, и именно эта бытовая неидеальность делала его почему-то ещё красивее, будто снимала с него весь налёт недосягаемости и превращала в живого человека, который просто устал, принял душ и спустился поесть. Джей спокойно сел напротив, чуть отодвинул тарелку ближе к себе и, взяв сэндвич, с искренним аппетитом откусил большой кусок, на мгновение прикрыв глаза так довольно, что Чонвон почему-то поймал себя на совершенно абсурдной мысли — ему идёт даже есть. — Очень вкусно, — негромко сказал Джей, пережёвывая, затем кивнул в сторону тарелки, — ты действительно сам всё приготовил? Не из магазина? Чонвон, который до этого гипнотизировал кружку с чаем, лишь кивнул, чувствуя себя почему-то неловко от простой похвалы. — У тебя талант, — спокойно добавил Джей, делая ещё один кусок, — честно, я ожидал стандартный хлеб с сыром, а получил почти домашний ужин. Он говорил это легко, без того тёмного нажима, который раньше сбивал Чонвона с толку, и от этой простой естественности почему-то становилось даже сложнее, потому что Джей не пытался впечатлить, не пытался быть обаятельным, он просто был собой, а этого уже хватало с головой. Чонвон всё же взял свой сэндвич, но кусок упорно не лез в горло, потому что взгляд снова и снова цеплялся за мокрые волосы, за влажную шею, за широкие плечи под майкой, за мазок зелёной краски на груди. Он резко отвернулся к окну. Джей, занятый едой, этого будто не заметил, только спустя пару секунд спокойно произнёс, рассматривая пятно краски на своей майке: — Надо признать, цвет получился отличный, комната теперь выглядит совсем иначе, более глубокой, более… твоей. Чонвон повернул голову. — Моей? — Угу, — Джей кивнул, отпивая чай, — прежний цвет был красивый, но пустой, а этот… в нём есть характер, в нём есть тишина, в которой приятно находиться. И почему-то от этих слов у Чонвона внутри снова стало тепло, но уже не болезненно-жарко, как раньше, а тихо, глубоко, почти приятно, словно рядом с Джеем можно было не только теряться, но и неожиданно находить какую-то странную внутреннюю опору. А потом Джей, совершенно по-простому, словно речь шла о самом обычном вечере, поднял глаза и спокойно спросил: — Так почему ты правда избегал меня две недели, Чонвон? И вот этот вопрос, заданный без нажима, без усмешки, без игры, прозвучал куда опаснее всего остального, потому что на него хотелось ответить честно. Чонвон не отвечает сразу, и тишина, повисшая после простого вопроса Джея о тех двух неделях, в течение которых Чонвон так старательно менял маршруты, прятал глаза и исчезал из поля зрения быстрее, чем его успевали окликнуть, неожиданно начинает давить на него сильнее, чем любой прямой разговор, потому что в этой тишине не было ни раздражения, ни упрёка, ни скрытого недовольства, была лишь спокойная внимательность взрослого человека, который искренне хочет понять, и именно эта искренность заставляет Чонвона привычно спрятаться за первой удобной ложью. Он неловко усмехается, проводит пальцами по кружке с уже тёплым чаем и, стараясь звучать убедительно, начинает объяснять, что это был всего лишь сложный период адаптации, что первый курс оказался тяжелее, чем он думал, что новые преподаватели, поток заданий, куча знакомств и необходимость постоянно быть включённым в новый ритм просто забрали у него все силы, а потому, если со стороны действительно показалось, будто он кого-то избегает, то это всего лишь совпадение, случайность и ничего больше. — Я правда был занят, — тихо говорит он, не поднимая глаз, — то одно, то другое, потом пары, потом домашние задания, потом дела дома, в общем… просто времени не было. Джей, сидящий напротив с кружкой чая в одной руке и недоеденным сэндвичем в другой, слушает спокойно, не перебивает, только смотрит тем своим внимательным взглядом, от которого Чонвону всякий раз становится неуютно, потому что рядом с таким взглядом собственная ложь начинает казаться почти осязаемой. — Настолько занят, что даже голову отворачивал, когда видел меня в коридоре, — негромко замечает Джей, и в голосе его нет насмешки, только спокойная констатация факта, — впечатляющая загруженность. Чонвон чуть не давится воздухом. — Я… не отворачивал. — Угу. — Правда. — Верю, — спокойно отвечает Джей и делает глоток чая, а это короткое «верю» звучит настолько мягко и одновременно настолько недоверчиво, что Чонвону хочется провалиться под пол. Именно поэтому он резко цепляется за первую попавшуюся тему, способную увести разговор в сторону. — Кстати… Ники, — произносит он спокойно, откусывая сэндвич, хотя есть ему по-прежнему не хочется, — он ведь из Японии, да? Именно в этот момент Джей улыбается. Тепло и совсем легко. Но у Чонвона внутри всё мгновенно вспыхивает, будто кто-то плеснул бензин на едва тлеющий огонь. Снаружи он остаётся спокоен, даже слишком. Лишь медленно жуёт, будто действительно сосредоточен на еде, а не на том, как внимательно следит за выражением чужого лица. — Да, из Окоямы, — отвечает Джей, откинувшись на спинку стула, — приехал сюда совсем один, первое время держался уверенно, улыбался, шутил, вёл себя так, будто ему всё нипочём, но я довольно быстро понял, что за этим стояло обычное одиночество, просто он слишком воспитанный, чтобы кому-то этим докучать. Обычное одиночество. Ты заметил. Конечно заметил. Ты вообще всё замечаешь. Чонвон делает глоток чая, медленно и спокойно. Хотя внутри у него уже всё красиво горит. — Понятно, — отвечает он ровным голосом, будто услышал что-то совершенно нейтральное, а затем, как бы между делом, добавляет, — я видел вас в университете… вы держались за руки. На этом моменте Джей вдруг тихо усмехается. Не насмешливо. Скорее… понимающе. И этот короткий смешок почему-то раздражает Чонвона ещё сильнее. — Вот оно что, — негромко говорит Джей. — Что именно? — голос Чонвона звучит спокойно, даже лениво, будто ему и правда всё равно. Джей смотрит на него чуть дольше обычного, а затем берёт кружку в руки. — Я обязательно расскажу тебе об этом. — Сейчас нельзя? — Потом. — Почему? — Потому что сейчас мне интереснее другое. Чонвон едва заметно приподнимает бровь. — И что же? Джей несколько секунд молчит, внимательно рассматривая его лицо так, будто ищет в нём что-то, что уже почти нашёл, а потом негромко отвечает: — Почему ты так напряжён каждый раз, когда речь заходит о Ники. И вот теперь внутри Чонвона взрывается уже не искра — целый чёртов фейерверк. Но снаружи он лишь коротко усмехается, откидывается на спинку стула и отвечает с ровной, почти ленивой лёгкостью: — Тебе кажется. А внутри продолжает гореть. Тихо. Красиво. Мучительно. И только одна мысль бьётся под рёбрами, как пойманная птица: перестань так улыбаться, когда говоришь о нём.

***

Разговор, который ещё минуту назад тёк удивительно спокойно, размеренно и почти по-домашнему, с тихим звоном кружек, с мягким шорохом салфеток, с запахом чая и свежего хлеба, с этой странной, уютной близостью, в которой Чонвон, несмотря на внутренний пожар, неожиданно начал чувствовать себя слишком хорошо рядом с человеком, рядом с которым чувствовать себя хорошо было уже опасно, внезапно обрывается резкой трелью телефона, и этот звук, врезавшийся в тишину кухни, звучит почти грубо, почти неуместно, будто сама реальность решила напомнить о себе в тот самый момент, когда Чонвон позволил себе на короткое мгновение забыть, насколько зыбким является всё происходящее между ним и Джеем. Джей, сидевший напротив него с кружкой в руках, бросает короткий взгляд на экран телефона, и Чонвон впервые за весь этот вечер видит, как чужое лицо меняется так быстро, так ощутимо, что это почти пугает, потому что из его черт будто в одно мгновение уходит вся расслабленность, всё тёплое спокойствие, с которым он сидел за этим столом, ел его сэндвичи, говорил о цвете стен, о Калифорнии, о Ники, и на её место приходит собранность, резкость и что-то ещё — что-то тревожное, что-то напряжённое, от чего даже линия его челюсти становится жёстче. Он отвечает коротко. Слишком коротко. Голос его становится ниже, суше, лишённым той мягкости, которую Чонвон уже успел полюбить слишком сильно для собственного же спокойствия, и хотя слов собеседника он не слышит, по тому, как напрягаются плечи Джея, как тот встаёт слишком быстро, почти мгновенно, как проходится рукой по влажным после душа волосам, видно — что-то произошло. Не катастрофа. Но что-то достаточно важное, чтобы Джей резко вернулся в своё привычное состояние человека, который привык всё держать под контролем. Он извиняется перед Чонвоном, спокойно, но уже с той внутренней спешкой, которую невозможно скрыть, быстро допивает остаток чая, берёт со стула кожаную куртку и начинает надевать её прямо на ещё чуть влажную майку со следами зелёной краски, и Чонвон, наблюдая за тем, как привычным движением сильные руки проходят в рукава, как пальцы застёгивают молнию, как этот домашний, тёплый, почти свой Джей снова становится тем Джеем, которого все знают — красивым, взрослым, опасно собранным, неожиданно чувствует странную пустоту. Будто что-то хорошее слишком быстро заканчивается. И ему это совсем не нравится. Он всё же спрашивает, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, не выдал ни волнения, ни того глупого желания удержать. — Всё в порядке? Джей поднимает на него взгляд, и на секунду та напряжённость, которая появилась после звонка, смягчается. — Всё хорошо, — отвечает он тихо, и Чонвон почему-то сразу понимает, что это не совсем правда, или, по крайней мере, не вся правда, — просто нужно уехать. Они идут к двери, и путь от кухни до прихожей кажется Чонвону слишком коротким, почти несправедливо коротким, потому что каждая секунда рядом с этим мужчиной сегодня почему-то ощущалась слишком правильно, слишком уютно, слишком… по-настоящему. У самой двери Джей берет шлем на руку, собираясь выйти, но вдруг останавливается. Оборачивается и долго смотрит. Не поверхностно, не мельком, а тем самым внимательным, глубоким взглядом, от которого у Чонвона каждый раз будто сбивается внутренний ритм, и в этом взгляде сейчас нет ни шутки, ни лёгкой насмешки, ни мягкой бытовой расслабленности — только странная сосредоточенность, будто Джей хочет запомнить его именно таким, с растрёпанными волосами, в перепачканной краской футболке, с чуть покрасневшими щеками и глазами, в которых, несмотря на всю гордость, слишком много того, что он сам ещё не понимает. — Пожалуйста, — тихо говорит Джей, чуть наклоняя голову, — перестань избегать меня, Чонвон. Это произносится спокойно без приказа и нажима. Но почему-то звучит как что-то гораздо более личное. Как просьба, за которой скрыто куда больше. Чонвон лишь коротко кивает, потому что голос в этот момент предательски исчезает. И именно тогда Джей делает то, к чему Чонвон не был готов. Он медленно поднимает руку и кончиками пальцев легко касается его щеки, проводя по коже так мягко, так невесомо, словно убирает несуществующую пылинку, но это короткое прикосновение оказывается страшнее любого объятия, потому что в нём слишком много нежности для случайного жеста и слишком много внимания для простой привычки. У Чонвона внутри всё мгновенно перестаёт работать. Сердце. Лёгкие. Мысли. Гордость. Здравый смысл. Остаётся только тепло чужих пальцев на щеке, ощущение того, что кожа в этом месте теперь буквально горит, и невозможная, совершенно убийственная мысль о том, что если Джей ещё хоть раз посмотрит на него так и прикоснётся к нему так спокойно, будто имеет на это право, Чонвон однажды просто умрёт прямо у его ног. И хуже всего было то, что эта смерть, кажется, уже началась.

***

После того вечера что-то внутри Чонвона действительно меняется, и это изменение не приходит громко, не сопровождается внезапными откровениями, не становится красивым внутренним монологом о принятии себя, а случается почти буднично, почти незаметно, словно однажды утром он просто просыпается с неожиданно ясной мыслью о том, что бесконечно бегать от человека, который уже однажды приехал к нему домой лишь потому, что хотел его увидеть, который красил с ним стены, пил его чай, ел его сэндвичи, спокойно касался его щеки своими пальцами и смотрел так внимательно, будто Чонвон действительно был кем-то важным, — просто глупо, утомительно и, если быть честным с самим собой, совершенно бессмысленно. И поэтому он перестаёт избегать. Не резко и демонстративно. Не превращаясь вдруг в человека, который сам ищет встреч. Нет, Чонвон остаётся Чонвоном — гордым, сдержанным, местами колючим, местами слишком молчаливым, всё так же тщательно прячущим внутри себя всё то, что кипит, горит и не даёт спокойно дышать, но теперь, когда на горизонте появляется знакомая высокая фигура Джея, он больше не меняет направление, не исчезает в соседнем коридоре, не прячет глаза, а остаётся там, где стоит, спокойно поднимает взгляд и первым здоровается, иногда коротким кивком, иногда негромким «привет», иногда просто лёгким движением руки, будто в этом нет ничего особенного. И в этом, казалось бы, простом изменении скрывается катастрофа, потому что каждый раз, абсолютно каждый раз, когда Джей видит Чонвона, его лицо заметно светлеет той мягкой, искренней улыбкой, которая появляется не из вежливости, не по привычке, а сама собой, будто вид именно этого человека действительно делает его день чуть приятнее. Эта улыбка никогда не бывает одинаковой, иногда она тихая, едва заметная, трогающая лишь уголки красивых губ, иногда шире, теплее, с мягким прищуром глаз, иногда сопровождается лёгким наклоном головы, будто в приветствии есть что-то личное, понятное только им двоим, и всякий раз Чонвон, внешне оставаясь спокойным, внутри чувствует, как это простое проявление внимания разливается под рёбрами сладким, опасным теплом. Это замечают все. Сону замечает первым, потому что Сону по природе видит чувства там, где остальные видят лишь поведение, и уже через несколько дней начинает подозрительно щуриться всякий раз, когда ловит на лице Джея эту особенную улыбку, направленную в сторону Чонвона. Джейк замечает позже, но, заметив, уже не может развидеть, потому что даже для него, человека далёкого от тонких эмоциональных нюансов, становится слишком очевидно, что Джей смотрит на Чонвона не так, как смотрит на остальных. Даже преподаватели, встречающие их в коридорах, неосознанно отмечают эту странную мягкость во взгляде обычно собранного, чуть отстранённого Джея. Но сильнее всех меняется университетская жизнь Сонхуна. Когда его, как и ожидалось, избирают президентом университета, это не становится неожиданностью ни для кого, потому что красивый, харизматичный, умный и удивительно обаятельный Сонхун давно был любимцем кампуса, но новый статус поднимает его популярность на совершенно иной уровень, и теперь его дни заполняются встречами, мероприятиями, официальными фотографиями, бесконечными собраниями, приветственными речами, решением студенческих вопросов и вниманием такого количества людей, что у него почти не остаётся свободного времени. И от этого меняется привычная динамика. Если раньше Джей, Ники и Сонхун часто появлялись вместе, становясь почти неразлучной троицей, вокруг которой всегда собирались взгляды, разговоры и слухи, то теперь Сонхун всё реже бывает рядом, всё чаще исчезая в кабинетах администрации, на сценах актовых залов или в окружении студенческого совета. А Ники остаётся. Всё такой же безупречно воспитанный. Всё такой же красиво одетый, с идеальной осанкой, с дорогим, ненавязчивым ароматом, с безукоризненными манерами, всё так же низко кланяющийся при встрече, причём кланяющийся с той почти старомодной японской вежливостью, которая неизменно шокирует окружающих, особенно первокурсников, всё так же говорящий мягко, уважительно и спокойно. Но кое-что всё-таки меняется. Раньше, когда его взгляд пересекался с взглядом Чонвона, на красивом лице Ники почти всегда появлялась лёгкая улыбка, дружелюбная, открытая, даже немного озорная, словно он находил Чонвона забавным. Теперь улыбки нет. Теперь Ники смотрит иначе. Внимательно и чуть хмуро. Не враждебно и грубо. Но с тем внутренним напряжением, которое не скрыть за вежливостью. Будто он что-то понял. Будто заметил то, что пока не замечают остальные. И всякий раз, когда Джей, увидев Чонвона, улыбается своей тихой, мягкой улыбкой, Ники, стоящий рядом, становится ещё тише, ещё внимательнее, и его красивое лицо на секунду темнеет тем самым задумчиво-холодным выражением человека, который начинает складывать в голове слишком точную картину. А Чонвон, замечая этот хмурый взгляд, впервые чувствует не раздражение. А странное, почти детское удовлетворение. Потому что если даже Ники что-то заметил… значит, ему не кажется. И от этой мысли внутри снова красиво начинает гореть. В тот день университет с самого утра жил в особенном ритме, в котором привычная студенческая суета — беготня по аудиториям, шум коридоров, звонкий смех у автоматов с кофе, ленивые разговоры на лестничных пролётах и привычный хаос опоздавших на пары первокурсников — постепенно смешивалась с более собранной, почти официальной атмосферой приближающегося крупного мероприятия, о котором последние недели говорили буквально везде, начиная от преподавательских кабинетов и заканчивая университетскими чатами, потому что в этот раз речь шла не просто о внутреннем студенческом событии, а о проекте, который должен был стать лицом университета перед крупными спонсорами, инвесторами и представителями нескольких компаний, давно присматривавшихся к лучшим студентам как к будущим кадрам. Чонвон, который изначально собирался тихо отсидеться в аудитории, привычно занимая место ближе к окну, слушая вполуха и мысленно думая о совсем других вещах, совершенно не ожидал, что именно его имя вдруг прозвучит из уст куратора так уверенно, так спокойно и так окончательно, словно вопрос уже давно решён без его участия, и когда преподаватель, поправив очки, с лёгкой улыбкой заявил, что от их группы спикером должен выступить именно Ян Чонвон, потому что у него прекрасная речь, редкая для первого курса собранность мыслей и то спокойное внутреннее достоинство, которое люди бессознательно считывают как лидерское качество, Чонвон даже на секунду замер, не сразу осознав, что речь действительно идёт о нём. Но самым неожиданным оказалось не решение преподавателя. А реакция группы. Никто не возразил. Наоборот, по аудитории почти сразу прошла волна одобрительного гула, потому что однокурсники, пусть и знали Чонвона не так долго, уже успели заметить в нём ту тихую силу, которую невозможно сыграть — он редко говорил лишнее, никогда не лез в центр внимания, не пытался нравиться всем сразу, но, когда говорил, его слушали, а когда делал что-то, делал это хорошо. Сону, конечно же, зааплодировал первым, с сияющим лицом хлопая так громко, будто его лучшего друга только что номинировали минимум на национальную премию, Джейк тут же подхватил аплодисменты, гордо вскинув голову с тем выражением лица, будто лично воспитал из Чонвона выдающегося оратора, а потом ещё и хлопнул его по плечу с такой силой, что Чонвон едва не качнулся вперёд, в то время как сам виновник внезапного всеобщего одобрения сидел с тем спокойным выражением лица, за которым пряталось лёгкое, почти детское удивление. Ему было приятно. Очень. Но показывать это он, конечно, не собирался. Когда позже всех выбранных спикеров начали собирать в главный конференц-зал университета для организационной встречи, Чонвон шёл туда с привычно ровной осанкой и внешним спокойствием, но внутри всё же чувствовал приятное напряжение, потому что впервые за долгое время это волнение не было связано с Джеем, Ники или его собственным эмоциональным хаосом, а принадлежало только ему самому — его словам, его выступлению, его возможному успеху. Однако стоило ему войти в зал, как это чистое, сосредоточенное ощущение почти сразу оказалось разбавлено неожиданным присутствием человека, которого он меньше всего ожидал увидеть среди участников. Ники. Он стоял чуть в стороне, возле длинных панорамных окон, за которыми лениво качались верхушки деревьев университетского двора, и выглядел так, будто даже в простом ожидании умудрялся сохранять ту особенную элегантность, которая раздражала Чонвона одним фактом своего существования — тёмные волосы были идеально уложены, дорогая рубашка сидела без единой складки, рукава закатаны до предплечий ровно настолько, чтобы это выглядело небрежно, но продуманно, часы на запястье явно стоили как чей-то автомобиль, а осанка была настолько прямой и спокойной, будто он родился не человеком, а наследным принцем какого-нибудь старого японского дома. Когда их взгляды пересеклись, Чонвон почти машинально ожидал привычного вежливого поклона. Или хотя бы лёгкого кивка. Но Ники лишь скользнул по нему взглядом. Без эмоций. Без улыбки. Без малейшего тепла. Просто коротко посмотрел, словно отмечая факт его присутствия, и отвернулся. И именно это неожиданное равнодушие почему-то задело сильнее, чем открытая неприязнь. Чонвон сам не понял почему. Может, потому что за последние недели уже привык быть объектом чужого внимательного, чуть хмурого взгляда. Может, потому что за этим равнодушием чувствовалось что-то намеренное. Может, потому что его собственная гордость болезненно зацепилась за этот холод. Руководитель мероприятия долго говорил о важности предстоящего события, о крупномасштабной программе, о том, что университет будут посещать серьёзные спонсоры, представители бизнеса и потенциальные инвесторы, а потому каждый из спикеров становится лицом факультета, лицом поколения и лицом университета, и говорил он долго, вдохновенно, с той напыщенной страстью, которая обычно утомляет, но сегодня Чонвон слушал рассеянно, время от времени ощущая где-то сбоку присутствие Ники почти физически, как будто даже молчание этого человека занимало пространство. Когда собрание закончилось и люди начали расходиться, Чонвон неожиданно для самого себя направился к нему. Не потому что хотел. А потому что что-то внутри упрямо толкнуло вперёд. Он остановился рядом достаточно близко, чтобы почувствовать знакомый дорогой аромат, и, сохраняя внешнюю лёгкость, почти буднично спросил, на какую тему Ники собирается говорить. Вопрос был нормальным. Простым. Даже дружелюбным. Но ответа не последовало. Ники медленно повернул голову. Посмотрел на него сверху вниз тем самым спокойным, непроницаемым взглядом, в котором не было ни раздражения, ни насмешки, ни интереса — только холодная дистанция, будто между ними внезапно выросла стеклянная стена. Его красивые губы даже не дрогнули. Он ничего не сказал. Лишь несколько секунд молча смотрел на Чонвона так, словно что-то взвешивал внутри себя, после чего спокойно развернулся и покинул зал. Вот так. Без слова. Без взгляда через плечо. И Чонвон остался стоять посреди опустевшего пространства с совершенно неожиданным, неприятным чувством, будто его только что… проигнорировали. И, что раздражало сильнее всего, почему-то именно сейчас ему до боли захотелось узнать, какого чёрта происходит у Ники в голове.