Даже драконам нужны крылья

POV Драко

      

      Ледяной дождь сменился ледяным безмолвием поместья Малфоев. Портключ выбросил меня прямо в холл, и тяжелая тишина обрушилась на плечи, гуще и холоднее промокшего плаща. Она давила, как свинцовый саван, пропитанный запахом воска, вековой пыли и чего-то незримо увядающего – ароматом упадка, тщательно замаскированного под непоколебимое величие. Каждый вдох был глотком тлена. Мама… Мысль о ней, хрупкой тени, запертой в роскошных покоях, что стали изысканной тюрьмой, сжала горло стальными тисками. Я отдал Эссенцию. Ради чего? Ради призрачной безопасности под всевидящим оком Темного Лорда, который уже давно видел в нас лишь удобный инструмент или разменную монету? Ради неё? Ради Грейнджер, чьи слезы еще солонят мои губы, чей страх и стыд выжгли дыру в моей груди? Или просто от безысходности?       Мантия , тяжелая от дождя и грязи лондонских переулков, с громким, неприличным шлепком упала на холодный мрамор пола. Звук эхом покатился по пустому, гулкому холлу, слишком громкий, слишком живой в этой гробовой тишине. Каждая капля воды, стекавшая с моих волос по шее за воротник рубашки, была как укор. Как слеза, которую я не имел права пролить.        Я сжал кулаки до хруста в костяшках, ощущая под ногтями засохшую грязь того проклятого переулка, запах мокрого асфальта, дешевого порошка и ее – Грейнджер . Запах дождя, ее мокрых, спутанных каштановых волос, соленой влаги ее слез все еще висел в ноздрях, приглушая затхлость поместья, но не заглушая горечи. Ее испуганные, широко распахнутые глаза, отражавшие блеск моей палочки, направленной на ее висок. Глупость. Безумие. Позор. Но этот проклятый Леглименс… То, что он мне показал – это мерзкое, пьяное, насилие Уизли – вскипело в груди черной, липкой яростью снова. Он коснулся ее. Этот ничтожный, жалкий, отброс… Я сглотнул ком, подступивший к горлу, ком из гнева, отвращения и беспомощности. Она просила не трогать его. Болен. Ха. Болезнь – не оправдание. Не прощение. Но я… пообещал. Ради нее.       Я медленно, словно под грузом невидимых цепей, поднялся по широкой лестнице. Ступени скрипели под моими сапогами, каждый звук резал тишину, как нож по шелку. Каждый портрет предков в тяжелых рамах казался не просто картиной, а живым обвиняющим взглядом. Предатель крови. Слабак. Трус. Отдавший Эссенцию для матери, ради… чего? Ради выживания в этом мраморном саркофаге, где мы медленно, но верно умирали – сначала морально, а теперь, с уходом Эссенции, и физически? Ради призрака свободы, купленной ценой вечного заточения? Каждый портрет шептал это.       Воспоминание нахлынуло внезапно, яркое и ядовитое, как только я переступил порог своего кабинета. Не Гермиона под дождем. Другое. Кингсли. Встреча в Министерстве, в каком-то заброшенном кабинете уровня ниже Унтергрота, куда даже пыль боялась лишний раз залететь. Воздух был спертым, пропитанным запахом сырости, старой бумаги и страха. Луч слабого, грязного света, пробившийся сквозь щель в досках, забивавших окно, резал полумрак, высвечивая миллионы пылинок, кружащихся в немом танце. Он стоял спиной к этому лучу, его массивная фигура казалась еще больше, монументальнее на фоне убожества. Спокойной, как скала. Но в его темных глазах, когда он обернулся, не было спокойствия. Была глубокая, въевшаяся в кожу усталость от бесконечной войны и холодная, как лезвие топора, решимость.       «Малфой.»       Его голос был низким, без эмоций, словно он произносил не имя, а констатацию факта.       « Ты просил встречи. Говори.»       Я не стал тратить время на любезности. Мои собственные нервы были натянуты, как струны. Я вынул камень из внутреннего кармана мантии. Маленький. Из темного, почти непроницаемого стекла. Почти невесомый. Но в моей руке он весил тонну. Внутри, за толстыми стенками, переливалась, пульсировала слабым, но неукротимым светом крошечная капля – Эссенция Древних. Сердцевина магии, добытая ценой невероятных усилий . Я протянул его, не глядя на драгоценное содержимое, глядя только в глаза Кингсли. В них мелькнуло что-то – мимолетное удивление? Глубокое недоверие? – но тут же погасло, скрытое непроницаемой маской профессионального политика и солдата.       « Эссенция Древних. Чистый источник. Для Ордена. Для… Поттера.»       Мои слова звучали чужими, плоскими, лишенными всякого оттенка. Как заученная формула.       « Взамен – неприкосновенность. Полная и окончательная. Для моей семьи и Блейза . Для поместья Малфоев. Никаких репрессий после… после всего этого кошмара. Никаких попыток суда, конфискаций, преследований или общественного порицания. Мы выживаем. Безопасно. Тихо. Исчезаем с вашего горизонта навсегда.»       Кингсли не спешил. Он медленно, с почти благоговейной осторожностью, взял камень . Его пальцы, толстые и сильные, привыкшие сжимать палочку в бою, сомкнулись вокруг хрупкого стекла с неожиданной нежностью. Он поднес его к грязному лучу света, наблюдая, как тот преломляется в толще стекла, играя на крошечной капле чистой энергии внутри. Она отозвалась слабым, едва уловимым пульсом света.       « Сила здесь…»       он прошептал, больше себе, чем мне,       «.невероятная. Древняя. Чистая.»        Потом его взгляд, тяжелый и всевидящий, упал на меня.       «И ты отдаешь это просто так? Ради… семейной безопасности? Ради спасения шкуры?»       Горечь, едкая и обжигающая, залила мне рот.        « Ради выживания» , поправил я резко, с силой выталкивая слова.        « Не притворяйся, что не понимаешь, Кингсли. Мы – удобная мишень. Для всех. Для озлобленной толпы, жаждущей крови после победы. Для тех в вашем же лагере, кто никогда не простит имени Малфой. Для отбросов, которые попытаются отомстить за падение Темного Лорда. Наша кровь – самая доступная отдушина для гнева и страха. Это плата», я сделал шаг вперед, в упор глядя в его непроницаемые глаза, « за наше исчезновение с вашего взгляда . Навсегда. За то, чтобы нас забыли. Забросили. Как сломанную игрушку в самый дальний угол.»       Он долго, слишком долго, молча смотрел то на флакон в своей руке, то на меня. Его лицо было как каменная маска, высеченная из гранита невозмутимости.       « Есть условие.»       Сказал он наконец. Голос потерял последние оттенки, став жестким, как указующий перст.       « Финальная битва. Когда она грянет… вы не вмешиваетесь. Ни ты, ни твоя мать, ни кто-либо из ваших… оставшихся союзников или слуг. Ни на чьей стороне. Вы просто исчезнете из Англии .Будете заперты . Как в крепости. Или в склепе. Без единого выхода. Без единого сигнала вовне.»       Холод, острый и пронзительный, как ледяная игла, пробежал по моей спине.       «Как в нейтральной зоне,» парировал он без тени сомнения. « Любое ваше появление, Малфой, на любой стороне… оно усложнит все до невозможности. Вызовет волну вопросов, подозрений, может спровоцировать хаос или неверный шаг в решающий момент. Вы – символ. Символ старого режима. Ваше присутствие… токсично. Для обеих сторон в час финальной схватки.»       В его глазах не было личной злобы, лишь холодный, безжалостный расчет.       «Тишина. Полная невидимость. Вот ваша цена за безопасность. И вот единственная гарантия, что Орден сдержит слово. Вы сидите тихо, как мыши – мы вас не тронем после. Нарушите тишину – все договоренности аннулируются.»       Он ждал. В кабинете повисла тягучая, удушающая тишина, нарушаемая только моим собственным, предательски громким дыханием. Перед глазами встал образ матери. Запертой . Но альтернатива… Мысли о матери, отданной на растерзание разъяренной, ослепленной победой толпе, или Пожирателям, пытающимся выместить ярость в последней агонии… Или просто медленная смерть под грузом проклятия. Нет. Это был единственный путь. Грязный, унизительный, предательский по отношению к самому себе и предкам, но единственный. Путь крысы, спасающейся в нору. Как всё-таки это низко.       « Согласен.»       Выдавил я. Слово вырвалось хрипом, обжигая горло, как глоток кислоты.       Кингсли кивнул, коротко и деловито, как будто никогда не сомневался в ответе. Он бережно, с той же неестественной осторожностью, убрал камень во внутренний, потайной карман своей мантии.       «Детали неприкосновенности, границы поместья, магические ограничители – все будет оформлено магически обязывающим контрактом после… стабилизации обстановки. Если стабилизация наступит.»       Он сделал шаг ко мне, внезапно сократив дистанцию. Его темные глаза сверлили меня, в них вспыхнул голод – не к власти, а к знанию.       — Я думал после всего ты не навидишь отца?       — Я не говорил обратного, — ответил я.       Кингсли впился в меня взглядом, его темные глаза внезапно вспыхнули не голодом к знанию, а холодным, циничным любопытством хищника, нащупавшего слабину. Он сделал шаг ко мне, сократив дистанцию до неприятной.       — Тогда зачем ты его... держишь на плаву? — выдохнул он, и в его голосе звенела не искренняя недоуменность, а язвительная насмешка. — Неужели, Малфой, тебе так дороги папины игрушки, что ты тащишь его за собой, как балласт?       На этот вопрос я не ответил и тут же вспомнил его слова, сказанные за день до прибытия в Хогвартс первый раз:        — Драко, чтобы с нами не было... мы семья. Не забывая, что семья это самое ценное что есть у каждого Малфоя.       Я дошел до двери, взялся за холодную, липкую от грязи латунную ручку. Остановился. Не оборачиваясь. Глядя на трещину в темном, потертом дереве.       « Контракт, который вы составите,» сказал я ровно, без интонаций, голос звучал чужим даже в моих ушах, «будет касаться только неприкосновенности и невмешательства. Не моих откровений. Не истории моего отца . Храните свою добычу, Кингсли. И оставьте мою семью в покое. В том забвении, за которое вы только что получили плату.»       Я вышел, не оглядываясь, захлопнув тяжелую дубовую дверь с таким грохотом, что со стен и потолка коридора рухнули облака вековой пыли. Пустота внутри звенела оглушительнее любого крика, громче грохота падающих камней.       Теперь, стоя посреди своего кабинета в поместье Малфоев, я машинально тер пальцами виски, пытаясь стереть остатки влаги и грязи, глядя в потухший, черный зев камина. Он отражал мое лицо – бледное, с запавшими глазами, с резкими складками у губ. Грязь переулка, где я держал палочку у виска Гермионы. Холодный, беспристрастный расчет Кингсли. Тепло ее тела под ледяным дождем, ее дрожь, ее слезы… Все смешалось в липкий, тошнотворный ком где-то под ребрами. Я подошел к массивному дубовому столу, инкрустированному темным деревом и серебром. На темной, отполированной до зеркального блеска поверхности, рядом с аккуратной стопкой пергаментов, увенчанных фамильным гербом Малфоев , лежал предмет, которого там не было, когда я уходил на встречу с Кингсли и последующее свидание с катастрофой.       Небольшая коробочка. Изысканная. Из черного сафьяна, мягкого и дорогого на ощупь. Перевязанная плотной серебряной лентой, завязанной сложным, почти ритуальным узлом. Ни карточки. Ни подписи. Ни единого намека на отправителя. Но я знал. Знание это ударило в солнечное сплетение, холодное и тяжелое, как свинцовая пуля.       Сердце сжалось. Не от радости. Не от предвкушения. От предчувствия. От щемящей боли старой, незаживающей раны. Пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда я развязывал тугой узел ленты. Она соскользнула, как змея. Я открыл крышку.       Внутри, на черном, как ночь, бархате, лежал кинжал.       Небольшой. Изысканный. Смертоносный. Клинок – из темного, почти черного металла, отливающего холодной синевой при свете, как крыло ворона под солнцем. Он был идеально отполирован, без единой царапины, острие – тонкое, как игла, обещающее легкую, безболезненную смерть. Рукоять – из черного дерева, гладкая, лежащая в ладони как продолжение руки. Инкрустированная крошечными, идеально ограненными бриллиантами, выложенными в узор созвездия Скорпиона. Жала, направленного в самое сердце.       Тео. Только Теодор Нотт мог прислать такой подарок. Красивый, безупречный, смертоносный и полный скрытых, отравленных смыслов. Как он сам в последние годы. Подарок на день рождения. Напоминание. Укор. Угроза? Все вместе.       Я взял кинжал. Он лежал в моей ладони холодным, отполированным до ледяного зеркального блеска грузом. Вес его был обманчиво легким, но он тянул руку вниз. И внезапно… поместье исчезло. Погасли темные панели стен, пропал запах воска и тлена, не стало мокрой одежды на плечах. Я ощущал запах хвои, свежей, смолистой, смешанный с запахом мокрой земли после летнего ливня.        Слышал смех – свой собственный, звонкий, беззаботный, мальчишеский, и его – Тео – тихий, с легкой, характерной хрипотцой, которая всегда появлялась, когда он волновался или был по-настоящему счастлив.       Нам было лет девять . Глубокий, старый лес на самой окраине поместья Ноттов, куда мы сбегали от надзора, от уроков этикета , от тяжести наших фамилий. Дождь только что закончился, солнце, пробиваясь сквозь рваные тучи, играло в миллионах капель на иголках сосен, превращая лес в сказочное королевство света и тени. Мы стояли на коленях перед старым, замшелым пнем – нашим алтарем. Наши ладони – моя, бледная, аристократическая, и его, чуть более смуглая, с тонкими, чувствительными пальцами музыканта – были исцарапаны, кровь медленно сочилась из неглубоких порезов. Кровь – моя и его – смешалась в маленькой серебряной чашечке, подаренной моей матерью Тео на его восьмой день рождения. Чашечке с выгравированными звездами по ободку.       « Клянемся кровью и звездами,» шептал Тео, его обычно насмешливые, ясные серые глаза были невероятно серьезны, почти святы. В них горел огонь абсолютной преданности.        « Быть братьями. Не по крови, но по духу. Делить хлеб и боль. Защищать спину друг друга. Всегда. Даже если весь мир станет врагом. Даже если небо упадет на землю.» Его голос дрожал от важности момента.       « Клянемся. »       Ответил я, и это было свято. Искренне, как только может быть искренен девятилетний мальчишка, нашедший родственную душу. Мы поднесли чашу к губам и выпили по глотку этой теплой, соленой, пахнущей железом и землей смеси. Кровь брата. Потом Тео, с торжественной важностью, достал из потертых ножен на поясе – поясе, слишком большом для его худощавой фигуры – этот самый кинжал. Не для угрозы. Для ритуала. Символа силы и верности. Он провел острием, острым как бритва, по своей ладони, добавив свежей, алой крови в почти пустую чашу, и передал его мне. Его глаза не моргнули. Я сделал то же самое, стиснув зубы от острой боли, чувствуя, как наша кровь снова смешивается. Мы закопали чашу с остатками клятвенной крови под корнями самой старой, могучей сосны, чьи ветви казались руками, держащими небо.       « Навеки.» Прошептал Тео, его рука легла мне на плечо, крепко, по-братски. И я верил. Верил всем пылающим сердцем.       Вернувшись из воспоминаний в ледяную реальность кабинета, я чуть не выронил кинжал. Рука дрогнула. Теперь он был ледяным и чужим в моей ладони. Не символом верности, а орудием предательства.       « Навеки. »       Какая жалкая, детская иллюзия. Какое глупое, наивное идиотство. Я сжал рукоять так сильно, что узоры из крошечных бриллиантов – звезд Скорпиона – впились в ладонь, оставляя болезненные отпечатки. Глубокая, ноющая боль расходилась от сердца.       Зачем, Тео? Мысль пронеслась, острая, как жало скорпиона на рукояти, горькая, как та давняя кровь. Зачем ты растоптал, испортил, осквернил то, что было для нас святым? Я пытаюсь… я пытаюсь из последних сил удержать Блейза на плаву. Он тонет. Тонет в черной, едкой ненависти к тебе, в горечи твоего предательства, в чувстве, что его бросили, предали, оставили одного в аду. Он сломлен. И я стою рядом, бросая ему веревку – веревку дружбы, поддержки, попытки понять, – а он отталкивает ее. Потому что на другом конце веревки… я. Я, который был рядом с тобой. Который не смог удержать тебя от падения в ту тьму. Который не увидел, не почувствовал, когда твои ясные глаза стали холодными и пустыми, когда шутки стали злыми, а преданность превратилась в расчет. Могу ли я ему что-то сказать? Утешить? Оправдать тебя? Нет. Он имеет полное право. Абсолютное. Считать тебя предателем. И меня – соучастником молчанием.       Я поднес клинок к глазам, глядя на свое искаженное, вытянутое отражение в темном, синеватом металле. Оно кривилось, как гримаса боли.       И воспоминание ворвалось, не спрашивая разрешения. Тот день. В Запретном Лесу. Мрак, пронизанный криками, взрывами заклятий, стонами раненых. Запах крови, гари и страха. Я споткнулся о корень, упал на колени. И тут он возник из тени. Тео. Его лицо было бледным, как мел, под черной сажей, глаза… Боги, его глаза. Пустые. Как у мертвеца. В них не было ни злобы, ни ненависти. Ничего. Только приказ. И в его руке – этот кинжал. Тот самый. Клинок холодно блеснул в отблеске чьего-то проклятия.       Он не сказал ни слова. Просто приставил острие к моей шее, прямо под челюстью. Холод металла был шоком. Острее любого заклятия. Я почувствовал, как тонкая кожа натянулась под нажимом. Капилляр лопнул – теплая капля крови скатилась по шее. Я смотрел вверх, в его пустые глаза. И увидел там… на миг… вопрос. Немой, отчаянный вопрос. Почему ты заставил меня это сделать? Почему мы здесь? Или это мне только показалось? Его пальцы на рукояти дрожали. Не от страха. От напряжения. От борьбы внутри. Он мог. Легко. Одно движение – и все кончено. Исполнен приказ. Устранен сын предателя.        Он должен был это сделать. Должен был пойти до конца. Потому что то, что он сделал потом… отступив… резко дернув клинок в сторону, оставив на моей шее лишь тонкую, жгучую царапину и фыркнув что-то невнятное… это не было милосердие. Это было хуже. Это была пытка. Он оставил меня жить.       Жить с этим ножом предательства, воткнутым в спину. Жить с осознанием, что человек, которому я клялся кровью, готов был ее пролить. Жить с вопросом: почему? И теперь… теперь назвать тебя другом… Да, сложно. Невыносимо сложно. Ты прислал напоминание о клятве. А я держу в руках напоминание о ее нарушении. О лезвии у горла. О пустоте в глазах. О дрожащих пальцах, которые не смогли довершить начатое.       Я резко, со всей силы, швырнул кинжал на стол. Он со звонким, оскорбительным лязгом отскочил от полированного дерева, перевернулся в воздухе и упал, сверкая холодными бриллиантами Скорпиона. Как жало, направленное прямо в мое сердце.       — А вот и ты, с днём рождения, Дрейк, — раздался голос из дверного проема, сладкий, нарочито беспечный и такой чужой в моей тишине.       Я вздрогнул всем телом, как от удара током, резко обернувшись. В дверях, облокотившись о косяк с преувеличенной, театральной небрежностью, стояла Пэнси Паркинсон. Она была в коротком, облегающем платье глубокого, ядовито-изумрудного цвета, которое казалось единственным источником света в полумраке комнаты, словно светилось изнутри. В руке она держала сложенный, мокрый от дождя зонтик-трость.        Ее темные, как смоль, волосы были собраны в высокий, нарочито небрежный пучок, откуда выбивались несколько упрямых прядей, касаясь щек и шеи. В ее больших карих глазах светился знакомый, вечный огонек – смесь дерзости, ненасытного любопытства и вечной, неутомимой погони за развлечениями. Но сегодня в них была и тень озабоченности.       — Как ты вошла? — спросил я, не скрывая раздражения и усталости. Мысль о том, что она могла видеть кинжал, видеть меня, застывшего над ним в позе полного поражения.       — Через дверь, — она усмехнулась, делая шаг внутрь комнаты. Ее острые каблуки отчетливо цокали по паркету — Миссис Малфой внизу, у камина. Читает. Сказала, что ты… не в духе. Но, честно говоря, Дрейк, — она бросила оценивающий взгляд вокруг, ее взгляд скользнул по брошенному на столе кинжалу, задержался на нем на долю секунды дольше обычного, но она блестяще проигнорировала его, — ты редко бываешь нормальным в последнее время. Вечный брюзга. — Она подошла ближе, ее духи – что-то тяжелое, пряное, с нотками пачули и черной смородины – на миг перебили запах пыли и отчаяния. — Такой мрачный здесь. Тебе срочно нужен свет. Музыка. И шампанское. Озеро шампанского.       — Ясно, — пробурчал я, отворачиваясь обратно к окну, за которым лил все тот же бесконечный, унылый дождь, заливая серым месивом некогда ухоженные газоны. — Давно тебя не видел. Где пропадала на этот раз?       — О, тут и там, дорогой, — она небрежно махнула рукой, украшенной несколькими массивными серебряными кольцами, и плюхнулась без приглашения в мое кресло за столом, как хозяйка. Зонтик прислонила к резной ножке стола, оставив на паркете мокрый, грязный след. — Сначала Прага. Старый город, алхимики, пиво… Скучновато, если честно. Потом Польша, Краков – мило, но слишком… серо. А потом… — ее глаза загорелись азартом, — Аргентина! О, Дрейк, Буэнос-Айрес! Это же ад! В лучшем смысле слова! Танго до рассвета, страсть, которая бьет через край, и маги… — она томно вздохнула, игриво подмигнув мне, — такие восхитительные, темпераментные, с горячей кровью и огнем в глазах… Совсем не то, что наши выхолощенные аристократы или вечно озабоченные своим эго. Они живут. Каждую секунду.       — Эх, ты не меняешься, Паркинсон, — я не смог сдержать короткий, хриплый, почти беззвучный смешок. Ее вечная, неистребимая погоня за впечатлениями, за мужским вниманием, за адреналином новых ощущений… Это было почти… успокаивающе. Как единственная неизменная константа в этом рушащемся, безумном мире. Островок легкомыслия в океане боли.       — А с чего бы мне меняться? — она вызывающе подняла тонко выщипанную бровь. — Я свободна, как птица, Дрейк. Вольный ветер. Могу делать что захочу, куда захочу и с кем захочу. Война войной, грязь, кровь, смерть… а жизнь… — она развела руками, — она ведь одна, правда? Короткая. Хрупкая. Надо ловить момент. Пока он не выскользнул сквозь пальцы. — Она посмотрела на меня пристально, игривость на миг уступила место искреннему, хоть и поверхностному, интересу. — А ты? Все еще играешь в затворника и вечного мученика в этом мрачном замке? Блейз сказал, что заедет поздравить. С минуты на минуту. Останешься с нами? Поднимешь бокал за свое здравие? Или будешь дальше дуться здесь в одиночестве, как совенок, выпавший из гнезда?        — Значит ты все ещё переписываешься с Забини. — Я нахмурился. Мысль о Блейзе сейчас, с его вечной подозрительностью, с горечью, превратившейся в черту характера, с моей собственной виной перед ним за то, что не уберег Тео, за то, что остался цел, когда он мог погибнуть… Мысль о его тяжелом, оценивающем взгляде была тяжелее кинжала Тео. — Ты думаешь, я боюсь, что вы тут устроите очередной акт драмы на моих персидских коврах? Испортите мне паркет слезами или кровью?       — Меня? Бояться его? — Пэнси фыркнула, но в ее глазах, обычно таких беззаботных, мелькнула быстрая, как тень, старая обида. След давнего, не до конца забытого конфликта, треугольника: она, Тео, Блейз. Любовь, ревность, предательство. — Пожалуйста, Дрейк, не смеши. Я могу с ним справиться одной левой, даже без палочки. Он же тряпка. Вечно ноет. И вообще, я…       — Я боюсь, что вы воспользуетесь моей кроватью в своих грязных целях, Паркинсон, — резко перебил я ее, поворачиваясь и опираясь локтями о холодный мраморный подоконник. Усталость, тяжелая и липкая, как смола, наваливалась с новой силой. — Вспомни прошлый раз. После ваших «выяснений отношений» мне пришлось выбрасывать весь шелковый постельный комплект. И не спрашивай почему. Мое воображение и так пострадало на всю жизнь.       — Ого! — новый голос, бархатный, насмешливый и до боли знакомый, прозвучал из двери. — Что за такие цели, дорогой Драко, обсуждаете с прекрасной Пэнси? Надеюсь, нечто пикантное и интригующее?       Забини. Блез Забини. Он стоял в дверном проеме, только что скинув мокрый плащ на руки появившегося как из-под земли, испуганного домовика . Его темные, чуть вьющиеся волосы были слегка растрепаны ветром и дождем, на высоких скулах играл румянец от холода. Но его карие глаза, обычно томные, ленивые и снисходительные, сейчас сверкали искоркой живого азарта и любопытства. Он вошел с присущей ему небрежной грацией аристократа, уверенного в своем праве быть где угодно. Его взгляд скользнул с Пэнси, задержался на ее вызывающе коротком платье с одобрительной усмешкой, потом перешел на меня, и, наконец, замер на кинжале, лежащем на столе.       На его обычно бесстрастном, отполированном, как мрамор, лице ничего не дрогнуло. Ни мышца. Но я знал его слишком хорошо. Я видел, как его взгляд задержался на кинжале на долю секунды дольше, чем на чем-либо другом. Как зрачки чуть сузились. Как легчайшая тень – не гнева, не печали, а скорее узнавания и тяжелого понимания – скользнула в глубине его глаз. Он узнал подарок Тео. Узнал и промолчал.       — Просто напоминаю нашей неугомонной Пэнси о правилах приличия в моем доме, — ответил я, изо всех сил пытаясь вложить в голос легкость, которой не было и в помине. Голос звучал плоским, как доска. — Особенно в столь знаменательный день, как мое рождение. Особенно когда на пороге появляются непрошеные гости с мокрыми зонтиками и бесконечными сплетнями про темпераментных аргентинских магов.       Забини рассмеялся, легким, изящным движением отряхнув несуществующие капли воды с безупречного рукава своего темно-синего, почти черного камзола из тончайшей шерсти. Он подошел к столу, мимоходом похлопал Пэнси по обнаженному плечу с фамильярностью старого друга (или любовника?), и устремил свой проницательный, чуть насмешливый взгляд на меня.       — Непрошеные? О, Драко, как ты обижен, — он приложил руку к груди с преувеличенной театральностью. — Мы же твои старые, верные… ну, скажем так, привычные… друзья. Пришли развеять твою вечную, готическую хандру и влить в тебя хотя бы каплю жизнерадостности. И шампанского. Много шампанского. Где твой верный домовик ? — Он огляделся с преувеличенным недоумением. — Или ты, в порыве аскетизма или безумия, теперь сам себе и господин, и слуга в этом величественном… склепе? Прости, поместье.       Пэнси засмеялась – звонко, чуть нарочито, но искренне. Забини улыбался своей обворожительной, чуть кривой улыбкой. Они стояли здесь, в моем кабинете, наполняя пространство своей легкомысленной, яркой, чужеродной энергией, пытаясь пробить броню моего одиночества, вины и ледяной пустоты.        А я смотрел на них. На Пэнси, сияющую, как изумрудный маяк в бурю. На Забини, элегантного и неистребимо жизнелюбивого. На кинжал Тео, лежащий на столе как немой укор, как обвинительный приговор нашей прошлой дружбе. И чувствовал, как стены этого величественного склепа, этого поместья Малфоев, сжимаются вокруг меня еще теснее. Гости. Шампанское. Легкий флирт.       Словно ничего не произошло. Словно не было Кингсли и проданной безопасности. Словно не было отданной Эссенции – сердца матери. Словно не было ее – Гермионы – и ее слез под дождем, ее шепота, который отдавался в подсознании.       — Шампанское! — провозгласила Пэнси, решительно хлопнув в ладоши, словно разгоняя мрак. — Я не зря тащила эту тяжеленную коробку через пол-Лондона под этим проклятым дождем! Блейз, будь полезен, открой! Ты же мужчина, в конце концов. А ты, Дрейк, — она повернулась ко мне, ее карие глаза сверкнули, — перестань пялиться в окно, как привидение. И убери с лица это похоронное выражение. Ты же не на поминках. Хотя... — ее взгляд скользнул к кинжалу, но она тут же отвела глаза, — впрочем, неважно. Сегодня пьем за тебя. За упрямого, вечно хмурого, но все-таки нашего Драко.       Забини с театральным вздохом покорился, ловко подхватив изящную деревянную коробку с бутылкой, которую Пэнси поставила на пол возле зонтика. Его движения были отточенными, грациозными – снять фольгу, ослабить проволоку. Он делал это с преувеличенной серьезностью, словно проводил священнодействие.       — Veuve Clicquot, La Grande Dame, — прочитал он этикетку, насвистывая. — Недурно, Паркинсон. Ты явно не скупилась. Или просто нашла щедрого поклонника в Буэнос-Айресе? — Он бросил ей игривый взгляд.       — Может быть, — парировала Пэнси, кокетливо приподняв подбородок. — А может, я просто знаю толк в хороших напитках и хороших друзьях. Иногда. — Она подошла ко мне, ее духи снова накрыли волной пряности. — Ну? Отрываешься от своего меланхоличного поста? Или мне самой искать бокалы в твоих бесконечных сервантах? Хотя... — она огляделась, — где твой верный домовик? Обычно он тут как тут, дрожит от страха.       — Освободил, — буркнул я, наконец отрываясь от окна. Голос звучал хрипло. — На сегодня. Он заслужил отдых. От меня. От всего этого. — Я махнул рукой, включая в «всё это» и поместье, и дождь, и их визит, и лежащий на столе кинжал.       — Освободил? — Забини замер с пробкой в руке, его брови удивленно поползли вверх. — Драко Малфой, отпустивший домовика в выходной? Мир определенно катится в тартарары . Безвозвратно. — Он резко дернул, пробка с тихим, изысканным хлопком вылетела и описала дугу, едва не задев портрет моего деда. Пенистая струя золотистой жидкости хлынула в первый из трех хрустальных фужеров, которые он каким-то чудом нашел в баре у стены. — Ну что ж, тогда придется обходиться без прислуги. Примитивное, но очаровательное возвращение к истокам. Наливайтесь, дамы и господа. За здоровье именинника. Пусть он наконец-то перестанет хмуриться как сова на соляном столбе.       Он протянул мне бокал первым. Его пальцы были холодными от бутылки. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его карих глазах, обычно таких легкомысленных, я прочел что-то еще: понимание? Напоминание? Легкий укор за мое состояние? Он знал. Знает слишком много. О Тео. О матери. О той пустоте, что гложет изнутри. Он просто выбрал свою тактику выживания – насмешку, шампанское, бегство в бесконечную череду удовольствий. Как Панси. Только его бегство было тише, изящнее, но не менее отчаянным.       Я взял бокал. Хрусталь был ледяным. Пузырьки поднимались в золотистой жидкости, как маленькие, обреченные души.       — За меня, — произнес я глухо, поднимая бокал в формальном жесте, лишенном всякой радости. — Или за то, что от меня осталось.       Пэнси фыркнула, уже пригубливая свой бокал.       — Драматично. Слишком драматично для дня рождения, дорогой. Пей. Может, станет легче. Хотя бы на время.       — На время, — эхом повторил Забини, его взгляд снова скользнул к кинжалу на столе, а потом к портрету отца, висевшему напротив. Люциус Малфой смотрел с холста холодными, презрительными глазами, будто оценивая наше жалкое подобие веселья. — Всегда только на время, Драко. Разве ты не понял этого еще? Ничто не вечно. Ни дружба, ни ненависть, ни... — он слегка кивнул в сторону кинжала, — ...даже самые кровавые клятвы. Выпей. Хотя бы ради того, чтобы Пэнси перестала смотреть на тебя, как на больного щенка.       — Я не смотрю как на щенка! — возмутилась Пэнси, но легкий румянец выступил на ее скулах. — Я смотрю как на друга, которому срочно нужна встряска! Вечеринка! Поездка куда-нибудь! Хоть в тот же Буэнос-Айрес! Все, что угодно, чтобы вытащить тебя из этой... этой скорлупы!       Я сделал глоток. Шампанское было прекрасным, сухим, с тонкими нотами спелого яблока и миндаля. Но на моем языке оно отдавало прахом. Пустотой. Горечью предательства. Я поставил почти полный бокал на подоконник.       — Скорлупа, — повторил я, глядя на отражение в темном стекле – трое призраков в полумраке роскошного кабинета. — Удобная штука, Пэнси. Защищает от дождя. От взглядов. От вопросов. От лезвий. — Я невольно коснулся тонкого шрама под челюстью – того самого, от кинжала Тео. — Почему ты думаешь, я так долго в ней сижу?       Воцарилось неловкое молчание. Даже Пэнси на мгновение потеряла дар речи. Забини медленно допил свой бокал, его лицо было непроницаемым. Гул дождя за окном казался громче.       — Потому что боишься, что там, снаружи, снова окажешься перед лезвием? — тихо спросил Забини. Его голос потерял всю легкость, став низким, почти незнакомым. Он смотрел не на меня, а на кинжал. — Или боишься, что однажды сам его возьмешь в руки? Или... — он перевел взгляд на меня, и в его глазах горел странный огонь – смесь боли и вызова, — что ты уже держишь его в руках? Просто по-другому?       Его слова повисли в воздухе, острые и неожиданные, как сам кинжал. Пэнси замерла с поднесенным ко рту бокалом, ее глаза расширились. Она посмотрела на Блейза, потом на меня, потом снова на кинжал, понимание и тревога мелькнули в ее взгляде. Она знала. Может, не все детали, но суть. Знала о той роковой встрече в лесу. Знала, что Тео мог... и не сделал.       Я почувствовал, как холодная волна накатывает изнутри, заглушая даже пустоту. Забини перешел черту. Ту самую черту, о которой мы молчали годами. Он вытащил наружу то, что должно было оставаться похороненным под слоями светской болтовни и шампанского.       — Блейз... — начала Паээнси, но ее голос сорвался.       — Зачем? — спросил я тихо, оборачиваясь к Забини. Мой голос был ровным, но каждый звук давался с усилием, как будто я говорил сквозь лед. — Зачем ковырять это? Сегодня? Здесь? Ты пришел поздравить или... напомнить?       Забини держал мой взгляд. Его обычно расслабленная поза напряглась. Легкомысленный фасад дал трещину, и сквозь нее проглянула настоящая, старая боль. Боль брошенного друга. Боль человека, который тоже потерял Тео, пусть и по-другому.       — Я пришел, потому что это твой день рождения, Драко, — сказал он с неожиданной прямотой. — И потому что мы, кажется, последние, кто еще помнит, какими мы были до. Пэнси... — он кивнул в ее сторону, — убежала в свои путешествия. Я... утопил себя в вине и вечеринках. Ты замуровался здесь. А Тео... — его голос дрогнул, и он резко отхлебнул из только что налитого второго бокала, — Тео выбрал другой путь. Более... окончательный. И да, — его взгляд снова упал на кинжал, — этот проклятый подарок... он все напоминает. О клятвах. О крови. О том, как все развалилось. И я ненавижу его за это. Почти так же сильно, как ненавижу самого Тео за то, что он сделал. И за то, что не сделал. Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Легкомысленный маскарад был окончен.       Пэнси осторожно поставила свой бокал. Ее лицо стало серьезным, уязвимым. Она подошла к Забини и неожиданно положила руку ему на рукав.       — Мы все ненавидим, Блейз, — прошептала она. — По-разному. И мы все виноваты. По-разному. Но сегодня... сегодня мы здесь. И Драко здесь. И это... это что-то, да? Хотя бы попытка. Хотя бы напоминание, что не все потеряно.       Она посмотрела на меня, и в ее глазах светилась мольба – присоединиться, принять эту хрупкую, неловкую попытку связи. Даже через боль. Даже через ненависть. Даже через память о лезвии у горла.       Я посмотрел на кинжал. На созвездие Скорпиона, впивающееся жалом в сердце. На свое искаженное отражение в темном металле. Потом на них. На Пэнси, пытающуюся быть мостом. На Блейза, сбросившего маску и показавшего свою рану. На два почти полных бокала шампанского, пузырьки в которых медленно умирали.       За окном грянул гром, ближе прежнего. Свет молнии на миг ослепительно ярко высветил мрак кабинета, залив синим холодом лица друзей, портрет отца, полированную поверхность стола и лежащий на ней темный, изысканный, смертоносный подарок от человека, который когда-то был братом.       Я протянул руку и снова взял свой бокал. Холодный хрусталь обжег пальцы.       — Напоминание, —сказал я, и мой голос прозвучал чужим даже для меня самого. Я поднял бокал в их сторону. — За напоминания. Какими бы они ни были. И за... попытку.       Я отпил. На этот раз горечь шампанского смешалась с чем-то другим. Со слезами, которые я не дам себе пролить? С кровью старой клятвы? Или просто с ледяной водой пустоты, заполнившей все внутри? Забини медленно кивнул,его глаза все еще были темны от боли, но в них появилась тень... не то чтобы облегчения, а признания. Пэнси улыбнулась – маленькой, дрожащей, но искренней улыбкой и тоже отпила.       Молчание снова повисло в комнате, но теперь оно было другим. Тяжелым, насыщенным невысказанным, но уже не враждебным. Мы стояли, три острова в море прошлого, омываемые дождем и шампанским, смотрящие на осколки того, что когда-то было целым, не зная, что сказать дальше. А кинжал Тео лежал между нами, немой свидетель и судья, сверкая бриллиантовым жалом Скорпиона в полумраке.