Шëпот леса

Глава 7 Они зашли в дом. Осторожно. Остановились на пороге и огляделись. Сени были тёплыми. У стены стояла низкая лавка, под ней — место для обуви. На деревянных крючках висело два чистых полотенца. Джин прошёл дальше и приглашающим жестом открыл дверь в основную комнату. Внутри было светло и тепло. У стены, занимая почти половину комнаты, возвышалась широкая печь, сложенная из камня и глины. От неё шло ровное, мягкое тепло, и Чимин невольно сделал шаг ближе. У другой стены стоял крепкий деревянный стол с двумя лавками. Над столом — полки с посудой: миски, чашки, глиняный кувшин. В углу, у печи, — небольшой бочонок с водой, накрытый деревянной крышкой. Рядом — ларь для припасов, плотно закрытый, чтобы не забрались мыши. Под потолком, привязанные к балке, висели пучки сушёных трав. Пахло деревом, дымом и чем-то ещё — неуловимо уютным. У дальней стены стояли две постели — широкие, на деревянных основаниях, застеленные тёплыми одеялами. Две подушки на каждой. — Здесь есть всё, что нужно, — негромко сказал Джин. — Дрова для печи, вода, еда. Если что-то понадобится — сразу говорите. Чимин подошёл к постели и осторожно, недоверчиво коснулся одеяла. Тёплое. Мягкое. Он обернулся к Тэхёну, и в его глазах стояли слёзы. — Тэ... у нас есть дом. Тэхён стоял посреди комнаты и молчал. Он смотрел на печь, на стол, на полки с посудой, на травы под потолком. На Чимина, который гладил одеяло и улыбался сквозь слёзы. — Да, — сказал он наконец. — Есть. Джин показал им всё: где лежат дрова, где вода, где еда, как открывать печную заслонку. Убедившись, что омеги освоились, он направился к выходу, но на пороге остановился. — Если вам что-то понадобится, вы можете обратиться к любому члену стаи. К любому. Вам обязательно помогут. А теперь отдыхайте. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тэхён и Чимин сели на кровати. Тэхён провёл рукой по мягкому одеялу, осмотрел комнату, и взгляд его задержался на печке. Тёплой. Живой. Своей. За окном сгустились сумерки, вечер плавно опустился на поселение. Чимин уже давно сопел, обняв подушку обеими руками. Первый раз в жизни у них были подушки. В этой стае у них всё было в первый раз. Тэхён не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Что-то не давало покоя. Что-то было неправильно. Скребло изнутри — глухо, настойчиво. Наконец он встал, тихо, чтобы не разбудить Чимина, оделся и вышел на крыльцо. Ночь была тихой и холодной. Где-то за домом журчал ручей. Тэхён посмотрел на соседний дом вожака — тёмный, но с горящим окном. Кивнул сам себе и пошёл.

***

Чонгук не мог уснуть. Сначала метался из угла в угол, потом просто стоял у окна, глядя на дом у ручья. Он подловил Джина сразу, едва тот вышел от омег. Тут же, словно из тени, к ним присоединился Юнги. Так они узнали, что омегу с запахом карамели зовут Тэхён, а второго, с ароматом мёда, нагретого солнцем, — Чимин. И они не отпускали Джина, пока тот не рассказал о каждом синяке, о каждом шраме на их телах. Волки внутри скулили от беспомощности. Хотелось обнять, укутать, накормить, зацеловать каждый рубец. Наконец Сокджин пригрозил, что пожалуется мужу — и альфам пришлось отступить. Джин уходил, качая головой и посмеиваясь. Двое сильнейших альф стаи вели себя как трёхлетние щенки.

***

Чонгук уже собирался подняться в спальню, когда услышал звук. Тихий, робкий. Кто-то скрёбся в дверь — не стучал, а именно скрёбся, как потерявшийся щенок, который не уверен, что ему откроют. Он втянул воздух и замер. Там, на крыльце, за дверью, стоял его истинный. Один. Ночью. Запах карамели пробивался сквозь холодный воздух — тонкий, едва уловимый, но теперь Чонгук знал его и не спутал бы ни с чем. Руки вспотели и задрожали — противно, мелко. На ватных, непослушных ногах он пересёк комнату, едва не запнувшись о собственный порог, и распахнул дверь. Перед ним стоял Тэхён. Закутанный в тёплую накидку, с поникшими плечами, с головой, опущенной так низко, что лица было почти не видно. Он переминался с ноги на ногу и молчал. Луна выхватила из темноты его бледные пальцы, судорожно сжимающие край накидки. Чонгук отступил на шаг, потом заметался: — Здравствуй. Ты проходи, не стой. Садись вот сюда, ой нет, лучше сюда. Пить хочешь? Есть будешь? — И застыл, сам не зная, что ещё сказать. Горло перехватило. Тэхён шагнул вперёд и закрыл за собой дверь. Смотря куда-то в пол, в стену, — спросил глухо: — Вы вожак? — Да, — ответил Чонгук, не понимая. — Вы слишком много нам дали. Еду, одежду, тепло. Дом. Голос звучал ровно, почти механически, словно повторял заученный урок. Чонгук нахмурился. Это было неправильно. Разве может быть «слишком много» для омеги? Разве это не нормально — заботиться? Но слова застряли в горле. — Я... — голос Тэхёна дрогнул и сорвался. Пальцы вцепились друг в друга почти до хруста. — Я пришёл отблагодарить вас. Последнее слово упало в тишину, как камень в ледяную воду. Как то, что он повторял много раз до этого. Он снял накидку и положил её на лавку — аккуратно, бережно, словно она всё ещё была чужой. Затем взялся за край рубахи. Чонгук хотел что-то сказать, остановить, но рот открылся без звука. А Тэхён уже стянул рубаху через голову — одним движением, привычным, как делают, когда не ждут ничего хорошего. И Чонгук увидел. Каждый синяк. Каждый старый шрам — белёсые полосы на рёбрах, на животе, на плечах. И эти три красные, рваные отметины на боку — следы когтей, которые ещё не зажили до конца. В тусклом свете очага они казались огненными. Тэхён взялся за пояс штанов. Чонгук на мгновение оцепенел. И тут же сорвался с места. Не шагнул — метнулся, как бросаются на помощь, как закрывают собой от удара, — и прижал его к груди, не давая сделать последнее, страшное движение. Одной рукой он обнял его за плечи, другой — судорожно, неловко — накрыл его спину, пытаясь укрыть, спрятать, защитить. От всего мира. От прошлого. От того, что уже случилось и чего нельзя изменить. — Что ты... Что ты... Зачем... — шептал он, и голос его был сломанным, хриплым, чужим. Его собственные руки дрожали — он, вожак, сильнейший альфа, дрожал, как осиновый лист, потому что впервые в жизни держал того, кто был сломлен, и боялся сломать ещё больше. "Их так учили. Так было правильно. Когда вожак оказывает милость. Когда он что-то даёт. Омега обязан отблагодарить." Раздался первый всхлип. Глухой, сдавленный, рвущийся откуда-то из самой глубины груди. За ним — второй. Рубаха на груди Чонгука намокла. Вместе со слезами Чонгук почувствовал запах. Карамель — её почти не было, задавленная старым, кислым страхом, что впитался в кожу за годы у Гансока. И он понял: этот запах он будет вымывать из него всю жизнь. Теплом. Терпением. Любовью. Тэхёна трясло мелкой, неостановимой дрожью. Он стоял, опустив руки вдоль тела, — не обнимая, не отталкивая, просто позволяя себя держать. И в этом была его первая, самая трудная благодарность. Чонгук прижал его крепче. Гладил по спине — осторожно, почти невесомо, обходя каждый шрам, — и шептал в белые, спутанные волосы: — Всё закончилось. Это не нужно. Ты больше никогда... никогда... Всё хорошо. Всё закончилось. - Их обоих трясло. Он повторял это снова и снова, как молитву, как заклинание. Так они и стояли. Тэхён не обнял в ответ, но и не отстранился. Лишь сильнее вжался лицом в грудь альфы, туда, где гулко, сумашедше билось сердце. Наконец Тэхён отодвинулся. Чонгук нехотя выпустил его из объятий, помог надеть рубаху и усадил на лавку. — Посиди, я сейчас, — сказал он и метнулся заваривать чай. Тэхён сидел, не поднимая головы. Внутри было пусто. Так пусто, как бывает только после долгого, выматывающего плача. Он не понимал. Там, в прошлой жизни, всё имело свою цену. Еда для щенков — цена. Безопасность Чимина — цена. Одна ночь в тепле, один лишний кусок, одна отсрочка от большой хижины — за всё нужно было платить. Он привык. Он знал правила. А этот альфа... он просто обнял. Просто гладил по спине. Просто шептал: «Всё закончилось». И ничего не попросил взамен. Тэхён поднёс ладонь к груди — туда, где всё ещё гулко билось сердце. Оно болело. Но не так, как от голода. Не так, как от удара. По-другому. Чонгук вернулся с кружкой горячего травяного чая. Тэхён взял её обеими руками — осторожно, будто ожидал, что отнимут. Они сидели молча. И в этой тишине не было ничего страшного. — Простите, я... — наконец прошептал Тэхён. — Тебе не за что просить прощения, — перебил его Чонгук. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты ни в чём не виноват. Слышишь? Ни в чём. Он помолчал, подбирая слова. Не как вожак — как человек, который боится сказать не то. — Я не стану ни о чём спрашивать. Ни сегодня, ни завтра. Ты расскажешь сам, если захочешь. Когда будешь готов. Или не расскажешь никогда. Он подался чуть вперёд, и Тэхён, не поднимая головы, почувствовал этот взгляд — тёплый, полный чего-то, чему он пока не знал названия. — Здесь, в этой стае, омеги — самое ценное, что у нас есть. Вас не бьют. На вас не кричат. Вас не принуждают. И никто — никто, Тэхён, — не посмеет сделать с тобой то, что делали раньше. Никогда. Ты в безопасности. Ты под моей защитой. Это не плата за что-то и не милость. Это правда. Он замолчал. А потом добавил — тише, но ещё твёрже: — И если когда-нибудь кто-то попробует причинить тебе боль — я порву его. Без колебаний. Тэхён молчал, глядя перед собой, и бережно укладывал слова Чонгука в сердце. «Ты в безопасности. Никто не посмеет... Я буду тебя защищать...» Они ложились куда-то глубоко — туда, где давно уже ничего не было, кроме пустоты и старых шрамов. Он отставил кружку, так и не сделав ни глотка. — Тогда... можно я пойду? — спросил он тихо. — Конечно. Иди отдыхай. И постарайся выбросить плохие мысли из головы. Тэхён кивнул, молча встал и заторможенно направился к двери. Ноги слушались плохо, мысли путались, но внутри было странно тихо. — Погоди. Он замер. Чонгук взял с лавки накидку, подошёл и бережно опустил её на плечи Тэхёна. Поправил край — осторожно, почти невесомо. — Там холодно. Тэхён ещё раз кивнул. Чонгук проводил его до двери. Тэхён шагнул на крыльцо и замер. Ночь была холодной, но внутри него впервые за долгое время разливалось что-то тёплое. Не от чая. От слов. От того, как его держали — не требуя, не ожидая, просто держали. — Тэхён, — тихо окликнул Чонгук. Тот обернулся. — Завтра я принесу вам завтрак. Если ты не против. Тэхён помолчал. А потом коротко кивнул. — Я не против. Чонгук выдохнул. Кажется, он не дышал всё это время. Тэхён вернулся в дом. Тихо, чтобы не разбудить Чимина, закрыл дверь и скинул накидку. Чимин спал, обняв подушку, и даже не пошевелился. Тэхён лёг на свою кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза. Тишина. Тепло. Чимин рядом. _______ Чонгук стоял на крыльце и смотрел, как Тэхён уходит. Маленькая фигурка в тёплой накидке пересекла тропинку, поднялась на крыльцо соседнего дома и скрылась за дверью. Только тогда Чонгук втянул воздух сквозь зубы — резко, со свистом, — и с шумом выдохнул. Кулаки сжались сами собой. Он развернулся и быстрым шагом направился к дому Юнги. — Тоже не спится? — встретил его Юнги, открывая дверь. Чонгук молча прошёл к столу, сел и сжал пальцы в замок. Побелевшие костяшки хрустнули. — Знаешь, что сейчас случилось? Юнги сел напротив. По лицу друга он уже понял: что-то серьёзное. — Тэхён приходил ко мне. — Сам? — удивился Юнги. — Сам. — Чонгук криво усмехнулся. — А знаешь зачем? Отблагодарить. — За что? — За еду. За тепло. За дом. — Голос Чонгука звучал ровно, но в нём уже клокотало то, что он пока сдерживал. Юнги нахмурился. — Это разве плохо? — спросил он осторожно. Чонгук поднял на него взгляд. Тяжёлый. Тёмный. — Юнги, — произнёс он глухо, — как ты думаешь, чем омеги «благодарили» вожака в стае Гансока? За крошку еды? За тепло? За то, чтобы их не трогали? Пауза. Долгая. Вязкая. У Юнги расширились глаза. Он побледнел. — Нет... — прошептал он. — Этого не может быть. — Может. Их так учили. С детства. Это въелось им под кожу. — Чонгук замолчал, переводя дыхание. А потом договорил — тихо, но так, что каждое слово звенело: — Он пришёл ко мне, Юнги. Снял рубаху. И ждал, что я... Он осёкся. Не смог произнести вслух. Юнги закрыл рот ладонью. Его пальцы дрожали. — Я убью его, — произнёс Чонгук. Голос был спокойным, но в нём не осталось ничего человеческого. — Я буду рвать его на куски. Медленно. За каждую слезинку. За каждый синяк. За каждое унижение. За то, что он сделал с моим омегой. Он смотрел в одну точку перед собой, и Юнги знал: это не угроза. Это приговор.

***

Утро пробралось сквозь окна серым мороком. Лес за окном казался сказочным — в чуть голубоватой дымке, притихший, укрытый инеем. Тэхён уже проснулся и лежал, глядя перед собой. Он вспоминал вчерашний вечер, перебирая в памяти слова Чонгука, как драгоценные камни: «Никто не заставит тебя... Ты в безопасности...» — и от этих слов где-то под рёбрами разливалось тепло. Незнакомое. Робкое, но живое. Он повернул голову. Чимин ещё спал, смешно выпятив губы и причмокивая во сне. Тэхён усмехнулся. Да. Теперь они в безопасности. Он тихо поднялся с кровати, стараясь не скрипеть половицами, и остановился напротив потухшей печи. Вчера Джин всё показал: где дрова, где растопка, как открывать заслонку. Тэхён присел на корточки и взялся за дело. Сначала — сухие щепки и береста. Он сложил их горкой в глубине топки, сверху уложил несколько тонких полешек. Поднёс огниво, высек искру. Береста задымилась, скручиваясь от жара, потом вспыхнула — робко, недоверчиво. Огонь лизнул щепки, перекинулся на дрова. Тэхён прикрыл дверцу, оставив щель для тяги, и стал ждать. Печь задышала. Сначала — тихим, едва слышным гулом. Потом — ровным, глубоким теплом, которое поползло по камням и дереву, наполняя дом. Тэхён сидел перед ней, подтянув колени к груди, и смотрел на огонь. Тот плясал за чугунной дверцей, отражаясь в его глазах. Тепло расползалось по комнате, и Чимин во сне поёжился, натягивая одеяло повыше. Вдруг Тэхёну показалось — что-то шевельнулось на крыльце. Не стук. Не шаги. Лёгкий шорох, будто кто-то очень старался быть незаметным. Он поднялся, вышел в сени и прислушался. Тихая возня за дверью прекратилась. Он помедлил, несмело взялся за ручку и осторожно приоткрыл дверь. Никого. Лишь на крыльце стояла плетёная корзина, накрытая сверху чистым полотенцем. Тэхён выглянул за дверь, осмотрелся — ни души. Только свежие следы на припорошенной инеем земле вели от крыльца к дому вожака. Он наклонился, поднял корзину и отогнул край полотенца. Внутри лежал ещё тёплый ржаной хлеб, глиняная миска с творогом, несколько варёных яиц, маленький горшочек мёда и крынка с горячим травяным чаем. А сбоку, завёрнутые в чистую тряпицу, — румяные пирожки, и от них пахло лесом и замёрзшей брусникой. Тэхён стоял на крыльце, держа корзину в руках, и смотрел на дом Чонгука. Там, за окном, никто не стоял. Никто не ждал благодарности. Тэхён аккуратно занёс корзину в дом и поставил на стол. Выложил всё — хлеб, творог, яйца, мёд, пирожки, крынку с чаем, — и замер, оглядывая это богатство. Глаза снова наполнились слезами. Они в жизни не видели столько еды. И чтобы — только для них. Для двоих. Одним движением он смахнул влагу со щёк. Новая стая. Новая жизнь. — Эй, — позвал он негромко. — Соня, вставай. Нам завтрак принесли. Чимин потянулся под одеялом, с трудом разлепил глаза. Сел на кровати, проморгался и с удивлением уставился на стол. — Это всё нам? — выдохнул он, сползая с постели. Босые ступни коснулись тканного коврика. — А кто принёс? Чимин уже сидел за столом и держал в руке пирожок — румяный, пахнущий брусникой. — Вожак принёс, — ответил Тэхён, присаживаясь напротив. Чимин замер, не донеся пирожок до рта. — Сам вожак?! — глаза его округлились. — Да, Чима. Сам вожак. — Тэхён улыбнулся — мягко, почти незаметно. — Здесь всё по-другому. — Во дела... — протянул Чимин. — Первый раз вижу, чтобы альфа носил еду омегам. — А как же там, у ручья? — спросил Тэхён. — Заяц? Тетерев? — Это другое, — отмахнулся Чимин и впился зубами в пирожок, откусывая добрую половину. Глаза его тут же закатились от удовольствия. — Храни духи вожака, — промычал он с набитым ртом. Тэхён взял яйцо и принялся чистить. — Да, — прошептал он, не поднимая глаз. — Пусть его хранят духи.