Шëпот леса

Глава 4 Серое утро осторожно прокралось в пещеру — робкое, тусклое, будто само не решалось тревожить спящих. Свет едва касался каменных стен, скользил по остывшим углям костра и замирал у входа, не проникая глубже. Двое омег спали. Тэхён зашевелился первым. Сознание возвращалось медленно, неохотно, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Веки были тяжёлыми, тело — чужим, непослушным. Бок дёрнуло тупой болью, когда он попытался пошевелиться, и замер, пережидая. Чимин всё ещё спал. Он вжался в здоровый бок Тэхёна, обхватив его руками и ногами, будто боялся, что тот исчезнет, пока он спит. Дышал ровно, тихо. Серебристые волосы разметались по соломе, спутались. Тэхён прислушался к себе. Бок ноет, но уже не кровит. Раны затянулись, но не до конца. Терпимо. Что дальше? В стаю Гансока они не вернутся однозначно. Идти к Минхо? Он слышал, что у Гансока не получилось с ним договориться. Минхо не поддерживал его методы. Это, пожалуй, единственное, что внушало слабую надежду. Далеко. Идти несколько дней. Тэхён уже не помнил, как выглядит его волк. Последнее обращение было... когда? Лет в пять? Сейчас им с Чимином почти восемнадцать. Кто их отцы — они не знали, а их пап замучили альфы Гансока до смерти. Он с шумом выдохнул. В груди заворочалась старая, знакомая ярость — глухая, беспомощная. Он сжал кулаки. С какой радостью он сам бы загрыз Гансока. Волком. Но волк спал. Спал так давно, что Тэхён уже не чувствовал его. В любом случае — ещё пара дней, и надо уходить. Они не могут вечно скрываться в пещере. Ручей. Там должна быть рыба. Он осторожно, дюйм за дюймом, освободился из объятий Чимина. Тот заворочался, пробормотал что-то во сне, но не проснулся. Тэхён замер, подождал, а потом собрал побольше соломы вокруг него и накрыл голые ноги мешком. Холодно. Пусть хоть так. И вышел. Утро встретило его серым небом и колючим ветром. Земля подмёрзла, трава хрустела под ногами. Ручей бежал быстро — ледяной, прозрачный, с каменистым дном. Тэхён опустился на корточки у воды. Руки тут же заныли от холода, но выбора не было. Он замер и стал ждать. Рыба — не зверь. Её не догонишь, не схватишь. Только терпение. Только неподвижность. Тэхён сидел, склонившись над водой, и смотрел, как крошечные серебристые тени скользят между камней. Быстрые. Неуловимые. Первая попытка — пусто. Пальцы сомкнулись на воде, подняв тучу мути. Рыба ушла. Он выругался сквозь зубы и попытался снова. На третий раз получилось. Одна, самая нерасторопная, зазевалась у большого камня. Тэхён ударил ладонью — резко, почти инстинктивно, — и выбросил рыбину на берег. Та забилась на мёрзлой траве, сверкая чешуёй. Он поймал ещё две. Мелкие, костлявые, но настоящие. Пальцы онемели до белизны, рана в боку ныла всё сильнее, но Тэхён шёл обратно к пещере и почти улыбался. ________ Тэхён опустился на колени перед остывшим очагом. Двигаться было больно, но терпимо. Сначала — трут. Он растёр в ладонях пучок сухой соломы, превращая её в мягкую пыль. Сложил горкой. Сверху уложил тонкие веточки — самые сухие, самые ломкие. Кремень и огниво легли в руки привычно, как старые знакомые. Удар. Искры брызнули и погасли. Ещё удар. Ещё. Он не торопился. Знал: огонь не любит суеты. Наконец одна искра попала точно в центр трута. Задымилось. Тэхён наклонился и осторожно, едва дыша, подул. Раз. Другой. Тонкая струйка дыма сменилась робким язычком пламени. Он лизнул солому, перекинулся на ветки, затрещал — живой, жадный. Тэхён откинулся назад и выдохнул. Теперь рыба. Он взял одну — самую крупную из трёх, — нанизал на очищенную от коры ветку и пристроил над огнём на двух камнях, сложенных по бокам очага. Ветка легла поперёк. Руки ещё дрожали от холода и усталости, но держали. Чешуя быстро потемнела, кожа пошла пузырями, запахло рекой и горячим мясом. Тэхён медленно поворачивал ветку, чтобы тушка пропеклась равномерно. Жир капал в огонь, вспыхивал крошечными искрами. Что-то внутри живота сжалось от голода — остро, почти болезненно. Он повторял это снова и снова. Первая рыба получилась не очень — чуть подгорела с одного бока. Вторую он перевернул вовремя. Третью снял с огня румяной, с хрустящей корочкой. Три рыбёшки. На завтрак, которого они не ели уже целую вечность. — М-м-м... Я попал к духам? Чимин разлепил глаза и повернулся на бок. Голос звучал хрипло, сонно, но в нём уже сквозило что-то похожее на детское удивление. Он замер на мгновение, а потом жадно втянул носом воздух. — Я поймал рыбу, — сказал Тэхён. Он как раз перекладывал тушки на чистый плоский камень — аккуратно, чтобы не обжечь пальцы. Обернулся через плечо и посмотрел на Чимина. И улыбнулся. Впервые за много лет. — Вставай, будем завтракать. Чимин выбрался из соломы, кутаясь в мешок. Подсел ближе к огню, взял горячую рыбину, подул на пальцы и впился зубами в пропечённое мясо. Глаза его тут же закатились от удовольствия. — М-м-м... В жизни ничего вкуснее не ел, — промычал он с набитым ртом. — Да, — ответил Тэхён, разламывая свою рыбу пополам. — Это не кости и объедки от альф. В воздухе повисла тишина. Тэхён смотрел на огонь. Перед глазами всплыло другое. Как омеги вылизывали пустые миски после альф — торопливо, жадно, лишь бы успеть поймать хоть крупицу еды до того, как кто-то оттолкнёт. Как щенки скулили от голода, грызя старые белые кости, из которых давно выварили всё, что можно. Как падали в обморок — просто вставали и падали, потому что сил не было. Только по большим праздникам Гансок позволял им набить животы пустой кашей. И это считалось милостью. Тэхён встряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Всё это осталось позади. Он поднёс кусок рыбы ко рту и откусил. Они съели всё. До последней крошки. До самой маленькой косточки. Чимин облизал пальцы — медленно, тщательно, будто хотел запомнить вкус. Три мелкие рыбёшки. Для кого-то — скудный завтрак. Для них — пир. Самый вкусный, самый обильный за всю жизнь. В животе приятно тянуло. Такого чувства они не испытывали никогда. Раньше, в стае, животы сводило от голода. А здесь — от сытости. Странно. Непривычно. Хорошо. Они напились ледяной воды из ручья — прямо из сложенных ладоней. Вода обжигала горло, но казалась слаще любого взвара. А потом, разморенные едой и теплом костра, они снова улеглись на солому. Чимин привалился к здоровому боку Тэхёна и вздохнул — глубоко, ровно, спокойно. Тэхён не ответил. Только прикрыл глаза. Ещё немного — и они отправятся в путь. Навстречу неизвестности. Но это будет потом. А сейчас — тишина и первый за долгое время сон без голода.

***

Впереди показалось поселение Чонгука. Альфы ступали мягко, неся на широких спинах драгоценную ношу, — потому дорога заняла чуть больше времени. Никто не торопил. Никто не рычал. Двенадцать волков шли размеренно, и каждый понимал: на них сейчас — не просто тела, а жизни. Хрупкие. Измученные. Едва теплящиеся. Джин шёл рядом с мужем в человеческой форме, стараясь не отставать. Он ни разу не пожаловался на то, что устал. Он сам так решил — и никто не возразил. Джин зорко следил за каждым омегой. Они были измождённые, голодные, готовые в любой момент потерять сознание. И если был хоть малейший признак опасности падения, Джин тут же останавливал отряд. Он лично ухаживал за каждым. Его голос тёк, как тихий, успокаивающий ручеёк. Каждый раз альфы отступали в сторону, стараясь не пугать омег. Они разжигали огонь, ходили за водой, но не приближались к омегам, пока те отдыхали. Для омег Гансока это было странно. То, с каким уважением эти альфы к ним относились, разительно отличалось от их стаи. Они всё ещё пугливо жались друг к другу, но когда Джин протягивал воду — брали. Осторожно. Недоверчиво. Но брали. ____________ Наконец они добрались до поселения. Альфы шли по главной улице, гордо подняв головы. На их спинах, вцепившись в густую шерсть, сидели те, кого несли как величайшую ценность. Сокровища. Гордость. Душа любой стаи. Любой. Кроме стаи Гансока. Жители начали стягиваться к главной площади. Без криков. Без суеты. Они просто выходили из домов, отрывались от дел и шли — посмотреть на тех, кого привёз их вожак. Альфы вышли на площадь, плавно опустились на землю, давая омегам сойти. А затем — отступили. Молча. Слаженно. Как учили. Омеги Гансока жались друг к другу. Они глядели исподлобья, не зная, чего ожидать. Да, они решились уйти. Но неизвестность пугала сильнее, чем знакомый ад. Джин подошёл к ним. — Прошу вас, не бойтесь. Вас никто здесь не обидит. Вы под надёжной защитой. Омеги молчали. Они опустили глаза в землю — привычно, как учили годами. Никто не смел поднять взгляд на того, кто выше. Джин с отчаянием обернулся и посмотрел на мужа. Намджун едва заметно качнул головой — не дави, жди. И тут от жителей отделилась маленькая фигурка. Щенок. Совсем кроха. Он вышел вперёд один — без страха, без оглядки на взрослых — и подошёл к гостям. Остановился напротив темноволосого омежки, сидящего на руках у папы. Тот был ещё меньше, ещё тоньше. Они смотрели друг на друга молча. — Здравствуй, — сказал маленький альфа звонко. — Меня зовут Богхва. Мне пять лет. А тебе? Папа-омега вздрогнул. Его руки, державшие сына, напряглись. Но маленький гость не отводил глаз. И тогда папа наклонился и поцеловал сына в щёчку — легко, невесомо. То ли благословляя, то ли давая разрешение. Мальчик поднял взгляд. — Здравствуйте, — прошептал он. — Меня зовут Тиан. И мне... мне тоже пять лет. Вдох удивления пробежал по толпе. Омеги поселения замерли, прижав ладони к губам. Пять лет. А он выглядел на три. Маленький. Худой. С запавшими щеками и взглядом, в котором давно погас детский блеск. Кто-то всхлипнул. За ним — ещё. Омеги плакали беззвучно, только плечи сотрясались. — На, — Богхва протянул угощение, — это медовая коврижка. Очень вкусная. Возьми. Тиан посмотрел на папу. Снова на коврижку. Потом несмело, медленно, будто боясь, что это шутка, что сейчас отдёрнут руку и ударят, — протянул ладошку. — Спасибо, — сказал он. Тихо-тихо. Но услышали все. Джин смотрел, затаив дыхание, боясь вспугнуть этот хрупкий момент доверия. А потом Тиан повернулся к папе и протянул коврижку ему. — Папа, скушай. Тебе нужны силы. А я потерплю. И омеги не выдержали. Площадь наполнилась плачем — громким, открытым, ничем не сдерживаемым. Они плакали по тем, кто годами терпел. По тем, кто не дожил. По этим детям, которые отдавали последнее. Джин шагнул ближе. Его голос дрожал, но он говорил: — Ешь, маленький. У нас ещё много медовых коврижек. Ешь, не бойся. Джин вытер набежавшие слёзы и обратился к омегам — громче, твёрже, но всё так же тепло: — Я хочу извиниться. У нас пока нет свободных домов. Но обещаю: в ближайшее время для каждого будет построен свой. А пока — если вы не против — у нас есть главный дом. Там тепло. Там очаг. Там будет всё самое нужное. Он сделал шаг назад и протянул руку — приглашающим, открытым жестом. — Пойдёмте за мной. И первый омега — тот, что держал Тиана на руках, — шагнул вперёд. Прижимая сына к груди, он шагнул — и за ним, один за другим, двинулись остальные. Главный дом наполнился шумом. Омеги поселения стекались со всех сторон — несли матрасы, одеяла, подушки. Тяжёлые тюки помогали тащить альфы, но у самого порога останавливались и передавали ношу в руки омег. Внутрь — ни шагу. Это пространство теперь принадлежало гостям. Кто-то разжигал очаг. Кто-то раскладывал еду: свежий хлеб, сыр, вяленое мясо, кувшины с молоком. Одна омега принесла стопку детской одежды — перешитой, но чистой и тёплой. Другой — деревянные игрушки: волчок, резную птичку, тряпичного зайца. Щенки, накормленные и разморенные теплом, уже спали в углу, укрытые пушистым одеялом. Впервые в жизни — на мягком. Омеги Гансока сидели тесной кучкой и молча смотрели. Они не знали, как пользоваться подушкой. Они никогда не видели игрушек. Всё это было чужим. Пугающим. Но тело уже впитывало тепло, и глаза слипались сами собой. Джин подошёл, когда с делами было покончено. — Те, кто хочет, могут пойти со мной, — сказал он мягко. — У нас есть баня. Горячая вода. Мыльный корень. Помыться. Омеги переглянулись. Баня? У Гансока они мылись в ледяном ручье. Зимой — снегом. Баня казалась чем-то опасным. Страшным. Но Джин смотрел тепло и терпеливо. И один за другим они поднялись. В бане было жарко. Пар клубился под низким потолком, пахло травами — мятой, ромашкой, чем-то ещё, незнакомым. Омеги замерли у порога, не решаясь войти. Джин сам зачерпнул горячей воды, развёл мыльную пену и показал — просто, без слов. И тогда они начали раздеваться. И Джин увидел. Старые шрамы — белёсые полосы на спинах и плечах. Свежие синяки — жёлтые, лиловые, ещё не успевшие сойти. Следы от верёвок на запястьях. У одного — глубокий рубец поперёк поясницы, будто его когда-то полосовали когтями. Джин ничего не сказал. Только сжал зубы и продолжил разводить пену. Они мылись молча. Сначала — скованно, неуверенно. Потом, почувствовав тепло, расслабились. Кто-то тихо вздохнул. Кто-то прикрыл глаза. В бане было тихо. Только вода капала с потолка да потрескивали угли в очаге. Пар оседал на стенах, застилал глаза, прятал лица. Может, поэтому говорить было легче. И тогда один омега — примерно одного возраста с Джином, с тонкими пальцами и грустными глазами — заговорил. — Я не жалею, что решился уйти. Мне сейчас так хорошо, словно я попал к духам. Он прикрыл глаза и откинулся назад, подставляя лицо теплу. Седой омега подался вперёд, обхватив колени руками. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо: — Сможет ли ваш вожак противостоять, если вдруг Гансок опомнится и захочет вернуть нас? Джин повернулся к нему. — Чонгук теперь и ваш вожак, — мягко напомнил он. — И да, сможет. И не только он. Теперь вся стая будет защищать вас. Вам нечего бояться. — Разве у вас альфы не стоят выше омег? — спросил другой, помоложе. Он сидел, поджав под себя ногу, и смотрел на Джина с недоверием. Джин усмехнулся — тепло, без насмешки. — Нет. У нас омега выше альфы. Мы даруем жизнь. Мы поддерживаем тепло очага, заботимся о том, чтобы все были сыты, здоровы и в тепле. Наши альфы никогда не повышают голос на омегу, не говоря уже о том, чтобы как-то обидеть. Он помолчал и добавил: — Иногда, правда, бывает, что кто-то из омег начинает показывать своё превосходство над альфами и творить всё, что вздумается. — И что вы тогда делаете? — подался вперёд тот самый омега с повреждённым коленом. Его глаза блестели — не от слёз, от жадного любопытства. — Тогда с ним разговаривают старшие омеги стаи. Объясняют, что так поступать нельзя. Альфы уважают нас, и мы отвечаем им тем же. Они охотники и добытчики. Благодаря альфам в стае есть мясо. Они наши защитники. Омега постарше тяжело вздохнул. Плечи его опустились. — А наши... — голос дрогнул. — Ты верно тогда сказал, Джин. Они издевались над нами годами. Мы добывали еду, но не могли съесть ни кусочка. Если кто осмеливался — его тут же жестоко избивали. Они постоянно пользовались нами. Джин нахмурился: — Что значит «пользовались»? Омега опустил голову. Не смотрел в глаза. Пальцы его, лежащие на коленях, мелко дрожали. — Это значит, что они насиловали омег, достигших подходящего возраста. Когда у омеги начиналась первая течка, его приводили в большую хижину к вожаку. Он всегда был первым. А затем отдавал омегу своим помощникам. Иногда приводили по двое-трое. Джин ахнул. Руки сами взметнулись к груди, пальцы задрожали. Слёзы хлынули — неконтролируемые, горячие, — и потекли по щекам. Его трясло мелкой, противной дрожью. — Это бесчеловечно... — прошептал он сорванным голосом. — Бесчеловечно... — Но были и те, кто сопротивлялся, — продолжил седой омега. Голос его звучал ровно, но в глазах стояла старая, давно выплаканная боль. — Двоих омег когда-то замучили до смерти. А потом пришла очередь их сыновей. Совсем юные омеги. У одного из них вот-вот должна была начаться течка. Джин смотрел на него, не в силах отвести взгляд. — Как раз перед тем, как вы пришли, накануне вечером, их потащили в большую хижину. Я не знаю подробностей. Знаю только, что они ранили Гансока, подожгли хижину и сбежали. Дай им духи здоровья. Если бы не они... — он замолчал, сглотнул. — Я бы вряд ли решился уйти с вами. Все омеги закивали. Кто-то прошептал: «Да...» Кто-то сжал руки в замок. — Они очень смелые, раз решились на такое, — тихо сказал молодой омега с тонкими пальцами. «Так вот почему Гансок хромал, — пронеслось в голове у Джина. — Его ранили те юные омеги». — А что с ними потом стало? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Омега постарше покачал головой. — Никто не знает. Гансок был в ярости, хотел найти их по горячим следам. Но следы пропали у ручья. Куда они ушли — неизвестно. Он привалился к стене и замолчал. Джин не двигался. Мысли в голове сталкивались, как камни в потоке. Он должен рассказать Чонгуку. Где-то там, в лесу, двое омег. Совсем одни. Возможно, ранены. Джин вышел из бани последним. В главном доме было тепло. Очаг ещё горел, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени. Омеги спали — кто на матрасе, кто прямо на одеяле, поджав ноги. Они пока ещë не привыкли к подушкам. Щенки сбились в кучку в углу, и маленький Тиан, держал во сне деревянную птичку, которую ему подарили. Джин обвёл их взглядом. Пусть спят спокойно. Он вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь — тихо, чтобы не разбудить. Ночной воздух обжёг лицо. Небо было ясным, колючим от звёзд. Он опустился на ступеньку и устало потёр переносицу. В памяти всплыл рассказ о двух омегах, что ранили Гансока и сбежали. Он не знал их имён. Не знал, куда они ушли. Но мысль о том, что где-то в лесу, в холоде, двое юных омег пытаются выжить, не давала покоя. Завтра. Завтра он расскажет Чонгуку. А пока — пусть эти спят. Их первая ночь в тепле.