Пока без названия

Под сенью глициний ​Годы странствий приучили Химуру Кеншина к двум вещам: дорожной пыли и тишине. В этой тишине он похоронил всё, что не касалось его нынешней жизни — мирного бродяги с затупленным клинком. Он искренне верил, что его путь начался заново в тот день, когда он впервые переступил порог додзё Камия. ​Токио встретил его шумом перемен, но именно здесь он впервые за долгое время перестал чувствовать себя просто тенью. Каору, юная и искренняя омега, приняла его в свой дом без лишних вопросов. Для неё Кеншин стал опорой, человеком, в чьих глазах, несмотря на шрамы, светилась бесконечная доброта. Она тянулась к нему, ведомая первым чувством, но Химура лишь мягко улыбался в ответ, оберегая её так, как старший брат бережет младшую сестру. ​Вскоре их «семья» пополнилась. Яхико, колючий и гордый мальчишка с уже проступающим упрямым нравом альфы, стал его учеником. Саносукэ, шумный и прямолинейный боец, и Мегуми, чья проницательность альфы порой заставляла Кеншина поправлять воротник кимоно, закрывая старое пятно на шее — след одного из многочисленных сражений. ​Эти два года были наполнены редким для Химуры светом. Он обнаружил в себе странную, почти болезненную нежность к детям; его руки, привыкшие к эфесу меча, с удивительной ловкостью управлялись с кухонной утварью или починкой игрушек. Окружающие видели в этом лишь причуду доброго бета-самурая, и Кеншин не спешил их разубеждать. Даже когда Яхико иногда замирал, пытаясь уловить в воздухе какой-то призрачный, едва знакомый запах, Химура лишь переводил разговор на тренировки. ​Но мирная жизнь оказалась хрупким стеклом. ​Разговор с представителями полиции в лице Сайто Хадзиме принес холодные вести. Шишио Макото — призрак прошлого, жаждущий крови и власти — поднял голову. Старый враг требовал старых методов. Кеншин слушал, и в его душе что-то глухо ворочалось, словно зверь, запертый в клетке. Он знал, что если не остановит это безумие сейчас, огонь новой войны поглотит всё, что ему дорого. Десять лет мира, которые он пытался выстроить внутри и вокруг себя, могли обратиться в пепел. ​Этой ночью над Токио плакало небо. Проливной дождь заглушал все звуки, смывая запахи и следы. Кеншин долго стоял у входа в додзё, глядя на спящих друзей. Его рука невольно коснулась крестообразного шрама на щеке. Он помнил, откуда взялась первая борозда, но вторая — та, что осталась от ржавого гвоздя в какой-то забытой богом хижине — всегда вызывала у него лишь смутное чувство потери и острой, фантомной боли, которой не было объяснения. ​Он не стал будить Каору. Прощание — это слишком тяжелый груз для того, кто может не вернуться. ​Тень в алом кимоно бесшумно растворилась в ночной мгле. Кеншин уходил в Киото, навстречу своему прошлому, даже не подозревая, что за десять лет разлуки судьба уже сплела для него сеть, из которой невозможно выбраться, оставаясь прежним.