Обещание, данное в темноте

850 год, Стохесс, Восточный округ Город ещё цеплялся за остатки предрассветного сна, закутанный в промозглую вату тумана, что стелился по брусчатке, забираясь в подворотни и скрадывая очертания домов. Улицы были пустынны, если не считать единичных, сгорбленных фигур пекарей, раздувающих угли в печах, да сонных стражников, отсчитывающих последние минуты ночной смены. Обыденное, ничем не примечательное утро. Обманчиво мирное. Воздух казался густым и неподвижным, напитанным сыростью и обещанием скорого дождя, и в этой тягучей тишине особенно остро ощущалось приближение чего-то неотвратимого. Рина стояла у приоткрытой оконной створки снятой накануне каморки на втором этаже обшарпанного доходного дома в двух кварталах от центральной площади. Помещение было убогим — продавленная койка, колченогий стол, облупившаяся штукатурка на стенах, — но отсюда превосходно просматривался зев подземного тоннеля. Каменная пасть, которой предстояло поглотить сначала Армина, а следом и Энни Леонхарт. Она затянулась сигаретой, чувствуя, как терпкий дым царапает горло, и выпустила сизую струйку в щель между рассохшимися рамами. Внутреннее состояние не поддавалось привычному определению. Не тревога — та давно перегорела, превратившись в фоновый гул, с которым она научилась сосуществовать. Не страх — страх был роскошью, позволительной тем, кому есть что терять, а у неё за душой не осталось ничего, кроме собственной шкуры да нескольких имён, выжженных в памяти. Скорее, это напоминало затишье перед грозой — концентрированное, вязкое спокойствие, какое нисходит на человека, когда жребий уже брошен и остаётся лишь следовать намеченному курсу, не сворачивая. Депеши разосланы. Закклай получил лаконичную сводку без подробностей — сухую, как казённый формуляр, выдержанную в тех самых интонациях, которые он ожидал услышать. Ничего лишнего, ничего, что можно было бы обратить против Разведкорпуса. Достаточно, чтобы главнокомандующий остался доволен, недостаточно, чтобы навредить. Дамиану же ушла искусная фальсификация: западные ворота, усиленный конвой в полдень, минимум деталей, но максимум правдоподобия. К тому моменту, когда он сообразит, что его водят за нос, операция уже завершится — успехом или крахом. Если крахом... что ж, тогда Кенни ответит головой за её авантюру. Она сознательно пошла на этот риск, и мысль о том, что её ложь может стоить жизни единственному человеку, который называл её «своей», холодила внутренности сильнее любого страха перед титанами. Рина загасила окурок о жестяной наличник и машинально спрятала его в карман — рефлекс, въевшийся в плоть и кровь ещё в подземельях, где любой оставленный след мог стать смертным приговором. Накинула поверх УПМ просторный тёмный плащ, скрадывающий очертания фигуры, и выскользнула на лестницу, ступая бесшумно, как учили. Позицию следовало занять безотлагательно. Время работало против всех. Импровизированный командный пункт обосновался в остове заброшенной суконной мануфактуры в трёх сотнях метров от входа в тоннель. Здание дышало запустением: выбитые окна зияли пустыми глазницами, под ногами хрустело битое стекло вперемешку с голубиным помётом, а воздух был пропитан запахом прелой шерсти и многолетней пыли. Внутри царила сдержанная, почти ритуальная суета. Ханджи, склонившись над ворохом схем, разложенных на расшатанном столе, что-то неразборчиво бормотала, делая стремительные пометки огрызком грифеля. Её пальцы были перепачканы графитом, а в волосах застряла паутина — видимо, задела где-то в тёмном углу. Несколько офицеров, чьи имена Рина знала лишь по штабным сводкам, проверяли сигнальные ракеты и переговорные устройства, тихо перебрасываясь короткими, рублеными фразами. Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как предгрозовая духота. Основные ударные силы — Микаса, Эрен и отряд захвата — уже рассредоточились по назначенным точкам, растворившись в лабиринте улочек и переулков Стохесса. Их присутствие выдавали лишь редкие, едва уловимые тени, мелькавшие на периферии зрения. — Рина, — Ханджи вскинула голову, и в её голосе, обычно полном экзальтированного энтузиазма, прорезалась непривычная, почти металлическая жёсткость. Даже очки, казалось, блеснули иначе — холодно, сосредоточенно. — Твой сектор — восточный периметр. Задача: отслеживать любые попытки прорыва через верхние ярусы. В прямое столкновение не вступать без крайней нужды. Ты — глаза и уши, а не клинок. Не геройствуй. — Поняла. — И ещё, — исследовательница запнулась, и её кадык дёрнулся, выдавая внутреннее волнение. — Энни... она ходячая аномалия. Просчитать её до конца невозможно. Если учует подвох до срока — всё полетит в тартарары. Мы окажемся в ловушке, которую сами же и устроили. Будь предельно осторожна. Рина кивнула и покинула помещение, чувствуя, как тяжёлый взгляд Ханджи упирается ей в спину. Восток. Периметр. Наблюдение. Эта диспозиция её полностью устраивала. Не лезть в эпицентр мясорубки, не подставляться под удар, но оставаться на дистанции, достаточной для того, чтобы не упустить ни единой детали. Она была наблюдателем по должности и по призванию. Тем, кто видит всё. Армин выступил из проулка минута в минуту, словно сверялся с невидимым хронометром. Рина следила за ним, распластавшись на покатой черепичной кровле трёхэтажного дома и натянув капюшон до самых бровей. Черепица холодила живот даже сквозь плотную ткань плаща, а запах мокрого мха щекотал ноздри. Парень двигался нервозно, то и дело одёргивая манжеты и затравленно озираясь по сторонам. Со стороны — типичный кадет, угодивший в передрягу и не знающий, как из неё выпутаться. Но сквозь эту старательно наигранную неуклюжесть проступала несгибаемая внутренняя собранность, которую Рина распознала мгновенно. Армин доподлинно знал, на что идёт. И шёл с открытыми глазами, осознавая каждый свой шаг и его возможные последствия. Энни дожидалась его у казарм Военной полиции. Сидела на гранитных ступенях, подставив скуластое лицо бледным, едва пробивающимся сквозь облачную пелену лучам утреннего солнца. Светлые волосы, стянутые в тугой, безупречный пучок, холодная лазурь глаз, отрешённая мимика, не выражавшая ровным счётом ничего — и оттого говорившая слишком много. Она выглядела как человек, который давно перестал ждать от жизни чего-либо, кроме очередного разочарования, и научился принимать удары судьбы с каменным лицом. Рина поднесла к глазу зрительную трубу, ловя каждый жест, каждую микрогримасу, каждое едва уловимое движение лицевых мышц. — Армин. Что ты здесь делаешь? Голос Энни звучал плоско, без интонаций. Так говорят те, кто не ждёт ничего хорошего. — Энни, мне нужна твоя помощь. — Армин приблизился и замер в двух шагах, соблюдая ту самую дистанцию, которая отделяет доверие от подозрения. — Эрен... его хотят убить. Военная полиция. Мы должны вывезти его за стены. Сегодня. Энни не шелохнулась. Только взгляд стал острее, будто у хищника, учуявшего капкан за пологом листвы. Рина видела, как напряглись едва заметные мышцы у основания её шеи — единственный признак того, что внутри неё происходит какая-то работа. — Почему ты пришёл именно ко мне? — В голосе прорезалась едва уловимая нотка, которую можно было принять за любопытство, если не знать, что Энни Леонхарт нелюбопытна по определению. Армин выдержал паузу. Рина видела, как он сглотнул, прежде чем ответить. — Потому что я тебе доверяю. Ты сильная. И... я всегда это чувствовал. Ты добрая внутри . Энни медленно поднялась. Несколько томительных, растянувшихся в вечность секунд она изучала его — пристально, оценивающе, словно препарировала взглядом. Рина видела, как затвердели желваки на её скулах, как чуть заметно изменился наклон головы. Она подозревала. Или уже знала. И всё равно пошла. — Хорошо, — вымолвила она наконец, и это короткое слово прозвучало как приговор. — Идём. Подземный тоннель встретил Энни промозглой тишиной и запахом вековой сырости, въевшимся в камень настолько, что его, казалось, можно было черпать ладонями. Каменные своды, чадящие масляные плошки, отбрасывающие дрожащие, неверные тени на шершавые стены, монотонная капель где-то в глубине, разбивающаяся о невидимую водную гладь. Рина, переместившаяся к самому входу и затаившаяся за выступом стены, улавливала, как шаги Энни гулким эхом разносятся под землёй, дробясь и множась в лабиринте, словно за ней следовал целый отряд невидимых солдат. Армин остался снаружи, на свету. Его партия была отыграна. Теперь ход за другими. Внутри ждали. Микаса, сжимавшая эфес клинка до побелевших костяшек — Рина не видела этого, но знала наверняка, потому что успела изучить Аккерман за время, проведённое в штабе. Эрен — бледный, осунувшийся, но с лихорадочной, почти болезненной решимостью во взоре. Отряд захвата, затаившийся в нишах, обратившийся в слух и готовый в любой момент сорваться с места. И Жан Кирштейн в крытой брезентом повозке — почти неотличимый от Эрена на расстоянии, живая приманка, на которую должна была клюнуть добыча. Рина вжалась спиной в шершавый, холодный камень у восточной арки, обратившись в слух. Собственное дыхание казалось оглушительно громким. — Энни Леонхарт. Голос Микасы рассёк тишину, точно отточенное лезвие, не оставляя пространства для манёвра или недопонимания. В нём не было гнева — только ледяная, вымороженная констатация факта. — Ты арестована по обвинению в шпионаже и умышленном убийстве солдат Разведкорпуса. Пауза. Тягучая, густая, как болотная жижа, засасывающая всё живое. Рина задержала дыхание. — Я не понимаю, о чём вы, — ответила Энни. Ровно. Бесцветно. Так, словно речь шла о пустяковой формальности, а не о смертном приговоре. — Энни, просто иди с нами. — Голос Микасы стал тише, но оттого не менее опасным. — Мы не хотим никого убивать. Если откажешься… я без колебаний убью тебя. Рина услышала шарканье подошв по каменной крошке — Микаса и остальные двинулись вперёд, сжимая кольцо, отрезая пути к отступлению. А затем — резкий, судорожный вдох, треск разрываемой ткани и звон металла. Энни не собиралась ждать. Кровь. Кольцо с потайным шипом, о существовании которого не догадывался никто. Вспышка света, ослепившая на мгновение даже тех, кто находился снаружи. Земля содрогнулась. Рина ощутила подземный толчок прежде, чем услышала грохот, — глухой, утробный, идущий из самых недр. Каменная кладка у входа пошла змеистыми трещинами, известковая пыль взметнулась удушливым облаком, забивая ноздри и скрипя на зубах. Из чрева тоннеля донёсся низкий, утробный рык — не звериный и не человеческий, а нечто пограничное, противоестественное, от чего кровь стыла в жилах. Женская особь пробуждалась, разрывая оковы человеческой плоти. — Наружу! — выкрикнула Рина, отскакивая от осыпающегося проёма и увлекая за собой замешкавшегося солдата. Из тоннеля фейерверком вылетели первые фигуры — солдаты на УПМ, рассыпаясь веером, словно вспугнутые птицы. А следом, круша каменный свод, точно яичную скорлупу, вырвалась она. Женская особь. Исполинская. Величественная в своей чудовищности. Обнажённая кожа, лишённая покровов, короткие светлые пряди, обрамляющие лицо, пустые лазурные глаза, в которых не осталось ни крупицы человеческого — только бездна, отражающая небо. Она распрямилась во весь свой пятнадцатиметровый рост, заслоняя собой небосвод, и на мгновение показалось, что само солнце померкло. Город взорвался паникой. Рина активировала УПМ и взмыла на конёк ближайшей крыши, чувствуя, как механизм привычно отзывается на движение мышц. С высоты открывалась апокалиптическая панорама, достойная кисти безумного художника: Энни двигалась к центру города, сметая всё на своём пути без разбора и пощады. Экипажи переворачивались, словно игрушечные, подхваченные порывом ураганного ветра, витрины лопались стеклянным дождём, осыпая мостовую осколками, люди бежали врассыпную, захлёбываясь воплями, давя упавших, не разбирая дороги. Кто-то исчезал под массивными ступнями, расплющенный в кровавое месиво, кто-то оказывался погребён под обломками рушащихся фасадов, погребаемый заживо. Она не атаковала прицельно. Она просто шла. К воротам. К стене. К спасению, которое для неё означало гибель для остальных. Рина наблюдала, как Эрен — уже в обличье титана, с искажённым яростью лицом, — бросился наперерез, не раздумывая. Две колоссальные фигуры столкнулись на центральной площади, сотрясая брусчатку до основания, и ударная волна прокатилась по окрестным улицам, выбивая стёкла и опрокидывая всё, что не было закреплено. Эрен молотил яростно, бесхитростно, на одной адреналиновой злобе, вкладывая в каждый удар всю свою боль, весь гнев, всё отчаяние. Энни уклонялась с грацией, казавшейся почти глумливой, — она двигалась так, словно знала каждое его движение наперёд. Микаса и отряд захвата кружили вокруг, точно стая разъярённых шершней, защищающих гнездо, пытаясь поразить загривок — единственное уязвимое место. Тросы свистели, рассекая воздух с пронзительным звуком, лезвия вспыхивали в солнечных лучах, оставляя в воздухе светящиеся дуги. Но Энни была проворнее, быстрее, расчётливее. Она отмахивалась, будто от назойливых мошек, и продолжала неумолимо продвигаться к стене, не сбавляя темпа. Рина перемещалась по гребням крыш, держась на почтительном расстоянии. Ввязываться в бой было бы суицидальной бравадой, а она давно переросла возраст, когда хочется умирать красиво. Но и бездействовать, наблюдая за бойней со стороны, она не могла — не потому, что была благородной, а потому, что внутри что-то протестовало против такого исхода. Спрыгнув в узкий переулок, заваленный мусором и битым кирпичом, она наткнулась на женщину с ребёнком, вжавшихся в стену у опрокинутых баков. Женщина захлёбывалась рыданиями, её трясло крупной, неконтролируемой дрожью, а по лицу текли чёрные от пыли и туши дорожки. Мальчик лет пяти смотрел на титана расширенными, остекленевшими зрачками — не плакал, не кричал, а будто окаменел, впав в защитный ступор, из которого его могло вывести только чудо или смерть. — Бегите, — Рина схватила женщину за плечо, рывком разворачивая к себе. — Восточные ворота. Там безопасно. Не медлите. Не оглядывайтесь. Просто бегите. Женщина судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, подхватила ребёнка, прижав его к груди с отчаянной, животной силой, и, спотыкаясь, бросилась прочь, скрываясь в клубах пыли. Рина проводила их взглядом и снова взвилась на крышу. Она не могла спасти всех. Но хотя бы этих двоих — могла. И это что-то да значило. Или она убеждала себя в этом, чтобы не чувствовать себя совсем уж бесполезной. Энни почти достигла стены. Эрен висел у неё на плече, пытаясь вгрызться в загривок, но она сбросила его, словно докучливое насекомое, резким движением плеча. Титан Эрена рухнул на площадь, проломив мостовую и подняв тучу щебня, смешанного с пылью. Удар был такой силы, что в соседних домах повылетали остатки стёкол. Микаса с остатками отряда попытались атаковать с флангов, заходя с обеих сторон одновременно, но Энни отмахнулась — широким, сметающим движением, — и двое солдат рухнули вниз с перебитыми тросами, кувыркаясь в воздухе, словно сломанные куклы. Рина услышала их крики — короткие, оборвавшиеся на самой высокой ноте. Энни вонзила пальцы в каменную кладку и начала карабкаться вверх. Стремительно. Целеустремлённо. Она намеревалась скрыться, уйти за стену, раствориться в мире за пределами человеческого понимания. И тогда произошло то, чего никто не мог предвидеть. Энни преодолела уже половину подъёма, когда её настигла Микаса. Ювелирный, выверенный до миллиметра удар — и пальцы титана, цеплявшиеся за выступ, оказались отсечены, словно ветки садовым секатором. Энни утратила равновесие, попыталась ухватиться другой конечностью, но Микаса уже была там, на противоположной стороне. Ещё один росчерк лезвия, рассекающий воздух и плоть. Титан зашатался и начал заваливаться, теряя опору. Падая, Энни инстинктивно ударила по стене — не целенаправленно, просто пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, остановить неумолимое падение. Но удар пришёлся точно в то место, где каменная кладка уже была расшатана предыдущими попаданиями, ослаблена до критического предела. Фрагмент стены откололся. Сперва Рина не осознала, что именно видит. Только звук — низкий, вибрирующий, неестественный, проникающий куда-то под рёбра, в самую сердцевину существа, минуя разум. А затем... Из пролома проступило оно. Лицо, лишённое кожного покрова, с пустыми, бездонными глазницами и оскаленным в вечной, застывшей гримасе ртом. Колоссальный титан. Вмурованный в стену. Спящий. Или мёртвый. Или ожидающий своего часа, который, возможно, уже настал. Рина замерла. Воздух в лёгких обратился в ледяные кристаллы, царапающие изнутри. Вот что скрывали стены. Вот что оберегало человечество — или удерживало его в заточении, как скот в загоне. Не просто камень и известковый раствор, не творение человеческих рук. Титаны. Тысячи, десятки тысяч титанов, вмурованных в стены по всему периметру, опоясывающие последние очаги цивилизации. И теперь один из них был явлен миру, обнажён, вырван из каменного плена. По толпе прокатился ропот — ужас, смешанный с благоговейным оцепенением, парализующим волю. Солдаты замерли, позабыв о сражении, уставившись на стену с выражением священного ужаса на лицах. А потом из толпы вынырнул пастор Ник — Рина знала его, видела раньше — и бросился к Ханджи, крича, чтобы она немедленно закрыла пролом, чтобы на титана не попал солнечный свет. Ханджи, бледная как полотно, отдала приказ. Солдаты засуетились, натягивая брезент. Энни, воспользовавшись всеобщим замешательством, рванулась вверх, цепляясь за малейшие неровности. Но Микаса уже опомнилась. Она догнала её у самого гребня стены, там, где камень встречался с небом. Удар. Ещё удар, нанесённый с нечеловеческой точностью. Титан Энни рухнул вниз, на площадь, взметнув исполинское облако пыли и щебня, скрывшее на мгновение всё вокруг. Когда пылевая завеса рассеялась, оседая на мостовую серым саваном, Энни уже не пыталась бежать. Она лежала на боку, надсадно дыша, и её грудная клетка вздымалась с хриплым, механическим звуком. Вокруг неё начал формироваться кристалл — прозрачный, невероятно твёрдый, непробиваемый, растущий из ниоткуда. Она уходила в него, как в кокон, как в добровольную гробницу, выбранную самостоятельно. Последнее, что Рина различила прежде, чем кристалл сомкнулся окончательно, отрезав Энни от внешнего мира, — её лицо. Подлинное, человеческое, проступившее сквозь титанью плоть. И на нём не было ужаса. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. И нечто, смахивающее на избавление — горькое, выстраданное, долгожданное. Рина стояла на крыше, восстанавливая сбитое, рваное дыхание. УПМ повреждён — один из тросов едва держался, грозя оборваться в любой момент, — на предплечье алела глубокая царапина, оставленная обломком камня. Она даже не заметила, в какой момент её задело. Она смотрела на кристалл и размышляла о только что увиденном. Колоссальный титан в стене. Энни, предпочтившая заточение гибели. Или плену. Или допросам, которые неминуемо последовали бы. «Каждый сам избирает свою темницу, — промелькнуло в голове обрывочной, невесёлой мыслью. — Я избрала Дамиана и долг. Она избрала это. Разница лишь в форме решёток. И никто из нас не знает, можно ли из неё выйти». Город затихал, медленно приходя в себя после пережитого катаклизма, словно оглушённый зверь. Солдаты Разведкорпуса собирали раненых, оцепляли площадь, оттесняли зевак, которые уже начали стекаться к месту происшествия, движимые болезненным любопытством. Кристалл с Энни внутри остался лежать посреди развороченной мостовой — безмолвный свидетель того, что сегодня нечто бесповоротно изменилось. Нечто, чью природу и масштаб никто пока не мог постичь в полной мере. В штаб они вернулись глубокой ночью, когда луна уже стояла в зените. Рина спрыгнула с повозки, ощущая, как гудят икры от перенапряжения, а в висках пульсирует тупая, ноющая боль. Внутренний двор заливали факельные огни, отбрасывающие пляшущие, искажённые тени на стены. Сновали люди, раздавались отрывистые команды, слышался стон раненых и цокот копыт. Она не участвовала в основной схватке, но усталость была такой, будто билась наравне со всеми — моральное истощение давило сильнее физического. В коридоре, ведущем к жилым помещениям, её перехватила Ханджи. Взлохмаченная, с воспалённым, лихорадочным блеском в глазах, но при этом пугающе сосредоточенная, словно учёный, стоящий на пороге великого открытия и одновременно осознающий его разрушительный потенциал. — Ты видела? — спросила она без преамбул, вцепившись взглядом в лицо Рины. — В стене. Колоссальный титан. Ты видела? — Видела. — Это... это переворачивает всё, — Ханджи провела пятернёй по волосам, ещё больше взлохмачивая их, и нервно, отрывисто хохотнула. — Мы живём внутри титанов, с которыми боролись всю нашу жизнь. Всё это время. Стены — это титаны. Ты осознаёшь масштаб? Фундамент нашего мира — спящие чудовища. Рина молчала. Она осознавала. Слишком хорошо осознавала. Стены, призванные оборонять и защищать, сами являлись чудовищами, ждущими своего часа. Как и люди, которые ими управляли, прикрываясь благими намерениями. Как и она сама, притворявшаяся той, кем не являлась, носившая маску день за днём. — Эрвин уже в курсе? — поинтересовалась она, чтобы сменить тему. — В курсе. Распорядился, чтобы информация пока не выходила за пределы узкого круга. Слишком взрывоопасно. Люди не готовы. — Люди никогда не готовы, — эхом отозвалась Рина. Ханджи кивнула, не став возражать или продолжать дискуссию. — Ступай отдыхать. Завтрашний день будет нелёгким. Суд над Эреном. Закклай будет присутствовать лично. И ты тоже. Ему нужен твой отчёт. Твои слова могут решить всё. Рина не пошла отдыхать. Сон всё равно не пришёл бы — слишком взвинчены нервы, слишком много образов роилось в голове. Вместо этого она спустилась в подвал, где временно разместили кристалл с Энни. Спуск был долгим, ступени — стёртыми, воздух — спёртым и холодным. Охраны не выставили — только чадящая масляная лампа на стене да холодная, грубо отёсанная каменная кладка. Кристалл высился в центре пустого помещения, прозрачный, мерцающий в полумраке, словно гигантский драгоценный камень невиданной огранки. Внутри угадывались очертания человеческого силуэта, смазанные, искажённые преломлением света. Энни Леонхарт. Кадет. Душегуб. Женская особь. Загадка, унёсшая с собой ответы. Рина приблизилась, вглядываясь в мутную глубину, пока не упёрлась взглядом в собственное отражение, плывущее по поверхности кристалла. Лица Энни было не разобрать, лишь расплывчатый абрис, угадываемый скорее интуитивно. Но она и не искала лица. Она искала ответы на вопросы, которые боялась сформулировать даже мысленно. «Кто ты? — мысленно вопрошала она, глядя в холодную, безмолвную глубину. — Кто тебя послал? С какой целью? Чего ты добивалась на самом деле, когда согласилась на всё это? И был ли у тебя выбор, или тебя, как и меня, загнали в угол?» Рина простояла так долго, пока лампа не начала чадить сильнее, а тени не стали гуще. Затем развернулась и покинула подвал, не оглядываясь. Ответов не было. Пока. Но она чувствовала — они есть, замурованные в этой прозрачной гробнице вместе с той, кто предпочла вечный сон допросу. Наутро её вызвал Эрвин. Кабинет был всё тот же — спартанский, функциональный, без намёка на излишества или личные вещи. Командующий восседал за столом, просматривая бумаги с тем самым выражением лица, которое ничего не выражало и одновременно говорило слишком много. При появлении Рины он поднял взгляд — спокойный, цепкий, оценивающий. — Ты видела титана в стене. Это была констатация, не требующая подтверждения. Рина ожидала продолжения, не торопясь заполнять паузу. — Закклай будет на суде. Он пожелает выслушать твой рапорт. Лично. С глазу на глаз, если потребуется. Ри молча смотрела на него, лицо, как обычно, не выражало лишних эмоций, но внутри был пожар. Пожар мыслей, противоречий. Снова выбор. — Я не стану просить тебя лжесвидетельствовать, — продолжил Эрвин, и его голос стал на тон тише, интимнее, словно он делился сокровенным. — Но я прошу тебя тщательно взвешивать каждое слово. Информация о титанах в стенах способна обрушить всё. В самом буквальном смысле. Если население узнает, что их защита — это чудовища, начнётся хаос. Бунты. Анархия. Мы не готовы к такому сценарию. Никто не готов. — Вы хотите, чтобы я умолчала? — Я хочу, чтобы ты фильтровала сказанное, — поправил он. — Закклай — не враг, но и не союзник. Он политик до мозга костей. Он обратит любую информацию в инструмент собственной выгоды. Подумай, кому это навредит в конечном счёте. И чью смерть будет на твоей совести. Рина смотрела на него, не моргая, не зная, что ответить. Все её слова могли быть использованы против неё, она не могла так рисковать. Или всё же стоило бы попробовать? Эрвин кивнул, понимая, что не получит ответ, отпуская её движением руки. Суд состоялся в тот же день, в главном зале штаба Разведкорпуса, спешно переоборудованном для проведения заседания. Зал был переполнен до отказа, несмотря на то, что большая часть присутствующих не имела права голоса. Военная полиция в парадных мундирах, аристократические кланы, чьи представители явились поглазеть на редкое зрелище, члены Совета, советники, секретари, писцы. Закклай восседал в центре, на возвышении, массивный и неподвижный, точно изваяние, и его маленькие, глубоко посаженные глаза цепко ощупывали каждого входящего. Эрен стоял перед ним, скованный, под перекрёстным огнём десятков взглядов — оценивающих, осуждающих, любопытных, испуганных. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но спина оставалась прямой. Микаса и Армин держались в стороне, у стены, — напряжённые, бледные, сжавшиеся в ожидании приговора. Рина заняла место в тени, у дальней колонны. Её черёд ещё не настал. Обвинители разливались пространными, витиеватыми речами, полными риторических вопросов и пафосных восклицаний. Эрен — угроза общественной безопасности. Эрен — оружие, не поддающееся контролю. Эрен — монстр, который неминуемо выйдет из повиновения, и тогда человечество захлебнётся кровью. Разведкорпус не справляется с опекой, что доказала операция в Стохессе, повлёкшая многочисленные жертвы среди мирного населения. Военная полиция обязана взять его под свою юрисдикцию, изолировать и изучать в контролируемых условиях. Всё как обычно, люди и их мнения абсолютно не меняются. Стоя в стороне, Ри могла лишь закатывать глаза на их высказывания, понимая, что ещё пока не время вмешиваться. Затем слово взял Эрвин. Спокойно, аргументированно, оперируя не эмоциями, а цифрами и неоспоримыми фактами. Он говорил о том, что Эрен — ключ к победе над титанами, единственный известный человечеству рычаг, способный переломить ход войны. Что только Разведкорпус обладает опытом и ресурсами для его эффективного использования. Что передача Эрена Военной полиции будет равносильна уничтожению последней надежды. Эрен останется в Разведкорпусе под личную ответственность командующего Эрвина Смита. Закклай слушал безмолвно, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемой маской, не выдающей ни одобрения, ни сомнения. А затем он поднял длань, и зал утонул в звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием факелов. — Рина Чёрч, — произнёс он, и её имя прозвучало как удар колокола. — Правая рука главнокомандующего. Наблюдатель от штаба, уполномоченная моим личным приказом. Вы присутствовали на пятьдесят седьмой вылазке за стены и на операции в Стохессе. Вы видели Эрена Йегера в бою и в мирной обстановке. Что вы можете сообщить о нём? Рина выступила вперёд, чувствуя, как десятки взглядов скрещиваются на ней, словно клинки. Она ощущала их кожей — изучающие, подозрительные, враждебные, — но лицо сохраняло спокойствие. Пустое. Как личина, отполированная годами практики. — Эрен Йегер, — начала она ровным, бесстрастным тоном, — нестабилен. Эмоционален. Импульсивен. Он склонен к необдуманным поступкам и не всегда контролирует собственную силу в полной мере. Его гнев часто опережает его разум. По залу прокатился ропот — одобрительный со стороны обвинителей, встревоженный со стороны Разведкорпуса. Закклай едва заметно приподнял бровь, но не перебил. — Однако, — продолжила Рина, и её голос обрёл твёрдость, зазвучал иначе, — за всё время наблюдения он ни разу не причинил вреда людям умышленно. Все его действия, какими бы импульсивными они ни казались, были направлены исключительно против титанов. Он подчиняется приказам капитана Леви и командующего Эрвина, даже когда эти приказы противоречат его собственным желаниям. Он готов рисковать жизнью ради других, и он неоднократно доказывал это на поле боя. И он не чудовище. Пауза. Звенящая, наполненная ожиданием. — Он человек. Со всеми слабостями и добродетелями, которые этому сопутствуют. Со страхами, сомнениями, ошибками и неверными решениями. А как человек, он заслуживает шанса. Шанса доказать, что он — не оружие, не монстр, не угроза. Шанса быть тем, кем он сам выберет. Тишина в зале сделалась абсолютной, почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Закклай смотрел на неё долго, изучающе, словно пытался заглянуть под маску. Она выдержала его взгляд, не отведя глаз. Потом он перевёл взор на Эрена. — Хорошо, — изрёк он наконец, и это слово прозвучало как приговор, обжалованию не подлежащий. — Эрен Йегер остаётся в Разведкорпусе. Под ответственность командующего Эрвина Смита и капитана Леви. Решение окончательное. Заседание объявляется закрытым. По залу прокатилась волна — возмущение, облегчение, изумление. Кто-то вскочил с места, протестуя, кто-то выдохнул с облегчением. Рина не слушала. Она смотрела на Эрена. Он стоял, уронив голову, и плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от перенапряжения. Микаса опустила ладонь ему на плечо, молча, но красноречиво. Армин выдохнул — кажется, впервые за всё время заседания, — и его лицо на мгновение утратило мертвенную бледность. Ри вернулась на своё место у стены. В тень. Её роль была исполнена. Вечер опустился на штаб душным, вязким покрывалом, пропитанным запахом гари и сырости. Девушка сидела на покатой кровле главного корпуса, свесив ноги в пустоту и глядя на раскинувшийся внизу Трост. Отсюда, с высоты, город казался игрушечным — скопление тусклых, дрожащих огней, теряющихся в сгущающихся сумерках, беспомощных перед лицом надвигающейся ночи. Где-то там, за пределами видимости, за грядой стен, лежал Стохесс с его развороченной площадью и кристальной гробницей, хранящей чужую тайну. И стена с обнажённым ликом колосса, спящего вечным сном. Она чиркнула спичкой о шершавый камень, подкурила сигарету. Терпкий дым защекотал нёбо, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом, приносящим запахи гари, пыли и далёкого дождя. Мысли текли вяло, лениво, не желая выстраиваться в стройную цепочку, — сознание, перегруженное за день, отказывалось работать. Сзади послышались шаги — лёгкие, почти неслышные, крадущиеся. Она узнала их безошибочно, как узнают голос близкого человека в шумной толпе. Леви опустился рядом, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы ощущать его присутствие — молчаливое, тяжёлое, надёжное. Несколько минут оба молчали, глядя на догорающий закат. Горизонт истекал багрянцем, словно открытая рана, и этот цвет напоминал о сегодняшней крови. Молчание растянулось. Рина сделала очередную затяжку, выдохнула дым в темнеющее небо. — Воняет, — произнёс Леви ровно, не поворачивая головы, — Как в подземелье. Она покосилась на него. — Терпи. — Терплю. — Он чуть повёл плечом. — Ты сегодня не дрогнула. На суде. Стояла, как вкопанная, и гнула свою линию. Не ожидал. Рина выпустила новую струйку дыма. — Я же говорила. Я никогда не дрожу. — Говорила. — Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. Лицо капитана, как всегда, не выражало явных эмоций — застывшая маска, отполированная годами службы. Но в разрезе глаз, в самой их глубине, таилось что-то иное. Не привычная, вымороженная пустота. Нечто трепещущее, тщательно скрываемое. — Только я не о том. Дрожать и не дрожать — это одно. А стоять, когда на тебя смотрит весь зал, и говорить ровно то, что нужно, не сорваться, не дать слабину... это другое. Ты справилась. Рина выдержала его взгляд. — Ты меня хвалишь, капитан? — Констатирую факт, — повторил он с едва уловимой иронией. — Не путай. Она хмыкнула и снова затянулась. Леви отвернулся, снова уставившись на горизонт. — Я рад, что ты выбралась, — произнёс он после долгой паузы. Голос звучал глухо, без привычной резкости. — Оттуда. Тогда. Из Подземного города. Раньше не говорил. Сейчас говорю. Считай, что это... ну, не знаю. Факт, который я решил озвучить. Рина выдохнула дым, наблюдая, как он растворяется в сумерках. — Почему сейчас? Почему не тогда, когда я в этом нуждалась? Леви помолчал. Она видела, как напряглись желваки на его скулах, как пальцы, лежащие на колене, чуть сжались — верные признаки того, что он подбирает слова, а не рубит сплеча. — Тогда я был занят, — сказал он наконец. — Выживал. Потом — выполнял приказы. Потом — снова выживал. А потом ты появилась здесь, и я понял, что всё это время... не проверял. Не искал. Решил, что ты мертва, и успокоился. Легче так. Легче думать, что все мертвы, чем знать, что кто-то жив и ждёт. Он замолчал, и Рина видела, как что-то в его лице дрогнуло — на долю секунды, прежде чем он снова загнал это внутрь. — Это не ответ, — сказала она. — Другого нет. Я не умею красиво говорить, ты это и сама знаешь. А сейчас я делаю то, что должен был сделать шесть лет назад: говорю тебе, что рад. Что ты жива. Что стоишь здесь и воняешь дымом. Это... неплохо. Наверное. Рина усмехнулась — коротко, без веселья, одними уголками губ. — «Неплохо». Ты мастер комплиментов. — За комплиментами — к Ханджи. Или к Эрену. Он в этом деле спец. Она покачала головой, но в груди что-то ослабло — какой-то узел, который она даже не замечала, пока он не начал развязываться. — Я сделала это не ради тебя, — сказала она. — То, что на суде. Не ради тебя и не ради него. Просто... так было правильно. Или я так решила. Ещё не разобралась. — Знаю, — кивнул он. — Поэтому и говорю. Ты не ищешь одобрения. Не ждёшь похвалы. Делаешь — и всё. Это... ценно. Тишина снова окутала их, но теперь она была иного свойства — не напряжённая, не враждебная. Два человека, которые слишком долго несли свою ношу в одиночку, стиснув зубы и не прося помощи, и вдруг обнаружили, что могут просто сидеть рядом и молчать. И это молчание говорило громче любых исповедей. — Ты веришь, что он справится? — спросила Рина, не уточняя, кого имеет в виду. Эрена? Разведкорпус? Человечество? Леви ответил не сразу. Его взгляд был устремлён куда-то за горизонт, в сгущающуюся тьму. — Верю, что у него нет иного выбора, — произнёс он наконец. — Как и у всех нас. Выбора нет — есть только путь. И мы идём по нему, пока хватает сил. Глупо, да? — Глупо, — согласилась она. — Я не умею верить в абстракции. В «человечество», в «победу», в «светлое будущее». Это всё слова. Пустые. Я верю только в тех, кого вижу. Чью спину прикрываю. Остальное — шум. Она кивнула, принимая. Иногда отсутствие красивого ответа и было самым честным ответом, который только можно дать. Леви поднялся — плавным, текучим движением, без лишней суеты. Отряхнул брюки, хоть на них и не было пыли. — Завтра будет новый день, — сказал он. — Я чую — что-то надвигается. Не знаю, что. Просто чувствую. Как в Подземном городе, когда за углом ждали с ножом. Воздух такой... густой. Понимаешь? Рина кивнула. Она понимала. Сама чувствовала то же самое. — Будет легче, если мы будем видеть друг друга, — добавил он, глядя куда-то в сторону. — Не в смысле... сама понимаешь. Просто держаться рядом. Прикрывать спину. Как раньше. — Как раньше, — повторила она. Он развернулся и направился к люку, ведущему внутрь здания. Рина не оборачивалась, но слышала каждый его шаг. — Леви. Он замер, но не повернулся. Только спина напряглась. — Я тоже рада, — сказала она, и слова дались ей с трудом, словно она выталкивала их из себя против воли. — Что ты выбрался. Тогда. И что стоишь здесь. И что не куришь, а то воняло бы ещё больше. Пауза. Короткая, но весомая, наполненная смыслом, который не требовалось проговаривать. Он хмыкнул — едва слышно, но Рина уловила. И, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Тц. Много болтаешь. И исчез в проёме, растворившись в темноте. Рина осталась одна на крыше, под безразличными звёздами. Затянулась последний раз, чувствуя, как дым обжигает горло, затушила окурок о подошву сапога и машинально спрятала в карман. Посмотрела на небо — бездонное, равнодушное ко всему, что копошится внизу. Она не знала, что ждёт впереди. Но впервые за долгое, невыносимо долгое время ей было интересно это выяснить. Поднялась, отряхнула китель от несуществующей пыли и спустилась вниз, в тепло и полумрак штаба. Конец первой части.