Между планом и сердцем

***

      Наступил пятый месяц. Скрывать беременность становилось всё сложнее. Живот, хоть и небольшой, уже явно выдавал себя под облегающей одеждой. Хёнджин перешёл на бесформенные свитера и широкие брюки, что в его стиле выглядело как дерзкий эксперимент, но не могло не привлекать внимания.       На годовщину их первой встречи Минхо устроил романтический ужин дома. Он сам приготовил его любимые блюда, зажег свечи, поставил музыку. Атмосфера была тёплой, но между ними висело невысказанное.       — Я хочу подарить тебе кое-что особенное, — сказал Минхо, отодвигая тарелку с десертом. Он достал небольшую бархатную шкатулку. — Это не просто украшение.       Внутри лежал изысканный кулон — тонкая золотая цепочка с подвеской в виде двух переплетённых ветвей, усыпанных крошечными бриллиантами.       — Дуб и ива, — пояснил Ли, наблюдая за его реакцией. — Сила и гибкость. Как мы. По крайней мере, я на это надеюсь.       Хёнджин взял кулон в дрожащие пальцы. Глаза наполнились слезами — от любви, стыда и невыносимой тяжести тайны.       — Он прекрасен, — прошептал он. — Спасибо.       — Надень, — мягко попросил Минхо.       Омега попытался застегнуть застёжку на шее, но пальцы не слушались. Старший молча встал, чтобы помочь. В этот момент его руки неизбежно коснулись кожи у основания шеи Хёнджина, скользнули ниже, к ключицам... и замерли. Он стоял сзади, и его взгляд упал на контур спины Хёнджина, на ту едва уловимую, но безошибочную линию изгиба, которую не скрывал даже свободный свитер.       Минхо не дёрнулся, не отпрянул. Он просто замолчал. Его дыхание на мгновение остановилось. Он закончил застёгивать цепочку, его пальцы были холодными.       — Готово, — сказал он тихо и вернулся на своё место.       Остаток ужина прошёл в тяжёлом, густом молчании. Минхо больше не задавал вопросов. Он просто смотрел на Хёнджина своим новым, пронзительным взглядом — взглядом человека, который уже что-то понял, но отчаянно не хочет в это верить.

***

      Через неделю неожиданно нагрянула мать Минхо, госпожа Ли. Женщина-альфа, чей проницательный ум и бескомпромиссность породили сына. Она приехала под предлогом передачи семейных документов, но её истинной целью, как всегда, был «инспекционный визит».       Она застала Хёнджина в домашнем халате, в полдень — он взял выходной, чувствуя себя неважно. Госпожа Ли сразу насторожилась.       — Ты выглядишь бледным, Хёнджин. Минхо плохо заботится о тебе?       — Всё в порядке, тётя, просто немного устал, — попытался отшутиться омега, нервно затягивая пояс халата.       За обедом её взгляд, острый как бритва, не отрывалась от него. Она заметила, как он избегает кофе, как аккуратно ест, как его рука инстинктивно ложится на живот, когда он откидывается на спинку стула после еды.       Перед уходом, когда Минхо вышел, чтобы вызвать ей машину, она подошла к Хёнджину вплотную.       — Я не знаю, что ты затеял, — сказала она тихо, но так, что мурашки побежали по спине. — Но я не дура. И мой сын, к сожалению для него, тоже не дурак. Он просто любит тебя слишком сильно, чтобы видеть очевидное. Кончай с этой игрой. То, что ты носишь — не болезнь и не лишний вес. И если это то, о чём я думаю, то скрывать это от мужа — самое подлое, что может сделать омега.       Хёнджин онемел от ужаса. Она знала. Она ВИДЕЛА.       — Я... я собираюсь сказать ему, — пробормотал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Сделай это. И сделай сегодня. Потому что если он узнает не от тебя, — её глаза стали ледяными, — ты потеряешь не только его уважение. Ты потеряешь его. Навсегда.       Она уехала, оставив после себя ледяной ужас. Хёнджин понимал, что она права. Время вышло.

***

      Вечером того дня Хёнджин решился. Он примет душ, приготовит чай, дождётся, когда Минхо закончит работать в кабинете, и всё расскажет. Он репетировал речь в уме, пока вода смывала слёзы.       Минхо зашёл в спальню поздно. Он выглядел измотанным. Увидев мужа, уже в пижаме, сидящего на кровати, он остановился.       — Ещё не спишь?       — Я... мне нужно поговорить с тобой, Минхо.       Минхо медленно сел в кресло напротив, не подходя ближе. Его поза была закрытой.       — Говори.       В этот момент Хёнджин увидел в его руках знакомый конверт. Конверт от доктора Им. Конверт с результатами последних анализов, который он забыл в кармане куртки в прихожей.       Время остановилось. Хёнджин почувствовал, как кровь отливает от лица.       — Это... это моё, — слабо сказал он.       — Я знаю, — тихо ответил Минхо. Он не смотрел на конверт. Он смотрел прямо на младшего. Его лицо было уставшим, опустошённым. — Твоя мама позвонила мне днём. После визита моей матери. Она волновалась. Сказала, ты что-то скрываешь, выглядишь больным. Попросила проверить. Я нашёл это, когда искал твои старые рецепты от аллергии.       Он положил конверт на тумбочку, как что-то ядовитое.       — Я не открывал его, — продолжил Минхо. Его голос дрогнул. — Потому что... потому что я боюсь того, что там написано. Я боюсь, что ты серьёзно болен и не говоришь мне, чтобы меня не беспокоить. Или что... что там написано что-то ещё. И я не знаю, что хуже.       Хёнджин видел его боль. Настоящую, глубокую боль от незнания, от недоверия, от страха потерять его. Все его собственные страхи померкли перед этим зрелищем. Он встал, подошёл и опустился на колени перед креслом Минхо, беря его холодные руки в свои.       — Я не болен, — выдохнул он, и наконец-то в его голосе не было лжи, только раскаяние и страх. — Минхо... я беременен. Наш ребёнок. Уже двадцать недель.       Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Альфа не шевельнулся. Казалось, он даже не дышит. Он просто смотрел на него, и в его глазах бушевала буря — шок, неверие, боль, и где-то в самой глубине — крошечная искра чего-то другого.       — Двадцать... недель? — наконец произнёс он, и слово будто разрезало ему горло. — Пять месяцев? Ты... ты скрывал это от меня пять месяцев?       Не было крика. Не было гнева. Была только сокрушительная, обескураживающая тишина и эта ледяная, невыносимая боль в его глазах.       Хёнджин расплакался, прижимаясь лбом к их сплетённым рукам.       — Я боялся! Я боялся, что ты разочаруешься, что скажешь, что это не вовремя, что я всё испортил! Я так глупо... так эгоистично... прости, прости меня, пожалуйста...       Минхо медленно, будто против собственной воли, высвободил одну руку и поднял её. Он не обнял Хёнджина. Он просто положил ладонь ему на голову, и этот жест был одновременно и прощением, и приговором.       — Я... мне нужно побыть одному, — прошептал он, вставая. Его движения были механическими. — Я... я не могу сейчас. Прости.       И он вышел из спальни. Хёнджин услышал, как захлопнулась дверь гостевой комнаты, и затем — абсолютную, всепоглощающую тишину. Он остался сидеть на полу, обхватив себя руками, трясясь от рыданий. Он наконец сказал правду. И эта правда разорвала что-то между ними. Возможно, навсегда.