Шëпот леса

Глава 2 Чонгук и Юнги переглянулись. И не сговариваясь, в одно мгновение перекинулись в волчью форму — чёрный и пепельно-серый звери сорвались с места одновременно, как две стрелы, пущенные из одного лука. Их вёл запах. Тонкий, едва уловимый, почти призрачный — но от этого ещё более сводящий с ума. Аромат их омег, пропитанный кровью. Он тянулся через лес, как невидимая нить, и они держались за неё, боясь упустить, боясь, что ветер переменится и отнимет последнее, что у них есть. Только бы успеть. Эта мысль била под ребра. Она была стуком сердца, толчками крови в висках, ритмом лап, бьющих в мёрзлую землю. Они мчались сквозь ночной лес, отбросив всякую осторожность. Сейчас было не до неё. Сейчас имело значение только одно — скорость. Из-под лап летели комья земли вперемешку с жухлой листвой. Ветки хлестали по мордам, но они не уклонялись. Ночные жители леса шарахались в стороны: зайцы брызгали белёсыми всполохами, совы срывались с веток беззвучными тенями, где-то в стороне тревожно залаяла лисица. Они не знали, что найдут. Не знали, живы ли те, чей запах вëл их сквозь тьму. Не знали, сколько ещё бежать. Не знали, хватит ли времени. И от этого незнания их внутренние альфы выли. Глухо. Беспомощно. — но так, что у обоих сводило рёбра и перехватывало дыхание. Они не могли бежать быстрее — и всё равно подгоняли себя, требуя от лап невозможного, от сердца — невозможного, от самой ночи — сжаться, уступить, пропустить. Впереди лежали земли Гансока. Полдня пути.

***

— Давай, Тэ. Нам надо идти. — Голос Чимина дрожал, срывался, но он продолжал говорить. Лишь бы Тэхён слышал. Лишь бы не провалился в темноту. — Пожалуйста, не теряй сознание. Прошу тебя. Держись. Тэхён висел на нём всей тяжестью. Его голова безвольно моталась, белые волосы намокли и потемнели от воды. Губы стали почти серыми, кожа — бледной до синевы. Кровь из раны на боку всё ещё сочилась, тёплая на ощупь, и вода вокруг них то и дело окрашивалась розовым. Чимин из последних сил перехватывал его, не давая уйти под воду с головой. Они шли вверх по ручью уже несколько часов. По пояс в ледяной воде, которая сначала обжигала, потом — отнимала чувствительность, а теперь просто была. Ноги давно онемели. Чимин уже не чувствовал, наступает ли на камни или на собственные ступни. Он только знал, что надо идти. Вода сбивала след. Вода была их единственной защитой. Он разорвал свои штаны ещё в начале пути что бы перевязать раны. Ткань промокла насквозь, но всё ещё держалась. Кровь проступала сквозь неё — медленно, но неотвратимо. Приближающаяся течка отступила. Чимин почувствовал это ещё час назад. Сначала — как тёплую волну внизу живота. Сладкую. Тянущую. Запах мёда на мгновение стал гуще, ярче, и он испугался до дрожи. Не сейчас. Только не сейчас. Но ледяная вода, боль в плече и дикий, животный страх сделали своё. Тело будто само захлопнуло какую-то дверь внутри. Жар схлынул. Осталась только дрожь. И слабость. Спустя ещё полчаса они увидели его. Грот древних духов. Чёрный провал в скале, поросший по краям мхом и сухим папоротником. Сюда никто никогда не ходил. Старики говорили, что в этой пещере обитают древние духи, и тревожить их покой — величайший грех. Но сейчас выбирать не приходилось. Грех или смерть. Чимин выбрал грех. Они подошли к входу и рухнули на землю, даже не дойдя до камней. Просто повалились, как подкошенные. Шевелиться не хотелось. Дышать — и то было трудно. Тэхён лежал на спине и смотрел в ночное небо. Звёзды были чужими, холодными, далёкими. Вдруг под рукой он нащупал что-то твёрдое. Пальцы, непослушные, замёрзшие, с трудом выцарапали это из мёрзлой земли. Он поднёс находку к лицу. Корень. Толстый, узловатый, с золотистыми прожилками. Златоцвет. — Чима… — голос был еле слышен, как шорох листьев. — Нас не найдут. Чимин с трудом повернул голову. Его трясло. Зубы стучали так, что он едва мог разлепить губы. — Смотри. — Тэхён протёр корень о рубаху, размазывая грязь и кровь. — Это корень златоцвета. Он скроет наш запах. Он откусил кусочек. Медленно, с усилием разжевал и проглотил. Затем протянул корень Чимину. — Надо разжевать в кашицу. И проглотить. Чимин поднял руку. Это заняло целую вечность. Пальцы не слушались, но он взял корень. — Откуда ты знаешь? — выдохнул он. — Лекарь рассказал. Сил продолжать разговор не было. Но и оставаться снаружи было нельзя. Чимин с трудом поднялся на четвереньки. Земля под ладонями была ледяной, колючей. — Тэ. Давай. Надо укрыться. Тэхён, держась одной рукой за бок, закинул другую Чимину на шею. Тот перехватил его, и они вместе, шатаясь, поднялись. Пять шагов до входа. Темнота поглотила их. Они прошли вдоль стены, держась за холодный камень, и рухнули, как только поняли, что дальше идти некуда.       Последние силы ушли на этот рывок. Оба провалились в сон. Беспокойный. Рваный. Полный кошмаров. Им снился Гансок. Его маленькие, налитые кровью глазки. Его волосатые пальцы, тянущиеся к ним. И голос — вязкий, липкий, как болотная жижа: " — Я научу вас, как правильно обслуживать альфу…» А снаружи, у входа в грот, выл ветер. Протяжно, тоскливо, будто сами древние духи жалели тех, кто посмел нарушить их покой. Или тех, кому больше некуда было идти.

***

Чонгук и Юнги бежали всю ночь. Лапы горели, в шерсти запуталась паутина, сухие листья и мелкие ветки. Они не обращали на это внимания. Не могли. Всё, что имело значение, — тонкая нить запаха, которая вела их через лес. Над деревьями занялся рассвет. Серый, холодный, он медленно разгонял ночную мглу, но не приносил тепла. Ближе к полудню они достигли края поселения Гансока. И замерли. Чонгук остановился первым. Его чёрный волк встал как вкопанный, втянул воздух и... не поверил. Юнги застыл рядом, и его серая шерсть встала дыбом на загривке. Перед ними лежало не поселение. Это было кладбище живых. Грязь. Везде. Чавкающая под лапами, перемешанная с золой и отбросами. Хижины с провалившимися крышами, с дырами в стенах, заткнутыми грязными тряпками. Воздух пропитался вонью — сыростью, дымом, застарелым страхом. И ни одного здорового запаха. Только болезнь, голод и безнадёга. В центре чернел остов сгоревшей хижины. Обгорелые брёвна, пепел, обугленная утварь. Вокруг копошились омеги. Худые, бледные, в рваных лохмотьях, с потухшими глазами. Они разбирали завал голыми руками, молча, без разговоров. Двигались медленно, будто во сне. Или в кошмаре, из которого нет пробуждения. В стороне, на толстом бревне, сидел Гансок. Его нога была перевязана грязной тряпкой, сквозь которую проступала засохшая кровь. Он хмуро наблюдал за омегами из-под нависших бровей. Взгляд маленьких глазок был злым, цепким, но в нём плескалось что-то ещё. Унижение. Он был ранен. Его хижина сгорела. Его омеги сбежали. Чонгук и Юнги переглянулись. Их истинных здесь не было. Запах карамели и мёда, смешанный с кровью, вёл сюда, к этому поселению, но здесь он терялся среди вони гари, грязи и страха. Они втягивали воздух снова и снова, пытаясь выцепить знакомую нить, но она ускользала. Растворялась в этом проклятом месте. Их истинные были здесь. Совсем недавно. А теперь — исчезли. Чонгук глухо зарычал. Не на Гансока. На себя. На своё бессилие. Юнги молчал, но его серая шерсть всё ещё стояла дыбом, а глаза — прищуренные, жёлтые — медленно обшаривали каждый уголок поселения. Искали. Не находили. Где-то здесь, среди этой грязи и безнадёги, жили те, чей запах свёл их с ума. И теперь их нет. Чонгук втянул воздух ещё раз, отсекая лишнее. И вдруг — тонкая, едва уловимая нить. Она уводила прочь от поселения. В лес. В другую сторону. Они рванули одновременно. След был слабым, рваным, но вёл уверенно — через бурелом, через колючий кустарник, через островки пожухлой травы. Ветки хлестали по мордам, но они не замедлялись. Не могли. Там, впереди, был их запах. Карамель. Мёд. Кровь. А потом след упёрся в ручей. Широкий, неглубокий, с каменистым дном. Ледяная вода бежала быстро, журчала, перекатывая мелкую гальку. И здесь запах исчез. Просто оборвался. Чонгук заметался по берегу. Носом в землю, в траву, в камни — ничего. Пусто. Только холодная вода и мокрый камень. Он пробежал вверх по течению, вернулся, снова втянул воздух. Ни следа. Юнги, не раздумывая, перемахнул через ручей. Два мощных прыжка по скользким камням — и он уже на другой стороне. Припал носом к земле. Обошёл кусты, вернулся к воде, поднялся выше, спустился ниже. Ничего. Ни единой ноты. Только сырой мох, прелая листва и холод. Они ушли в воду. Сбили след. Вверх или вниз? Где искать? С какой стороны они вышли? Вопросы бились в голове, но ответов не было. Лес молчал. Вода бежала, равнодушная ко всему. Чонгук поднял морду к небу и глухо, утробно зарычал. Не вой. Ниже. Это был звук, который рождается где-то под рёбрами, когда хочется выть, но не можешь. Юнги не двигался. Только хвост едва заметно дрогнул. Они потеряли след.

***

Тем временем в стае Чонгука случился переполох. Негромкий, без криков и паники, но всё же. Со вчерашнего дня никто не видел ни вожака, ни его правой руки — Юнги. Они просто исчезли, растворились в лесу, и даже Намджун не знал, куда именно. В главном доме, у очага, было тепло. Потрескивали дрова, пахло сушёными травами и свежим хлебом. Джин стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на опушку леса. Там, за деревьями, начиналась дорога, по которой никто не возвращался. — Куда они могли деться? — спросил он задумчиво, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нём слышалась тревога, знакомая только тем, кто живёт с альфой, который привык брать всё на себя. Намджун подошёл сзади. Положил руки на плечи, чуть сжал — нежно, но уверенно. — Не знаю, — ответил он спокойно. — Подождём новостей. В конце концов, они взрослые оборотни. Мало ли… Может, границы обходят. Или след какой взяли. Ты не тревожься раньше времени. Джин вздохнул и развернулся к нему. Прильнул к груди, уткнулся носом в тёплую ткань рубахи. От Намджуна пахло деревом, дымом и надёжностью. — Тогда, пока они не вернутся, бери управление на себя, — сказал он тихо, но твёрдо. Намджун поцеловал его в лоб. Легко, почти невесомо. — Конечно. Он не спрашивал, справится ли. Не сомневался. Просто принял как данность: стая — его ответственность, пока вожака нет. Джин отстранился и поправил волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. На губах появилась лёгкая улыбка — не весёлая, а тёплая, домашняя. — Ты сейчас в лечебницу? — Да. Хоби готовит мази, надо проследить, чтобы он опять не перепутал коренья, — Джин улыбнулся чуть шире. — А то в прошлый раз чуть не сварил приворотное зелье вместо ранозаживляющего. Намджун хмыкнул. — Присмотри за ним. А я пока обойду посты. Джин кивнул, взял с лавки тёплую накидку и вышел. За дверью пахло холодом и хвоей. Поселение жило своей жизнью: где-то смеялись дети, где-то стучал топор, где-то варилась похлёбка. Мирная, простая жизнь. Только в груди у Джина всё ещё тихо звенела тревога.

***

В пещере было тихо. Темно. Холодно, но без ветра — каменные стены держали тепло тел, не давая ему растаять совсем. Двое омег спали, вжавшись друг в друга, укрывшись охапкой сухой соломы, которую нашли здесь же, на ощупь, в кромешной тьме. Дышали неровно, но глубоко — так дышат те, кто выжил и теперь цепляется за сон, как за спасение. Чимин проснулся первым. Веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Он с трудом разлепил глаза, проморгался, прогоняя остатки липкого, тревожного сна. Плечо сразу отозвалось тупой, ноющей болью. Живой. Значит, рука работала. Уже хорошо. Он осторожно поднялся, шатаясь, и, держась за холодную стену, сделал несколько шагов вглубь пещеры. Ноги слушались плохо, но шли. Вдруг ступня зацепилась за что-то мягкое, но твёрдое внутри. Чимин споткнулся, едва не упал и опустился на корточки. Вход в пещеру уже серел первым, робким светом нового дня. Его хватало, чтобы разглядеть: у стены лежал холщовый мешок. Старый, пыльный, но целый. Чимин отодвинул край ткани здоровой рукой и замер. — Спасены... — выдохнул он едва слышно. Внутри было настоящее богатство: кремень, огниво, вяленая оленина, завёрнутая в промасленную тряпицу, и несколько ржаных лепёшек. Чёрствых, но без плесени. Воды не было, но ручей рядом — это уже не проблема. Чимин действовал быстро, насколько позволяло раненое плечо. Сгрёб в кучу сухую солому, что валялась в углу. Из камней, разбросанных по пещере, сложил небольшой очаг — круг, чтобы огонь не расползся. Затем, крадучись, выглянул наружу. Лес был тих. Никого. Он выскользнул, оглядываясь, как дикий зверёк, и торопливо собрал сухие ветки, палую кору, всё, что могло гореть. Вернулся, высыпал добычу у очага и опустился на колени. Теперь — огонь. Чимин взял кремень и огниво. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от слабости. Он пристроил кусочек сухого трута поверх соломы, сжал кремень покрепче и ударил огнивом. Раз. Ничего. Второй. Искры брызнули, но погасли, не долетев. Третий удар — и крошечная, золотая искра упала прямо в центр трута. Чимин замер, боясь дышать. Трут задымился. Сначала тоненькой, робкой струйкой. Потом — гуще. Чимин наклонился и осторожно подул. Раз. Другой. И вдруг — крошечный язычок пламени лизнул солому. Огонь родился. Чимин откинулся назад, прижал здоровую руку к груди и выдохнул. По пещере поплыло тепло. Робкое, едва заметное, но живое. Он обернулся к Тэхёну. Тот всё ещё спал, бледный, с заострившимися чертами лица. Губы пересохли, потрескались. Ему нужна была вода. Чимин снова поднялся. Ноги дрожали, но слушались. Он обвёл пещеру взглядом, ища хоть что-то, во что можно набрать воду. И вдруг заметил в углу, у самой стены, полузасыпанный землёй предмет. Чаша. Небольшая, белая, гладкая. Из чего она сделана, думать не хотелось. Воображение само рисовало картинки, от которых становилось не по себе. Но выбора не было. Чимин взял её, стараясь не всматриваться в плавные изгибы, и выскользнул наружу. У ручья он долго тёр чашу песком и ледяной водой, пока она не стала чистой. Набрал до краёв и вернулся. Опустился на колени перед Тэхёном. Осторожно приподнял его голову, поднёс чашу к губам. — Тэ... Пей. Медленно. По глотку. Тэхён вздрогнул. Ресницы дрогнули. Губы приоткрылись, и он сделал первый, судорожный глоток. Вода потекла по подбородку, затекла на шею, но он пил. Жадно, но слабо. Чимин не отводил чашу, пока Тэхён не закашлялся и не отвернулся. — Хорошо. Хватит пока. Ещё будет. Он опустился рядом, привалился спиной к холодной стене и прикрыл глаза. В пещере горел огонь. Тэхён дышал. Вода была. Они выжили. — Тэ-Тэ... Ты как? Голос Чимина прозвучал тихо, но тревожно. Он уже был рядом — опустился на колени, помог Тэхёну приподняться и перетащиться ближе к очагу. Двигаться было трудно, каждый рывок отдавался в боку тупой, ноющей болью. Но тепло костра, пусть и слабое, стоило того. — Нормально вроде, — прошептал Тэхён, приваливаясь спиной к холодной стене. — Регенерация слабая, но есть. — Конечно, она будет слабая, — отозвался Чимин, устраиваясь рядом. — Сколько мы недоедали. Тяжёлая работа. Холод. Даже обернуться сил нет, не то что раны быстро залечивать. Тэхён промолчал. Он и сам знал: их волки давно спали глубоко внутри, задавленные голодом и усталостью. Проснутся ли когда-нибудь — вопрос. Чимин поёжился, но тут же оживился, и в его глазах, всё ещё воспалённых от усталости, мелькнул почти детский блеск. — Тэ-Тэ, у нас тут есть вяленая оленина! — Это хорошо, — выдохнул Тэхён. Губы слушались плохо, но уголок рта чуть дрогнул — не улыбка, но её тень. — А откуда огонь? — Я нашёл мешок. Там, в углу. Всё это было в нём. Тэхён медленно кивнул. Мысли в его голове ворочались тяжело, как жернова. После нападения на вожака, после поджога, после бегства через ледяной ручей — обратной дороги не было. Отрезало. Сгорело вместе с хижиной. — Чима... — он сглотнул, собираясь с силами. — Нам нельзя тут оставаться надолго. — Я знаю, — Чимин кивнул, разламывая лепёшку. — Но нам нужно хотя бы пара дней. Чтобы раны затянулись. Тэхён снова кивнул. Спорить было глупо. Раненые они далеко не уйдут. Чимин протянул ему кусок оленины. Ели молча, запивая холодной водой из странной белой чаши, о происхождении которой оба старались не думать. Чёрствые лепёшки царапали горло, но казались вкуснее всего, что они ели за последние месяцы. — Тэ, — Чимин облизал пальцы и повернулся к нему. — А куда мы теперь? Тэхён помолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его фиалковых глазах, делая их почти прозрачными. — Пойдём на восток. Я слышал, там стая Минхо. — Где слышал? — удивился Чимин. — Случайно. В хижине Гансока. О том, что именно он там делал и при каких обстоятельствах услышал, Тэхён говорить не стал. Чимин тоже не спросил. Просто кивнул, принимая. — Хорошо. Пойдём на восток, Тэ-Тэ. Он подвинулся ближе, поправил солому, укрывая их обоих. — А теперь поспи. Тебе нужны силы. — Тебе тоже, — отозвался Тэхён, не открывая глаз. — Ложись рядом. Давай сюда ноги, они у тебя совсем ледяные. Чимин послушно вытянулся, прижимаясь к нему. Тэхён накрыл его ступни своими — холод чувствовался даже сквозь кожу. Они придвинулись ближе к огню, вжались друг в друга, как два детёныша в одной норе, и затихли. Сытые. Согретые. Убаюканные воем ветра за пределами пещеры. Сон пришёл быстро — на этот раз без кошмаров.

***

Проведя в бесполезных поисках пару часов, Чонгук наконец остановился. Лес молчал. Вода в ручье бежала, равнодушная к его отчаянию. След был потерян. Окончательно. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно. Каждый шаг, уводящий прочь от того места, где ещё недавно витал едва уловимый аромат карамели, отдавался в груди тупой, ноющей тяжестью. Волк внутри скулил, царапал рёбра, требовал вернуться. Чонгук не отвечал ему. Только сжимал челюсти и шёл. Юнги двигался рядом — молчаливый, собранный, но в его жёлтых глазах плескалась та же боль. — Что дальше? — спросил он по стайной связи. Голос прозвучал глухо, без привычной резкости. — Будем искать, — ответил Чонгук. Коротко. Твёрдо. Без сомнений. Юнги молча кивнул. Он не спрашивал как. Не спрашивал где. Просто принял. Потому что иного пути не было. Они прошли ещё немного, прежде чем Юнги снова заговорил. На этот раз — тише, осторожнее. — А что с теми омегами? Ты видел... Он не закончил фразу. Да и не нужно было. Перед глазами обоих снова всплыли образы: худые, безмолвные фигуры в ветхих обносках, двигающиеся среди пепла, как призраки, забытые смертью. Они не плакали. Не жаловались. Просто делали, что велено. Медленно. Обречённо. Чонгук задумался. Он не мог просто войти в чужую стаю и забрать их. Не имел права. Даже если бы мог — они бы не пошли. Слишком запуганы. Слишком сломлены. Чтобы довериться альфе, им нужно было нечто большее, чем сила. Им нужна была вера. А её у них отняли. Гансок. Одно имя вызывало во рту горечь. Это он довёл их до такого. Превратил прекрасных, нежных созданий в безмолвные тени. В стае Чонгука было по другому. Там омеги стояли выше альф. Их слово имело вес. К ним приходили за советом, за теплом, за благословением. Дарующие жизнь. Хранители очага. Те, кто делал дом — домом, а стаю — семьёй. Их почитали. От мала до велика. Будь то убелённый сединами омега или крошечный щенок, только-только начавший ходить. Ни один альфа не смел поднять на омегу голос. Ни один не посмел бы тронуть и пальцем. Омеги были гордостью стаи. Её сердцем. И то, что Чонгук увидел сегодня у Гансока, было не просто жестокостью. Это было святотатством. Он остановился. Поднял взгляд к серому небу, проглядывающему сквозь голые ветви. — Я вернусь за ними, — сказал он тихо. — Но не один. Юнги посмотрел на него. В глазах мелькнуло понимание. — Джин? Чонгук кивнул. — Они не поверят альфе. Но, может быть, поверят ему. Они продолжили путь.