Лишние свидетели

      Серый свет сочился сквозь шторы, как вода сквозь старую марлю — медленно, неохотно, окрашивая комнату в оттенки пепла и ржавчины. За окном моросил дождь — тот самый, что не прекращался уже которую неделю, — и капли барабанили по жестяному карнизу с монотонной, убаюкивающей настойчивостью: кап-кап-кап, кап-кап-кап, как метроном, отсчитывающий секунды чьей-то жизни. Этот звук был настолько постоянным, что стал почти неслышимым, как шум крови в ушах, как дыхание — ты замечаешь его, только когда оно прекращается. Кейго Таками лежал на спине в смятой постели и смотрел в потолок, который был точно таким же, как вчера, как неделю назад, как месяц назад — белым, в трещинах, с жёлтым пятном сырости в углу, которое медленно расползалось, как гниль по старому дереву, как болезнь по телу. Пятно было похоже на карту неведомого континента — с извилистыми берегами и внутренними морями, — и он рассматривал его каждое утро, потому что больше в этой комнате рассматривать было нечего. Он не спал. Снова. Бессонница стала его постоянным спутником с той ночи, когда он стоял на коленях в луже крови на крыше многоэтажки, держа умирающего Миямото за руку. С той ночи прошло уже больше двух недель — две недели, две бесконечные, серые, дождливые недели, — но сон так и не вернулся. По крайней мере, не тот сон, который приносит отдых. Вместо отдыха были только короткие, лихорадочные провалы в беспамятство, из которых он выныривал с колотящимся сердцем, холодным потом на лбу и вкусом крови во рту — хотя никакой крови не было, это была просто память тела. Тело помнило всё: как пуля вошла в грудь Миямото, как кровь хлынула сквозь пальцы, как глаза Кендзи остекленели, уставившись в серое небо. Тело не забывало. Оно хранило каждую деталь, каждый звук, каждый запах. И оно отказывалось спать — как будто боялось, что во сне снова вернётся туда, на крышу, под дождь, в кровь. Вчерашняя встреча в переулке не выходила из головы. Человек в пальто — тот самый, с бирюзовыми глазами и шрамами на лице, — стоял перед ним на расстоянии вытянутой руки. Снова. Как и в тот раз, после крыши. И Кейго снова ничего не сделал. Он прокручивал этот момент в голове — как заезженную пластинку с трещиной, которая заставляет иглу соскакивать на одном и том же месте, — и каждый раз находил новые детали, которые пропустил тогда, в моменте. Лёгкая, почти незаметная усмешка, тронувшая уголки губ — не насмешка, не угроза, что-то другое, что-то, чему Кейго не мог дать название. Холодный, оценивающий взгляд бирюзовых глаз, который скользнул по нему, как сканер, как будто этот человек видел его насквозь — видел его усталость, его grief, его одиночество. То, как он отступил — медленно, не поворачиваясь спиной, — и исчез за поворотом, растворился в дожде, как призрак, как тень, как будто его никогда не было. Кейго ненавидел себя за бездействие — но ещё больше он ненавидел то странное, непонятное чувство, которое испытал, когда их взгляды встретились. Это не был страх. Это не была ярость. Это было что-то другое — что-то, чему он не мог дать название, что-то, что он отказывался анализировать. Он сел на кровати. Простыня сползла, обнажив его грудь, и холодный утренний воздух коснулся кожи, заставив её покрыться мурашками — мелкими, как зёрна риса. Он не поёжился, хотя холод был пробирающим — холод был кстати, холод помогал думать, холод отрезвлял. На тумбочке, среди разбросанных монет и смятых чеков из супермаркета, лежали две вещи, которые он всегда держал при себе. Зубочистка Миямото — пожеванная на конце, с мелкими следами зубов, последнее, что осталось от напарника. И нитка от чужого пальто — тёмно-синяя, тонкая, с микроскопическим узелком на конце, почти невесомая, почти ничего не значащая. Но он хранил её уже несколько недель — то ли как улику, то ли как талисман, то ли как напоминание о собственной слабости. Он взял нитку в пальцы — осторожно, как берут хрупкую вещь, — и поднёс к глазам. В утреннем свете она казалась почти чёрной. Почти невидимой. Она не имела запаха — только слабый, едва уловимый аромат шерсти, — но Кейго казалось, что он чувствует запах.Что-то холодное и металлическое. Что-то тёплое и пряное. Этот запах преследовал его с той ночи — он просыпался среди ночи и чувствовал его на подушке, хотя знал, что это невозможно. Подушку давно сменили, простыни постирали, и всё же запах оставался — как призрак, как воспоминание, которое нельзя вытравить. «Почему ты не выстрелил?» — спросил тот человек в переулке после крыши. И Кейго не ответил тогда. И сейчас не мог ответить, хотя вопрос звучал в его голове снова и снова, как заевшая пластинка. Почему? Потому что тот человек был безоружен? Нет, не поэтому — он убил безоружных раньше, когда этого требовала ситуация. Потому что он боялся последствий — трибунала, увольнения, тюрьмы? Возможно. Потому что он помнил ту ночь — первую ночь, когда чужие руки касались его так, как никто не касался уже полтора года? Да. Это тоже было правдой, хотя Кейго не хотел признаваться себе в этом. Он помнил шрамы под своими пальцами. Помнил бирюзовые глаза в оранжевом свете лампы. Помнил запах дыма и озона. И это воспоминание — нежеланное, непрошеное — мешало ему нажать на курок. Он убрал нитку в карман рубашки и застегнул пуговицу. Затем встал. Тело отозвалось привычной болью в пояснице и где-то под лопаткой — следы драки в переулке уже почти сошли, синяки пожелтели и побледнели, но мышцы всё ещё помнили каждый удар. Каждый раз, когда он поворачивал туловище, в боку что-то тянуло — там, куда пришёлся тот апперкот в солнечное сплетение. Это было напоминанием. Ещё одно доказательство того, что та встреча была реальной. Он прошёл в ванную — крошечное помещение с облупившейся плиткой и ржавым зеркалом над раковиной, — включил воду. Только холодную, потому что горячая в этом доме была редкостью, да и не нужна она была ему сейчас. Он сунул голову под струю и замер. Вода потекла по волосам, по лицу, по шее, затекла за воротник, и он стоял так несколько минут, уперевшись ладонями в холодный кафель, чувствуя, как холод пробирается под кожу, отрезвляя, приводя мысли в порядок. Кафель был старым, в трещинах, и одна из плиток шаталась, если на неё нажать. Он знал эту плитку — знал каждую трещину в этом доме, каждый скрип половицы, каждый угол, где собиралась пыль. Он жил здесь три года и знал квартиру лучше, чем самого себя. Он вытерся старым полотенцем — жёстким, пахнущим затхлостью, с выцветшим логотипом какого-то отеля, в котором он никогда не был, — и оделся. Чистая рубашка, тёмно-синий галстук, кобура с пистолетом под мышкой, плащ — всё ещё влажный после вчерашнего дождя, но это было неважно. Одежда была бронёй, ритуалом, способом собраться перед днём, который обещал быть долгим. На кухне — если это можно было назвать кухней: угол комнаты с плитой и раковиной, заваленной немытой посудой, — он включил кофеварку. Машина зашипела, выплюнула струю чёрной жидкости в подставленную кружку. Кофе был дешёвым, растворимым, горьким как отрава, но он пил его каждое утро, потому что это было частью ритуала. Он выпил кофе в два глотка, не чувствуя вкуса, и сел за стол, разложив перед собой все материалы дела. Папки. Фотографии. Распечатки. Заметки на стикерах, приклеенные к стене. Блокнот Фантома, который он нашёл на складе в промзоне, лежал сверху — чёрная обложка, потёртые уголки, страницы, исписанные аккуратным, каллиграфическим почерком, который говорил об образовании и дисциплине. Кейго открыл его и начал перечитывать — в который раз, — ища то, что пропустил раньше. «Объект А (детектив) — мотивация: профессиональная одержимость. Слабость: одиночество, склонность к саморазрушению, алкоголь. Статус: активен. Рекомендация: наблюдение». «Объект Б (внедрённый в мафию, происхождение неизвестно, настоящее имя неизвестно) — мотивация: неизвестна. Слабость: неизвестна. Статус: под наблюдением. Рекомендация: изоляция от Объекта А, не допускать пересечения». «Объект К (Ивасаки) — завербован. Мотивация: финансовые трудности (жена больна, счета за лечение). Слабость: страх разоблачения, привязанность к жене. Статус: под контролем». «Объект Т (Тень) — связной. Мотивация: страх. Слабость: трусость, неумение обращаться с оружием. Статус: ликвидирован». «Объект М (Миямото) — напарник Объекта А. Мотивация: долг. Слабость: семья. Статус: ликвидирован случайно». Кейго замер на этой строке. «Ликвидирован случайно». Эти слова жгли его каждый раз, когда он их читал — как кислота, как открытая рана, в которую кто-то сыпал соль. Случайная пуля — шальная, дурацкая, выпущенная дрожащей рукой Тени, который никогда не умел стрелять, — и человек, который должен был жить, мёртв. Человек, который только утром того дня сказал: «Если тебя убьют в какой-нибудь подворотне, я лично воскрешу тебя и убью снова». Человек, который оставил дома жену и недоеденный ужин. Человек, который был лучшим напарником, который у него был. Мёртв. А тот, кто был на крыше — «Объект Б», внедрённый, — жив и следит за ним. Кейго отогнал мысли о Миямото и продолжил читать. Он перелистнул несколько страниц и остановился. Запись, которую он раньше пропускал — она была на полях, мелким почерком, почти неразборчивым, как будто тот, кто её делал, не хотел, чтобы её прочитали: «Встреча в баре. Объект А + Объект Б. Первый контакт. Дата: [та самая]. Обеспечить наблюдение. Ф.» Кейго перечитал эту строку трижды, и каждый раз его пальцы, державшие блокнот, сжимались всё сильнее. Дата совпадала с той ночью, когда он впервые встретил человека в пальто. С той ночью, когда они сидели в баре, обменивались колкостями, пили виски и не знали имён друг друга. С той ночью, когда они ушли вместе через лабиринт переулков под дождём к его квартире. Фантом знал. Знал с самого начала. Знал, что они встретились, знал, что они ушли вместе, знал, что произошло потом — в спальне, в темноте, — и классифицировал это как «контакт». Кто-то сидел в том баре и наблюдал за ними — возможно, тот же человек, который сейчас вёл эти записи. Кто-то следил за каждым их шагом, записывал каждую встречу, анализировал каждое взаимодействие. Эта мысль вызвала у Кейго не страх — страх был роскошью, которую он не мог себе позволить, — а холодную, ледяную ярость, которая начала подниматься откуда-то из глубины живота и заполнять всё тело. Кто-то следил за ним, вёл досье, вторгался в его жизнь, как паразит, как вирус. Кто-то знал о нём больше, чем он сам. Кто-то знал о его одиночестве, его слабостях, его случайных связях — и использовал это. Кто-то — Фантом — был где-то рядом. Возможно, в участке, притворяясь коллегой. Возможно, в баре, притворяясь посетителем. Возможно, прямо сейчас он смотрел на Кейго и делал очередную запись в своём чёртовом блокноте. Кейго захлопнул блокнот с такой силой, что страницы хлопнули, как выстрел, и встал. Пора было ехать в участок. Дождь на улице усилился, превратившись в настоящий ливень. Кейго поднял воротник плаща и почти бегом направился к машине. Капли барабанили по крыше, когда он заводил двигатель, и дворники скребли по стеклу — вжух-вжух, вжух-вжух, — размазывая воду и оставляя грязные разводы. Он выехал на дорогу и направился в участок, думая о том, что ему нужно найти связь между Ивасаки и Фантомом. Прямую связь. Неопровержимую. Участок встретил его привычным шумом — телефонные звонки, треск раций, голоса коллег, — но Кейго уже не обращал на это внимания. Он прошёл через общий зал к своему столу, кивнул Ивасаки (тот, как всегда, пил кофе у окна и сделал вид, что не заметил его — или, может быть, действительно не заметил, погружённый в свои мысли), сел и включил компьютер. Стол Миямото, соседний, всё ещё пустовал — его вещи давно забрала Юки, вдова, но никто не решался занять это место, как будто оно было проклято. Кейго посмотрел на пустой стул, на котором Кендзи сидел ещё три недели назад, жуя зубочистку и жалуясь на жизнь, и на секунду прикрыл глаза. «Прости, Кендзи, — подумал он, и слова эти были такими же привычными, как молитва перед сном. — Я ещё не нашёл его. Но я найду. Я найду их всех — Фантома, человека в пальто, каждого, кто виновен в твоей смерти. Обещаю». Он открыл файлы, которые забрал со склада в промзоне, и начал систематически просматривать их, ища закономерности. Фантом упоминал какие-то даты, какие-то встречи, какие-то имена. Большинство из них Кейго уже проверил и отмёл. Но одна деталь всё ещё не давала ему покоя: в записях упоминался «крот» — «Объект К», Ивасаки, — и его связь с мафией. Если Ивасаки передавал информацию о графиках патрулирования, значит, он знал, кому передаёт. Знал посредника. Знал, возможно, самого Фантома. Кейго должен был найти эту связь. Он проверил банковские выписки Ивасаки — те, что получил нелегально через знакомого в финансовом отделе, которому был должен услугу. Три премии за последний год, все — вскоре после ограблений. Первая премия: 500 000 йен, выплачена через три дня после первого ограбления. Вторая: 500 000 йен, выплачена через три дня после второго ограбления. Третья: 500 000 йен, выплачена через три дня после третьего ограбления. Суммы небольшие, но регулярные — как зарплата. Как плата за услуги. Затем он проверил телефонные звонки сержанта за последние месяцы — и нашёл кое-что, от чего его сердце забилось быстрее. За день до каждого ограбления Ивасаки звонил на один и тот же номер. Всегда за день до. Всегда в одно и то же время — около десяти вечера, когда в участке почти никого не было. Всегда короткий разговор — не больше минуты. Номер был зарегистрирован на подставную фирму — «Северный Логистический Центр», — которая, в свою очередь, вела в промзону, на тот самый склад, где Кейго нашёл блокнот. Цепочка замыкалась: Ивасаки получал информацию о графиках патрулирования, звонил на склад, передавал её кому-то, кто потом координировал ограбления. Склад был перевалочным пунктом — местом, где информация превращалась в действие. Это была связь. Прямая. Не косвенная — прямая. Ивасаки звонил на склад перед каждым ограблением. Он передавал информацию. Он был кротом. Кейго откинулся на спинку стула и потёр глаза, которые горели от недосыпа и перенапряжения. Ему нужно было больше. Нужно было найти, кому именно звонил Ивасаки — кто был на том конце провода, кто отвечал на звонки, кто превращал информацию в ограбления. Потому что склад был просто точкой, перевалочным пунктом. Тот, кто отвечал на звонки, — вот кто был важен. Возможно, это был сам Фантом. Возможно, кто-то из его людей — тех, что сидели в чёрной машине с тонированными стёклами. В любом случае, это была ниточка, за которую можно было потянуть — и распутать весь клубок. Он продолжил копать. Часы текли незаметно — он не замечал их, погружённый в работу. Кофе в кружке остыл и покрылся маслянистой плёнкой. Коллеги уходили на обед и возвращались, а он всё сидел, склонившись над экраном. Ивасаки несколько раз проходил мимо его стола, и Кейго чувствовал на себе его взгляд — быстрый, скользящий, как будто сержант проверял, чем он занят. Кейго делал вид, что поглощён работой, не поднимая головы, но каждый раз, когда Ивасаки проходил мимо, его пальцы сжимались в кулаки под столом. Он представлял, как встанет и скажет: «Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что ты продал нас. Ты продал Миямото». Но он не говорил этого. Ещё не время. К вечеру он нашёл адрес. Тот самый номер, на который звонил Ивасаки, был привязан не только к складу в промзоне, но и к небольшому офисному зданию на окраине города. Согласно документам, здание сдавалось в аренду компании с ничего не значащим названием — ещё одна подставная фирма, ещё один слой маскировки. Но это здание было ближе к городу, ближе к участку. Возможно, там кто-то работал. Возможно, там можно было что-то найти — документы, записи, следы. Кейго записал адрес на листке бумаги и сунул его в карман плаща. Затем встал, потянулся, чувствуя, как хрустит спина после многочасового сидения, и вышел из участка, не сказав никому ни слова. Дождь на улице продолжался — монотонный, бесконечный, — и он поднял воротник плаща, шагая к машине. Бар встретил его привычным полумраком и запахом старого дерева. Сегодня здесь было почти пусто — только старик в поношенном пальто сидел у окна и смотрел на ноги прохожих, мелькающие над головой, да пара в углу тихо разговаривала о чём-то своём, склонившись друг к другу. Кейго сел за стойку, и Марко — бармен с уставшим лицом и морщинами вокруг глаз, которые говорили о долгих годах, проведённых в этом подвале, — молча налил ему виски. Без заказа. Без слов. Они знали друг друга уже год, и Марко знал, что Кейго пьёт, когда что-то гложет его. Кейго взял стакан, но не стал пить. Просто сидел и смотрел в янтарную жидкость, прокручивая в голове всё, что узнал за день. Ограбления. Тень. Ивасаки. Фантом. Человек в пальто. Все эти нити сплетались в тугой узел, и Кейго чувствовал, что он близок к тому, чтобы развязать его. Но ему не хватало одной детали — ключа, который свяжет всё воедино. Марко, вытиравший стаканы за стойкой — занятие, которое, казалось, было его вечной медитацией, — вдруг заговорил. Его голос был тихим, но в пустом баре он прозвучал отчётливо: — Тот парень, с которым ты был здесь пару недель назад... высокий, в тёмном пальто, со шрамами на лице... он заходил на днях. Кейго замер. Его пальцы, сжимавшие стакан, побелели, и он почувствовал, как стекло начинает нагреваться от его ладони. — Когда? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Дня три или четыре назад. Может, пять. Я не записываю. — Марко пожал плечами и отложил стакан, взялся за следующий. — Сидел в углу — вон там, в самом конце, где свет не достаёт. Заказал виски. Ни с кем не говорил. Просто сидел и смотрел на тебя. — На меня? — Кейго обернулся к бармену, и его голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Ты хочешь сказать, что он сидел здесь и следил за мной, пока я... — Пока ты пил и смотрел в стену, — закончил Марко. — Да. Он ничего не делал. Просто смотрел. А потом ушёл — тихо, как всегда. Я не стал тебе говорить тогда — не хотел лезть не в своё дело. Но сейчас, раз ты спрашиваешь... — Я не спрашивал, — перебил Кейго. — Нет, но ты хотел спросить. Я вижу это по твоему лицу. — Марко отложил стакан и опёрся ладонями о стойку, глядя на Кейго с выражением, которое можно было принять за сочувствие, если бы Марко вообще был способен на сочувствие. — Послушай, детектив, я не знаю, что между вами происходит, и знать не хочу. Но этот парень... он опасен. Я видел много людей за этой стойкой, и я знаю, как выглядят убийцы. У него этот взгляд. Ты понимаешь, о чём я? Кейго понимал. Он видел этот взгляд в переулке — холодный, оценивающий, лишённый эмоций. Взгляд человека, который убивал и будет убивать снова. — Понимаю, — сказал он и залпом выпил виски. Обожгло горло, но он не поморщился — он уже привык к этой боли. — Так вот, — продолжил Марко, понижая голос, — когда он сидел здесь и смотрел на тебя... это было похоже на охоту. Как кошка смотрит на мышь. Не знаю, что ты ему сделал, но будь осторожен. Такие люди не останавливаются. Кейго кивнул и положил на стойку несколько купюр — больше, чем стоило выпитое, но ему было плевать. Он вышел из бара и остановился под дождём, чувствуя, как холодные капли стекают по лицу. Значит, этот человек следил за ним. Не просто столкнулся случайно в переулке — он следил методично, систематически, возможно, уже несколько недель. Он знал, где Кейго бывает, когда выходит из участка, куда ходит, с кем говорит. Он мог убить его в любой момент — выстрелить в спину на выходе из бара, столкнуть под машину в переулке, задушить в подворотне, — но не убивал. Почему? Ответа не было. Или ответ был, но Кейго не хотел его искать. Потому что если он найдёт этот ответ, ему придётся признать то, что он отказывался признавать уже несколько недель: этот человек значил для него больше, чем просто подозреваемый. Больше, чем враг. Больше, чем случайная интрижка. И это пугало Кейго до чёртиков. Он зашагал домой, подняв воротник плаща и засунув руки в карманы. Дождь барабанил по асфальту, по крышам, по его плечам. Город был серым и мокрым, и в этом городе где-то прятался человек, которого Кейго поклялся найти. Человек, который носил тёмное пальто и имел бирюзовые глаза. Человек, который был его врагом. И, возможно — только возможно, — кем-то ещё. Кейго отогнал эту мысль. Сейчас не время. В двадцати минутах езды от бара, в пустой квартире с голыми стенами и матрасом на полу, Тодороки Тойя стоял у окна и курил. Дождь барабанил по стеклу, стекал вниз извилистыми дорожками, и в этих дорожках отражался свет уличного фонаря — жёлтый, дрожащий, как пламя свечи на ветру. Даби смотрел на этот свет и думал. Мысли были холодными, как всегда — профессиональный анализ, ничего личного. Он не позволял себе ничего личного. Личное означало уязвимость. Уязвимость означала смерть. Вчерашняя встреча в переулке всё ещё прокручивалась в голове — не потому что он испытывал эмоции (он убеждал себя, что не испытывает), а потому что это была полезная информация, которую нужно было обработать. Встреча. Случайная? Возможно, нет — Кейго, кажется, намеренно завёл его в тот переулок, чтобы проверить, следят ли за ним. Ловушка? Возможно. Но если это была ловушка, она не сработала: коп снова не выстрелил, не попытался задержать, просто стоял и смотрел. Это подтверждало теорию Даби: детектив Таками был слаб. Не физически — физически он восстановился после драки и, вероятно, был в хорошей форме. Но морально. Он колебался. Он не мог заставить себя нажать на курок, когда смотрел в глаза врагу. И эта слабость была предсказуемой. Предсказуемую слабость можно использовать. Даби затянулся, выдохнул дым в холодный воздух, и сизый дымок растворился в сером свете утра. Он затушил сигарету о подоконник — ещё один чёрный след на облупившейся краске — и щелчком отправил окурок в переполненную пепельницу. Пора было идти к Ито. Он оделся — чистая водолазка с высоким горлом, скрывающая шрамы на шее, тёмные брюки, пальто, — проверил пистолет (разобрал, смазал, собрал, дослал патрон в патронник) и вышел из квартиры. Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. Город был серым и мокрым, как всегда. Даби шёл быстрым шагом, не глядя по сторонам, засунув руки в карманы пальто. Его каблуки стучали по асфальту, и этот звук эхом разносился по пустым переулкам. Он знал дорогу наизусть — автомастерская находилась в промзоне, в двадцати минутах ходьбы, — и мог бы пройти её с закрытыми глазами. Но сегодня он был особенно внимателен. Что-то изменилось в воздухе — какое-то напряжение, которое он чувствовал кожей. Возможно, это было предчувствие. Возможно, просто паранойя. Но Даби доверял своей паранойе — она не раз спасала ему жизнь. Автомастерская встретила его привычным запахом машинного масла, ржавчины и табачного дыма. Сегодня здесь было тихо — ни рабочих, ни клиентов, только чёрный автомобиль Ито, припаркованный у входа, блестел мокрым капотом. Даби толкнул боковую дверь и вошёл. Внутри было полутемно. Лампы горели только над столом, за которым сидел Ито, но сегодня он был не один. Рядом с ним, на стуле, который явно принесли специально для него (обычно здесь сидели на перевёрнутых ящиках), расположился человек, которого Даби не знал. Высокий, в дорогом тёмно-синем костюме, который сидел на нём как влитой — такие костюмы не покупают в магазине, их шьют на заказ. У него было холёное лицо с тонкими чертами — такие лица бывают у людей, которые никогда не работали руками и не проводили ночи в подворотнях. Холодные глаза, напоминавшие рыбьи — такие же безжизненные и такие же внимательные, — смотрели на Даби с оценивающим прищуром. Тонкие губы, которые он поджимал, когда молчал. Аккуратно подстриженные ногти, которые поблёскивали в свете лампы, когда он жестикулировал, — ухоженные руки человека, который привык, чтобы всё вокруг было идеальным. От него пахло дорогим одеколоном — чем-то древесным и пряным, — и этот запах смешивался с маслянистым воздухом мастерской, создавая странный, почти тошнотворный контраст. — Даби, — сказал Ито, указывая сигарой на свободный ящик. — Проходи, садись. Это господин Йоцубаши. Он работает непосредственно на Фантома. Даби сел, не сводя глаз с Йоцубаши. Тот рассматривал его в ответ — долгим, оценивающим взглядом, каким оценщик в ломбарде разглядывает сомнительный товар, пытаясь определить его настоящую цену. Даби знал этот взгляд. Он видел его сотни раз — у полицейских, у мафиози, у людей, которые привыкли иметь власть над другими. Этот взгляд говорил: «Я оцениваю тебя. Я решаю, насколько ты полезен. И я не впечатлён». — Итак, — сказал Йоцубаши, и его голос оказался таким же, как его внешность: гладким, хорошо поставленным, лишённым интонаций. Такой голос бывает у дикторов на радио или у политиков, которые привыкли говорить то, что от них хотят услышать. — Вы — тот самый человек, который следит за детективом Таками? Ито много рассказывал о вас. Говорит, вы профессионал. Говорит, вы один из лучших. — Я выполняю свою работу, — ответил Даби ровно. Никаких эмоций в голосе. Никакого желания понравиться. Только констатация факта. — Это хорошо. Потому что ваша работа становится всё более... критичной. — Йоцубаши достал из портфеля — дорогого, кожаного, с золотыми застёжками, — тонкую папку и положил её на стол. — Детектив Таками подобрался слишком близко. Он был в промзоне, он нашёл склад, он забрал документы, которые не должны были попасть в его руки. Среди этих документов были записи, способные привести его к Фантому. Более того — он, кажется, нашёл связь между Фантомом и нашим человеком в полиции. — Ивасаки, — уточнил Даби. — Именно. — Йоцубаши открыл папку, и Даби увидел фотографию Ивасаки — зернистую, сделанную скрытой камерой. Сержант выходил из участка, и его лицо было напряжённым. — Ивасаки — ценный актив. Он обеспечивал нас информацией о графиках патрулирования, о расследованиях, об информаторах. Но он становится проблемой. Если Таками разоблачит его, цепочка приведёт к нам. К вам. Ко мне. К Фантому. Мы не можем этого допустить. Ито, который до этого молча курил, пуская клубы дыма к потолку, подал голос: — Ты следишь за Таками уже неделю. Что ты можешь сказать о нём? Конкретно. Факты. Даби ответил не сразу. Он обдумывал каждое слово, потому что Ито и Йоцубаши были не теми людьми, которым можно было давать неточную информацию. Они были акулами, которые чуяли кровь в воде. Одно неверное слово — и они могли заподозрить его в нелояльности. — Он работает допоздна, часто до глубокой ночи, — начал Даби ровным, бесцветным голосом. — Его квартира на третьем этаже, окна выходят во внутренний двор. Свет гаснет не раньше двух-трёх часов ночи. Пьёт в одиночестве — обычно в баре «У Марко», в подвале на углу Четвёртой и Восточной. Заказывает виски, без льда, без содовой. Пьёт медленно, но много — иногда до пяти-шести стаканов за вечер. Не пьянеет, или, по крайней мере, не показывает этого. После смерти напарника стал пить больше. Йоцубаши делал пометки в маленьком блокноте, который достал из внутреннего кармана пиджака. Его ручка — дорогая, перьевая, с золотым пером — скользила по бумаге, оставляя аккуратные строчки. — Продолжайте, — сказал он, не поднимая глаз. — Он не общается ни с кем, кроме бармена, — продолжил Даби. — Бармен — Марко, итальянец или полукровка, работает там уже много лет. Похоже, он единственный, с кем Таками поддерживает хоть какой-то контакт. С коллегами в участке — минимум общения. К нему относятся с подозрением после того, как погиб его напарник, — кто-то считает, что он виноват, кто-то просто боится, что он принесёт несчастье. У него нет друзей, нет поддержки в участке. Он изолирован. — Слабости? — перебил Йоцубаши, поднимая глаза от блокнота. — Одиночество. Алкоголь. Он носит в кармане какую-то безделушку — машинально касается её каждый раз, когда нервничает. Я заметил это за несколько дней слежки — жест повторяется постоянно, иногда до десяти раз в день. Возможно, это что-то, связанное с погибшим напарником. Или что-то ещё. Я не знаю точно. Но это явно имеет для него значение. Йоцубаши переглянулся с Ито. Между ними промелькнуло что-то — быстрый, почти незаметный обмен взглядами, который Даби не мог расшифровать. — Сентиментальная привязанность к вещи, — сказал Йоцубаши задумчиво. — Это может быть полезно. Если у него есть что-то, что он ценит, этим можно манипулировать. Угрожать уничтожить эту вещь. Или использовать её, чтобы выманить его. — Я тоже так думаю, — ответил Даби, и это было правдой. Он действительно так думал. Он анализировал Кейго холодно и методично, и каждый вывод был основан на фактах. — Хорошо. — Йоцубаши закрыл блокнот и убрал его в карман. — Фантом будет рад узнать, что вы так тщательно выполняете свою работу. Но есть одна проблема, о которой мы должны поговорить. Детектив Таками приближается к точке невозврата. Он нашёл склад. Он нашёл документы. Он, вероятно, уже знает о существовании Фантома — возможно, не знает, кто это, но знает, что кто-то стоит за всем этим. Если он узнает слишком много — если он выйдет на Фантома или на кого-то из наших ключевых людей — его придётся устранить. Он сделал паузу, глядя на Даби, как будто ждал реакции. Реакции не было. Лицо Даби оставалось маской. — Физически устранить, — уточнил Йоцубаши, как будто это не было очевидно. — Вы понимаете, о чём я? — Понимаю, — ответил Даби. — Но не сейчас, — вмешался Ито, затягиваясь сигарой. Кончик сигары засветился оранжевым, и дым заклубился вокруг его лица. — Сейчас это привлечёт слишком много внимания. Смерть ещё одного детектива, да ещё так скоро после гибели Миямото, вызовет полномасштабное расследование. Отдел внутренних расследований уже копает под Таками — если он умрёт, они начнут копать под нами. Мы не можем этого допустить. Пусть пока живёт и копает. Но если он переступит черту — если попытается связаться с отделом внутренних расследований, или передать информацию кому-то ещё, или опубликовать что-то в прессе, — ты знаешь, что делать. Даби кивнул. Он знал. Устранить. Убить. Сделать так, чтобы тело никогда не нашли. Или, наоборот, сделать так, чтобы нашли — но так, чтобы это выглядело как несчастный случай или самоубийство. Всё зависело от обстоятельств. Он проделывал это раньше — и, вероятно, проделает снова. Ито затушил сигару о край ящика и встал, давая понять, что встреча окончена. Йоцубаши тоже поднялся, поправил пиджак и посмотрел на Даби долгим, изучающим взглядом. — Будьте осторожны, — сказал он. — Таками умён. И он отчаян. Отчаянные люди опасны — им нечего терять. Не дайте ему понять, что вы следите за ним. Если он вас заметит и начнёт действовать — вы знаете, что делать. Даби снова кивнул. Йоцубаши вышел из мастерской, и через минуту звук двигателя его машины растворился в шуме дождя. Ито тоже ушёл — в заднюю комнату, чтобы заняться какими-то бумагами, — и Даби остался один. Он вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, холодный и колючий, и он подставил лицо под струи, позволяя воде стекать по шрамам, по скулам, по подбородку. Достал сигарету, закурил, затянулся глубоко — дым обжёг горло, но он не поморщился, — и зашагал прочь от мастерской. Он думал о том, что этот коп — ходячий труп. Если он не остановится, его убьют. Не сегодня, так завтра — математика была простой и неумолимой. Не Ито, так Йоцубаши. Не Йоцубаши, так кто-то ещё — у Фантома было много людей, и все они были готовы выполнить приказ. Смерть Кейго Таками была лишь вопросом времени. Даби не испытывал ни сожаления, ни желания предупредить. Это не его проблема. Коп сам выбрал этот путь — сам решил копать, сам решил не выстрелить в переулке, сам подписал себе приговор. Даби просто делал свою работу: следил, докладывал, ждал приказа. Если приказ поступит — он выполнит его. Без колебаний. Без эмоций. Как делал всегда. Но где-то глубоко — на уровне, который он никогда не исследовал, потому что боялся того, что там найдёт, — что-то сдвинулось. Какая-то мысль, которую он отогнал ещё до того, как она успела оформиться в слова. «Будет досадно, если его убьют. С ним было... занятно. Он был достойным противником. Он не сдавался, даже когда всё было против него. Он заставлял думать, заставлял двигаться. С ним было интереснее, чем со всеми остальными целями, вместе взятыми». Это не было заботой. Не было чувством. Не было слабостью. Это был сухой, профессиональный анализ: хороший противник — это ценный ресурс, который жалко терять. Вот и всё. Даби не позволял себе думать иначе. Он затушил сигарету о мокрую стену, щелчком отправил окурок в лужу и зашагал быстрее. Дождь усиливался, и он поднял воротник пальто, пряча лицо от холодных капель. На следующий день Кейго пришёл в участок раньше всех — солнце ещё не взошло, и фонари ещё горели, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые дрожащие круги. Ему не спалось — снова, — и он решил, что лучше провести время за работой, чем лежать в постели и смотреть в потолок, считая трещины. Он сел за свой стол, включил компьютер и погрузился в бумаги. Адрес, который он нашёл вчера, жёг ему карман — офисное здание на окраине города, связанное с тем же номером, на который звонил Ивасаки. Нужно было проверить его, но прежде — найти больше информации, чтобы не ехать вслепую, как в прошлый раз в промзону. В прошлый раз ему повезло — он нашёл склад и документы. В этот раз везения могло не хватить. Он открыл базу данных и запросил информацию о компании, которая арендовала здание. Система обрабатывала запрос несколько минут — старый компьютер гудел и скрипел, перемалывая гигабайты данных, — потом выдала результат: «Северный Логистический Центр», та самая подставная фирма, которая фигурировала в деле об ограблениях. Компания была зарегистрирована три года назад — примерно тогда же, когда начались ограбления, — и с тех пор не подавала налоговых деклараций. Её юридический адрес — тот самый склад в промзоне, который Кейго уже посетил. Но здание на окраине города, которое он нашёл вчера, тоже было записано на неё — согласно документам, оно использовалось как «вспомогательный офис». Вспомогательный офис, который никогда не использовался? Кейго не верил в такие совпадения. В этом городе совпадений не бывало — были только закономерности, которые ты пока не понял. Он пробил телефонные звонки с адреса этого офиса — их было мало, всего несколько за последние месяцы, — но один из них привлёк его внимание. Звонок был сделан в участок — точнее, на номер дежурной части — примерно за две недели до первого ограбления. Длился всего несколько секунд. Кейго проверил, кто принимал звонок: дежурный офицер Сато. Тот самый Сато, который вечно дремал на посту и чьё имя фигурировало в списке подозреваемых, который Кейго составил в начале расследования. Сато был связан с Ивасаки? Или он сам был частью сети? Кейго сделал пометку в блокноте — «Проверить Сато на связь с Ивасаки», — и продолжил копать. Часы текли незаметно. Солнце взошло и скрылось за облаками — серый день, неотличимый от серой ночи. В обед Кейго не пошёл — он купил сэндвич в автомате в коридоре и съел его, не отрываясь от экрана. Хлеб был чёрствым, начинка — безвкусной, но он не заметил этого. Он вообще мало что замечал, когда погружался в работу. Работа была единственным, что спасало его от мыслей о Миямото, о человеке в пальто, о той ночи, которая преследовала его, как тень. К вечеру у него набралось достаточно информации, чтобы понять: здание на окраине города было чем-то вроде перевалочного пункта. Там не работали постоянно — судя по счетам за электричество, которое было минимальным, — но туда приезжали люди. Возможно, для встреч. Возможно, для передачи документов. Возможно, для того, чтобы спрятаться от посторонних глаз. Если повезёт, там можно было найти что-то — какие-то следы, которые укажут на Фантома. Ночью Кейго спустился в архив участка. В подвале было темно и душно — лампы горели через одну, и их тусклый свет едва пробивался сквозь застоявшийся воздух, наполненный запахом пыли, старой бумаги и плесени. Он нашёл коробку с делами трёхлетней давности — теми, что вёл Ивасаки, — и начал перебирать их, чихая от пыли и протирая глаза. Большинство дел были рутинными: кражи, драки, мелкое хулиганство, семейные ссоры. Но одно привлекло его внимание, и он замер, держа папку в руках. Дело о контрабанде. Три года назад компания «Северный Логистический Центр» фигурировала в расследовании — её грузовики использовались для перевозки краденого. Ивасаки вёл это дело и закрыл его «за недостатком улик» через две недели после открытия. Слишком быстро. Слишком чисто. В папке не было никаких свидетельских показаний, никаких вещественных доказательств — только пустые страницы и формальное заключение. Как будто кто-то приказал Ивасаки замять дело, и он подчинился. Кейго сфотографировал страницы на телефон и вернул папку в коробку. Затем аккуратно поставил коробку на место — он не хотел, чтобы Ивасаки или кто-то ещё заметил, что здесь рылись. Теперь у него было почти всё, чтобы действовать. Он вернулся домой поздно ночью — мокрый, уставший, но полный той холодной, сосредоточенной решимости, которая появляется у него только тогда, когда он близок к разгадке. Разложил все материалы на кухонном столе: фотографии, распечатки, заметки, карту города с отмеченными точками (склад в промзоне обведён красным, офисное здание на окраине — синим, бар — зелёным, участок — чёрным). Офисное здание было следующей целью. Он поедет туда сегодня же — не было смысла ждать до утра. Ночью меньше шансов, что кто-то его увидит. Ночью меньше свидетелей. Он проверил пистолет — полная обойма, пятнадцать патронов, патрон в патроннике, — сунул его в кобуру под мышкой и накинул плащ. Плащ всё ещё был влажным, но это не имело значения. Он потушил свет и вышел из квартиры. Он не знал, что за ним следят. Что Даби где-то там, на крыше соседнего дома, стоял под дождём и смотрел на его освещённое окно, а теперь спускается по пожарной лестнице, чтобы сесть в машину и ехать следом. Что люди Фантома — те, что сидели в чёрном седане с тонированными стёклами, — уже получили сигнал и ждали, когда детектив Таками сделает следующий шаг. Даби стоял на крыше соседнего дома и смотрел на окно Кейго. Это была его точка — старая, с просевшей кровлей и ржавыми антеннами, которые скрипели под ветром, как несмазанные петли. Отсюда открывался хороший обзор на квартиру — кухню, где горел свет, и спальню, где было темно. Он стоял здесь уже больше часа, прислонившись плечом к холодной кирпичной трубе, и наблюдал. Дождь моросил по плечам, по волосам, по воротнику пальто, но он не замечал этого. Тело привыкло к дискомфорту — он мог стоять неподвижно часами, ожидая, наблюдая, анализируя. Это было частью работы. Кейго на кухне метался, как зверь в клетке. Он был взволнован — Даби видел это по тому, как он двигался: быстрее обычного, резче. Он раскладывал бумаги на столе, что-то писал, сверялся с картой. Потом взял пистолет — старый, тяжёлый, — проверил обойму, дослал патрон в патронник и сунул в кобуру. Затем коснулся кармана плаща — тот самый жест, машинальный, — проверяя, что что-то на месте. И направился к двери. Даби понял: он куда-то собирается. Возможно, по тому самому адресу, который он вычислил. Он быстро спустился с крыши по пожарной лестнице — ржавые перекладины дрожали под его весом, но он не обращал на это внимания, — и сел в машину. Старую, неприметную «Тойоту», которую держал в соседнем переулке специально для таких случаев — она не привлекала внимания, сливалась с потоком, и номера были поддельными. Когда Кейго выехал со стоянки, Даби последовал за ним, держась на расстоянии в три-четыре машины. Улицы были пустыми — час ночи, город спал, — и следить было легко. Нужно было только не подъезжать слишком близко, чтобы не попасть в зеркала заднего вида, и гасить фары на поворотах. Кейго ехал на окраину. Даби знал этот район — промзона, склады, заброшенные ангары, ни камер, ни патрульных. Идеальное место для того, чтобы спрятать что-то или кого-то. Или, возможно, для засады. Офисное здание оказалось небольшим — двухэтажным, с облупившейся краской на стенах и тёмными окнами, которые смотрели на улицу, как пустые глазницы. Вывески не было — только номер дома, наспех намалёванный белой краской на стене. Кейго припарковался у обочины, заглушил двигатель и вышел из машины. Даби остановился на другой стороне улицы, за углом старого склада, и заглушил свой двигатель тоже. Он потянулся к бардачку, достал бинокль — маленький, компактный, армейского образца, — и поднёс к глазам. Кейго осторожно подошёл к двери здания, оглядываясь по сторонам. Его рука лежала на кобуре, пальцы сжимали рукоять пистолета, готовые выхватить оружие в любой момент. Он дёрнул ручку — заперто. Обогнул здание, заглянул в окна первого этажа — темно, пусто, только какие-то коробки, сваленные в углу. Попытался найти чёрный ход — видимо, безуспешно, потому что через несколько минут вернулся к главному входу. И тут Даби заметил кое-что. У здания, чуть дальше по улице — метрах в пятидесяти, в тени старого тополя, — была припаркована ещё одна машина. Чёрный седан с тонированными стёклами, без номеров. Никаких опознавательных знаков, никаких деталей, которые могли бы привлечь внимание. Даби узнал её — он видел эту машину раньше, несколько дней назад, возле бара. Ту самую, что следила за ними в тот вечер, когда они с Кейго столкнулись в переулке. Это была машина людей Фантома — тех самых, что выполняли грязную работу: следили, запугивали, устраняли. Значит, они здесь. Значит, они знали, что Кейго придёт. Возможно, Ивасаки предупредил их — или кто-то ещё из кротов в участке. Возможно, это была ловушка, расставленная специально для того, чтобы заманить детектива в безлюдное место и разобраться с ним без свидетелей. Даби сидел в машине и смотрел. Его руки лежали на руле — расслабленные, неподвижные. Дыхание было ровным. Сердце билось в обычном ритме — ни ускорения, ни паузы. Он не нервничал. Он анализировал. Кейго не подозревал об опасности. Он всё ещё пытался найти вход — отошёл от двери, посмотрел на окна второго этажа (может быть, там есть открытое?), — и его фигура, освещённая единственным фонарём, была идеальной мишенью. Люди в чёрной машине могли бы застрелить его прямо сейчас — один выстрел, и всё. Но они не стреляли. Они ждали. Почему? Возможно, они хотели, чтобы Кейго вошёл внутрь — там, в темноте, с ним было бы легче разобраться, и шум не привлёк бы внимания. Или, возможно, они просто наблюдали, как и Даби, собирая информацию. Даби ничего не делал. Не сигналил, не выходил из машины, не пытался предупредить. Потому что это не его проблема. Потому что коп сам выбрал этот путь — сам решил копать, сам решил ехать сюда ночью, без подкрепления, без прикрытия. Сам подписал себе приговор. Если его убьют сейчас, это будет его собственная глупость — не Даби должен спасать его от последствий этой глупости. Но он не уезжал. Он сидел и смотрел, сжимая руль пальцами, и не мог заставить себя завести двигатель. Почему? Этот вопрос всплыл откуда-то из глубины — непрошеный, нежеланный. Почему он не уезжает? Его работа — следить, а не вмешиваться. Вмешательство означало бы нарушение приказа, а нарушение приказа означало бы смерть. Ито был ясен: «Не убивать — пока. Но если он переступит черту, ты знаешь, что делать». Ито не говорил «спасать его». Ито говорил «устранить». Если Даби сейчас выйдет из машины и попытается предупредить Кейго, люди Фантома увидят это. Они доложат Танаке, Танака — Фантому, Фантом — Ито. И тогда Даби станет предателем. А предателей в мафии наказывают смертью. Но он всё ещё не уезжал. Он смотрел, как Кейго обходит здание — в третий раз, методично проверяя каждую дверь, каждое окно, — и что-то внутри него сжималось. Не от страха — он не боялся за себя. И не от жалости — жалость была ему чужда. Это было что-то другое, что-то, чему он не мог дать название. Может быть, это был профессиональный интерес: он потратил неделю на слежку за этим копом, изучил его привычки, его слабости, его распорядок дня, и теперь вся эта работа пойдёт насмарку, если коп умрёт. Может быть, это было холодное любопытство: хотелось знать, чем кончится, — выживет ли этот упрямый детектив или всё-таки сломается под давлением системы. А может быть — и эту мысль Даби гнал от себя особенно яростно, — это было что-то, что он отказывался признавать. Что-то, что поселилось в нём после той ночи, когда они лежали в одной постели, и что росло с каждым днём, как сорняк сквозь асфальт. Кейго наконец сдался. Он ещё раз дёрнул ручку двери — безуспешно, — плюнул, развернулся и пошёл к машине. Его плечи были опущены — поза разочарования, поражения. Даби видел, как он садится за руль, как заводит двигатель, как выезжает на дорогу. Фары его машины скользнули по мокрому асфальту, осветив на секунду чёрный седан — но Кейго, кажется, не заметил его. Или сделал вид, что не заметил. Или просто был слишком поглощён своими мыслями, чтобы обращать внимание. Даби выдохнул — он сам не заметил, что задерживал дыхание. Воздух вышел из лёгких с тихим, почти беззвучным свистом. Люди в чёрной машине тоже завели двигатель — он услышал низкое, утробное урчание мотора, — и уехали в другую сторону, медленно, не привлекая внимания, как акулы, которые решили отложить охоту. Сегодня ничего не случилось. Кейго уехал живым. Но Даби знал: это ненадолго. Если коп продолжит копать — а он продолжит, Даби не сомневался в этом, — следующая встреча с людьми Фантома может стать для него последней. Даби завёл двигатель и поехал домой. Дорога была пустой — город спал, и только дождь, бесконечный дождь, сопровождал его, барабаня по крыше машины. Он вернулся в квартиру, когда уже начинало светать. Серый, безрадостный свет сочился сквозь немытые окна, окрашивая комнату в оттенки пепла. Он снял мокрое пальто, бросил его на пол, и оно упало с влажным шлепком. Прошёл в комнату, сел на матрас — пружины скрипнули под его весом, — и достал сигарету. Закурил, затянулся глубоко, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, и выдохнул в холодный воздух. Он анализировал ситуацию. Холодно, методично, как всегда. Это было его способом справляться с реальностью — раскладывать её на составные части, как оружие, которое нужно разобрать, почистить и собрать заново. Факт: Кейго Таками вплотную приблизился к Фантому. Сегодня он не попал внутрь здания — дверь была заперта, и он уехал ни с чем. Но он вернётся. Завтра, послезавтра, через неделю — это лишь вопрос времени. Он упрямый, этот коп. Он не останавливается, даже когда всё против него, даже когда он один, даже когда его собственные коллеги считают его виновным в смерти напарника. Факт: когда он вернётся, люди Фантома его убьют. Это не гипотеза — это факт, такой же неотвратимый, как восход солнца. Танака ясно дал понять: если Таками переступит черту, его устранят. И чёрная машина, которая ждала его сегодня у здания, была доказательством того, что приказ уже почти отдан. Факт: Даби ничего не сделал, чтобы предотвратить это. И не сделает в следующий раз. Потому что это не его проблема. Потому что коп сам выбрал свой путь — сам решил копать, сам решил не выстрелить в переулке. Сам подписал себе приговор. Факт: и всё же что-то внутри него сдвинулось. Что-то, чему он не мог дать название, что-то, что он отказывался анализировать. Оно было там, глубоко, запрятанное под слоями цинизма и самоконтроля, — маленькое, почти незаметное, но живучее, как сорняк. И оно заставляло его сидеть в этой машине и смотреть, как Кейго рискует жизнью, вместо того чтобы уехать. Даби затушил сигарету о край пепельницы — резко, с хрустом, — и лёг на матрас, закинув руки за голову. Дождь за окном стучал по карнизу — монотонно, бесконечно. Он закрыл глаза, но сон не приходил. Где-то далеко, в тёмной комнате, куда не проникал свет фонарей и где единственным источником освещения был экран компьютера, человек сидел перед монитором. Его лицо было скрыто в тени, но его пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром — бегали по клавиатуре, набирая очередной отчёт. На экране были открыты два окна: в одном — фотография Кейго Таками, снятая сегодня ночью у здания на окраине, во втором — фотография Даби, сделанная в тот же момент, когда он сидел в машине и наблюдал. «Объект А приблизился к точке 47. Был на объекте. Внутрь не проник (дверь заблокирована согласно протоколу), но получил подтверждение адреса. Вероятность повторного визита: 89%. Объект Б продолжает наблюдение. Сегодня находился на месте, когда Объекту А угрожала опасность. Вмешательства не зафиксировано, но Объект Б не покинул место наблюдения, что может свидетельствовать о...» Палец завис над клавиатурой, как будто человек, сидящий перед монитором, обдумывал следующее слово. «...о неполной лояльности. Рекомендация: при следующем контакте Объекта А с точкой 47 — ликвидировать Объект А. Объекта Б — проверить на лояльность через давление. Если лояльность не подтвердится — ликвидировать и его». Палец нажал на клавишу «Enter», и буквы на экране на секунду мигнули, прежде чем сохраниться в недрах базы данных. Человек откинулся на спинку стула и потянулся к чашке с остывшим чаем. Его лицо оставалось в тени, но его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка — улыбка человека, который видит всю картину целиком и знает, чем она закончится.