Тонкий лёд

Ночь снова опустилась на замок, тяжёлая и липкая, как смола. Чародейки ушли на покой — после разговора с Элион они не спали несколько суток. Даже Корнелия, с её каменной выдержкой, прилегла на диван в гостиной, не раздеваясь. Фобос чувствовал их усталость. Чувствовал, как ослабевает их магия, как тускнеют амулеты. Время работало на него. Торн пришёл заполночь, когда даже стража клевала носом у факелов. Он прошёл коридорами, как тень — бесшумно, привычно, оставляя за собой только холодный сквозняк. Дверь в комнату Фобоса была открыта. Он вошёл и замер. Фобос стоял у окна. Белые волосы струились по плечам, в руках он держал кристалл — тот самый, из мира теней, который теперь пульсировал ровным, сильным светом. Тень его на стене замерла, будто тоже слушала. — Повелитель, — Торн опустился на одно колено. — Вы звали. Фобос не обернулся. — Да, Торн. Звал. — Он помолчал, глядя на луну, прячущуюся за рваными облаками. — Встань. Не надо преклоняться. В этой комнате коленопреклонения только пугают. Торн поднялся, но остался у двери. Он знал своё место. Всегда знал. — Дела идут по плану, — сказал Фобос, наконец поворачиваясь. — Сестра открылась мне. Не полностью, но достаточно. Чародейки напуганы и растеряны. Калеб уехал. Женихи разбежались. Воздух становится моим. — Я вижу, повелитель, — кивнул Торн. — Замок изменился. Люди чувствуют. — Они должны чувствовать, — Фобос подошёл к столу, поставил кристалл на подставку. — Страх — хороший слуга. Верный. Но с ним надо уметь обращаться. Слишком много страха — и они озлобятся. Слишком мало — не будут слушаться. Он сел в кресло, указал Торну на пуф напротив. Тот не решился сесть, остался стоять. — Я хочу знать, что происходит за пределами замка, — Фобос посмотрел на слугу в упор. — Лорды. Народ. Соседи. Говорят обо мне? Боятся? Ждут? — Боятся, — сказал Торн. — И ждут. Те, кто помнят ваше правление — со страхом. Те, кто не помнит — с любопытством. Лорды шепчутся. Арген снова собирает союзников, но теперь не против вас — против чародеек. Он говорит, что королева попала под дурное влияние. Фобос усмехнулся. — Иронично. Восемь лет назад он ненавидел меня. Сейчас — готов целовать руки, лишь бы избавиться от них. — Люди не меняются, повелитель, — Торн развёл руками. — Они просто переходят на сторону сильнейшего. — Ты прав, — Фобос кивнул. — Поэтому я хочу, чтобы ты сделал кое-что. Он взял лист бумаги, исписанный мелким, изящным почерком, и протянул Торну. — Здесь имена. Трое. Лорд Арген, его зять и старый граф Стоун. Те, с кем я буду говорить. Не сегодня, не завтра — но скоро. Подготовь их. Скажи, что я готов к переговорам. Что я не требую трона. Что я хочу лишь... спокойствия для сестры. Торн прочитал имена, сложил бумагу и спрятал за пазуху. — А чародейки? — спросил он. — Что с ними? — Ничего, — Фобос откинулся на спинку кресла. — Они не враги. Просто... препятствие. Их время уходит. Элион взрослеет. Скоро она поймёт, что я нужен ей больше, чем подружки с их страхами и предрассудками. — Вы верите в это, повелитель? — осторожно спросил Торн. Фобос посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я должен верить, Торн. Потому что если я не верю — то всё это зря. Темница. Артефакт. Твоё путешествие в мир теней. Всё зря. Он встал, подошёл к окну. Луна выглянула из-за туч, залив комнату серебряным светом. — Иди, — сказал он. — Делай, что я сказал. И помни — никому ни слова. Даже сестре. Особенно сестре. — Слушаюсь, повелитель. Торн поклонился и направился к выходу. — Торн, — окликнул Фобос уже у двери. — Ты веришь в меня? Старый солдат обернулся. В его глазах блеснуло что-то — не слеза, нет, скорее, отблеск старых вёрст. — Я верю в вас с тех пор, как вы спасли мою жизнь на Северных болотах, повелитель. И не перестану верить, даже если весь мир отвернётся. Фобос кивнул — и впервые за много лет в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на благодарность. — Ступай. Торн ушёл. Фобос остался у окна, глядя на луну и считая минуты до рассвета. — Ещё немного, — прошептал он. — Ещё немного, и всё встанет на свои места. Тень на стене согласно кивнула и потянулась к нему, обвивая плечи, как плащ. А в замке, в своих комнатах, спали чародейки. И снились им кошмары — старые, забытые, те, что начались когда-то с появления человека с белыми волосами и алыми глазами. Они не знали, что кошмары вернулись. Не знали, что спят в доме, где хозяин теперь другой. Элион тоже не спала. Она лежала в постели и думала о словах брата. «Я тот, кто любит тебя. Не как сестру. Как единственную». Она знала, что это неправильно. Что чародейки, Калеб, весь мир скажут — нельзя. Что это грех. Что это безумие. Но почему тогда внутри, там, где не могут достать чужие голоса, было тепло? Почему она не могла перестать думать о его руках, о его голосе, о том, как он смотрит на неё? — Что же ты делаешь со мной, Фобос? — прошептала она в темноту. — Что же ты делаешь. Ответа не было. Только ветер гулял по коридору, разнося запах тьмы и древней магии. Только тени танцевали на стенах. Только где-то глубоко, в мире теней, ждала своего часа старая сила, чтобы вернуться к тому, кто умел ждать лучше всех. Она проснулась среди ночи. Резко, как от толчка — сердце колотилось, дыхание сбилось, хотя сон был пустым, без сновидений. Тьма вокруг стояла непроглядная — даже луна спряталась за тучами, звёзды погасли. Элион лежала, глядя в потолок, и не могла понять, что её разбудило. Тишина? Или её отсутствие? Она вышла из комнаты осторожно, босиком, в лёгкой ночной рубашке, которая почти ничего не скрывала и не грела. Коридор был пуст. Стража спала у дальних дверей, слуги не показывались. Только тени бродили по стенам, длинные, живые, будто ждали чего-то. Она подошла к его комнате. Дверь перед ней открылась сама — без скрипа, без прикосновения, просто ушла в сторону, приглашая войти. Элион замерла. Внутри была тьма — такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. Ни огня, ни свечи, ни отблеска камина. Только чернота, в которой тонули стены, пол, потолок. Она испугалась. По-настоящему — тем древним, животным страхом, который не слушает доводов разума. Ей показалось, что она зашла в логово к зверю. Зашла за черту, которую переступать не следовало. В мир зла, от которого её спасали когда-то чародейки. — Фобос? — позвала она, и голос её дрогнул. Тишина. Ни звука. Ни дыхания. Только её сердце стучало где-то в горле, и тьма сгущалась вокруг, обволакивая, сжимая. — Что такое, сестрёнка? — его голос прозвучал прямо у уха, тёплый, низкий, с той ленивой усмешкой, от которой у неё подкашивались колени. — Не спится? Элион вздрогнула так сильно, что чуть не упала. Она не слышала, как он подошёл. Не чувствовала его дыхания за секунду до. Он был тьмой — и вышел из неё, как её порождение. — У тебя так темно... — прошептала она, сглатывая. — Темно и страшно. Она не видела его лица, только угадывала очертания. Но она почувствовала его руку на своей талии — горячую, уверенную, собственническую. Она сжала пальцы, притягивая ближе, и Элион не сопротивлялась. Её тело само подалось вперёд, ища тепло, ища защиту, ища то, чего она боялась хотеть. Она прикрыла глаза. Тьма перестала иметь значение. В ней был он — её брат, её враг, её наваждение. И она вдруг поняла, что готова идти за ним куда угодно. Даже в эту черноту. Даже в бездну. — Не бойся, — шепнул он, и рука его скользнула выше, обнимая, прижимая к себе. — Твой свет в любой момент может осветить эту комнату. Ты сама можешь. Но она не хотела света. Она хотела его. Он прижал её спину к своей груди — крепко, как держат самое дорогое. Элион чувствовала биение его сердца, его дыхание на своей шее, его руки, которые обвивали её талию, сжимали, прижимали так, что она не могла пошевелиться. И не хотела. Она не слышала слов — только его голос. Тёплый, вкрадчивый, обещающий то, о чём она боялась даже думать. Он наклонился и поцеловал её кожу — сначала плечо, потом шею, потом то место за ухом, от которого всё тело пробивала дрожь. Его поцелуи обжигали. Оставляли следы, которые она не могла видеть, но чувствовала всем существом. Клеймо. Доказательство его победы. Ниже. Ещё ниже. Ночнушка скользнула по телу — шёлк, прохладный и гладкий, упал на пол, оставляя её обнажённой перед ним. Перед тьмой. Перед тем, кого она должна была ненавидеть. Она не дрожала от холода. Она горела. Его руки — крепкие, сильные, уверенные — обнимали, сжимали, прижимали к себе. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Но брал так, что она не хотела сопротивляться. Не могла. Всё было как в тумане. Как во сне. Элион закрыла глаза и позволила себе поверить, что это неправда. Что она спит. Что сейчас проснётся и ничего не было. Ни его рук, ни его губ, ни того, что росло между ними, ломая все запреты. «Мне снится, — думала она, когда он подхватил её на руки и понёс к кровати. — Мне снится, что он так сильно рядом. Что он... что мы...» Она не могла даже мысленно закончить фразу. Не могла поверить в то, что происходило. Не могла даже мечтать о таком. Он навис над ней — белые волосы падали на лицо, глаза горели алым, но не пугали. Они манили. Как огонь манит мотылька, который знает, что сгорит, но не может удержаться. Он целовал её шею — долго, медленно, заставляя выгибаться и стонать. Ключицы — там кожа была особенно нежной, и каждый поцелуй отдавался дрожью во всём теле. Грудь — и она вцепилась в его плечи, царапая спину, боясь отпустить. Живот — и она замерла, чувствуя, как его губы спускаются всё ниже, оставляя огненный след. Ей было страшно. И в то же время желание — то самое, которое она старалась подавить в себе долгие годы, которое считала грязным, неправильным, запретным — разгоралось всё сильнее, заглушая голос разума. — Хорошая девочка, — прошептал он ей на ухо, и по телу пробежали мурашки — не от холода, от его голоса. От того, как он произнёс эти слова. С гордостью. С нежностью. С победой. Из глаз брызнули слёзы. Не от боли. Не от стыда. От слишком сильных эмоций, которые не помещались в груди, разрывали её на части, смешивая страх и желание, вину и восторг, запрет и свободу. Она смогла. Она поборола себя и была рядом. С ним. Вопреки всему. Когда он вошёл в неё — осторожно, мягко, будто боясь сломать, — она выдохнула, как выдыхают после долгого ныряния. Больно не было. Было чувство наполненности, цельности, которую она не знала раньше. Будто все эти годы она была только половиной — и наконец нашла недостающее. Он целовал её губы — жадно, требовательно, но нежно. Не давая опомниться, не давая думать. Только чувствовать. Теперь они стали одним целым не только на словах. Не только губами и мыслями. Они полностью соединились — телами, душами, той древней магией, что текла в их крови и не признавала запретов. Их удовольствие смешалось в приятный коктейль гормонов, взрывалось в голове фейерверком, разливалось по телу теплом, которое не могли дать ни камин, ни солнце. Элион не ощущала такого никогда. Она не знала, что тьма может быть сладкой. Что она может быть нежной. Что объятия человека, которого она боялась всю жизнь, могут быть самым безопасным местом на земле. Когда дыхание восстановилось, когда мир перестал вращаться и снова встал на место, он осторожно лёг рядом. Поцеловал в висок — легко, как в детстве, когда желал спокойной ночи. Прижал обмякшее тело к себе, укрывая одеялом, защищая от холода, от страха, от всего, что было снаружи. Элион лежала, прижимаясь к его груди, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, победно. — Фобос, — прошептала она в темноту. — Молчи, — ответил он, поглаживая её по волосам. — Не надо слов. Просто будь. Она закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но теперь — без боли. Только облегчение. Только принятие того, что она так долго отвергала. Утро пришло неожиданно — серое, но уже не такое тяжёлое, как прежде. Солнце пробивалось сквозь плотные шторы тонкими, робкими полосками, ложась на пол золотыми нитями. В комнате больше не было той непроглядной тьмы, что пугала Элион ночью. Теперь здесь стоял полумрак — мягкий, уютный, почти домашний. Элион прятала лицо в его грудь, чтобы не видеть солнца. Стыдливость — та, что приходит на рассвете, когда ночные иллюзии рассеиваются и остаётся только реальность. Она боялась смотреть ему в глаза. Боялась увидеть в них торжество. Или насмешку. Или, что хуже, холод. Но он не торжествовал. Он гладил её по волосам — медленно, ласково, как гладят испуганного зверька, который наконец позволил себя погладить. Его пальцы скользили по спутанным прядям, распутывая узелки, возвращая им мягкость. Он не говорил ни слова. Только дышал — ровно, спокойно, и от этого дыхания её сердце билось медленнее. Почувствовав его руку, она резко подняла голову. Взгляд — испуганный, растерянный, ещё полусонный — упал на его лицо. И она вдруг увидела его по-новому: не брата, не врага, не узника. Того, кто был с ней этой ночью. Того, кто держал её так, будто она — сокровище. — Как ты... — начала она и осеклась. Она посмотрела вокруг. Комната Фобоса — та самая, куда она входила с робостью и страхом, — теперь казалась другой. Исчезла пугающая тьма, исчезло ощущение логова. Остались только стены, кресло у камина, стол с чёрной книгой и кристаллом, и кровать, в которой они лежали вместе. Элион инстинктивно притянула одеяло выше, прикрывая грудь. Слишком поздно — он уже всё видел. Засосы на шее, на плечах, на том месте за ухом, от которого её до сих пор пробивала дрожь. Растрёпанные волосы, которые ещё час назад рассыпались по подушке, пока он целовал её. И красные следы от его пальцев на бёдрах — там, где он сжимал её, не давая вырваться. Да и хотела ли она? Она чувствовала себя обнажённой. Не физически — душой. И это было страшнее. Фобос смотрел на неё. Не отрываясь. В его глазах не было торжества победителя. Только тихая, спокойная уверенность и что-то ещё — нежность? Тоска? Она не умела читать его взгляд, как ни старалась. Он взял её руку — ту, что судорожно сжимала край одеяла, — и поднёс к губам. Поцеловал кончики пальцев — медленно, нежно, каждый отдельно. Как тогда, в темнице. Как вчера. Как будто ничего не изменилось. Как будто эта ночь была просто сном. Потом он осторожно уложил её обратно — на свою грудь, головой на плечо, прижимая к себе так, чтобы она слышала, как бьётся его сердце. — Не бойся, — сказал он тихо. — Ничего не изменилось. Я всё тот же. Ты всё та же. Просто... мы стали ближе. Элион не ответила. Она лежала, вдыхая его запах — дым, магия, что-то горькое и сладкое одновременно. Её пальцы сами собой легли ему на грудь, чувствуя биение сердца. — Что теперь будет? — прошептала она. — То, что ты захочешь, — ответил он. — Я не буду торопить события. Не буду говорить чародейкам. Не буду требовать от тебя решений. Просто... будем вместе. Как раньше. Как сейчас. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — А если я не хочу «как раньше»? Если я хочу... другого? Фобос усмехнулся — мягко, без привычной ядовитости. — Тогда будет по-другому. Я умею ждать, сестра. И умею подстраиваться. Он провёл рукой по её спине — успокаивающе, как когда-то в детстве, когда она боялась грозы. — Солнце встало, — сказал он. — День начинается. Тебе нужно идти. Чародейки скоро проснутся. Твои служанки удивятся, если не найдут тебя в постели. Элион кивнула. Нехотя отстранилась, села на край кровати, всё ещё прижимая одеяло к груди. Он протянул ей ночную рубашку — шёлк, холодный, но она надела его, не чувствуя холода. Всё внутри горело. Она встала. Пошатнулась — ноги не слушались. Он поддержал её за локоть. — Иди, — сказал он. — Я приду позже. К завтраку. Элион подошла к двери. Обернулась. — Фобос... — Да? — Это был не сон? Он покачал головой. — Нет, сестра. Это было реальнее всего, что было в моей жизни. Она вышла. Дверь закрылась за ней. Фобос остался один. Посмотрел на простыни — спутанные, хранящие запах её тела. На свои руки — помнящие её кожу. На тень на стене — та замерла, будто боялась нарушить тишину. — Теперь ты моя, — прошептал он. — По-настоящему. Не только кровью — всем. Он лёг на её место, прижался лицом к подушке, которая ещё хранила её тепло, и закрыл глаза. — Скоро начнётся новый день. И мы встретим его вместе. А коридорами замка Элион шла босиком, прижимая к груди кулачки, и старалась не плакать. От счастья. От стыда. От того, что не могла понять — правильно ли то, что случилось. И почему ей было всё равно на ответ. Она зашла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Спустилась на пол, обхватив колени. — Что же ты делаешь со мной, Фобос? — прошептала она. — Что же ты делаешь. И заплакала — тихо, беззвучно, пряча лицо в ладонях. Она надела платье с высоким воротом — тёмно-синее, почти чёрное, с длинными рукавами и кружевом, плотно облегающим шею. Служанка удивилась такому выбору, но промолчала. Элион смотрела в зеркало и видела не королеву. Она видела женщину с припухшими от слёз глазами, с растрёпанными ещё волосами, которые она кое-как уложила в сложную причёску, с бледным, слишком бледным лицом. Под воротом прятались следы его поцелуев. Она чувствовала их — жаром, пульсацией, памятью тела. Каждый засос напоминал ей о том, что случилось. Каждый отпечаток его пальцев на бёдрах горел, когда она двигалась. Она хотела снять платье и посмотреть — остались ли ещё следы? Или всё прошло, как кошмар? Но это не был кошмар. Это было реальнее всего, что с ней случалось. Она отправилась на завтрак, и каждый шаг давался с трудом. Сердце билось где-то в горле, ладони вспотели, в груди теснилось что-то огромное, невыносимое. Что она скажет? Как теперь будет себя вести? Как посмотрит на него при слугах, при чародейках, при этом дурацком утреннем свете? Раньше было страшно. Теперь стало ещё хуже. Потому что раньше она хотела его — но не понимала до конца. Загоняла желание глубоко внутрь, прятала за страхом, за чувством вины, за «нельзя». А теперь она хотела его и понимала. Полностью, без остатка. Понимала, что это не ошибка. Не наваждение. Не безумие. Она просто хотела быть с ним. И от этого желание становилось только сильнее. Завтрак проходил в малой столовой — той самой, где они ели в детстве. Чародейки были здесь: Вилл пила чай, Корнелия жевала круассан с таким видом, будто он был сделан из стекла, Ирма и Тарани перешёптывались, Хай Лин смотрела в окно. Фобос сидел на своём обычном месте — напротив Элион. Он был в серой рубашке, с распущенными волосами, и выглядел так, будто спал всю ночь. Или не спал вовсе. Элион села за стол. Слуги подали еду. Она взяла вилку, положила в рот кусочек омлета — и не почувствовала вкуса. Всё её существо было сосредоточено на нём. На его руках, которые лежали на столе. На его губах, которые помнили её кожу. На его ногах — она чувствовала их рядом, под столом, почти касаясь её. Сердце билось так сильно, что, казалось, все слышат. В лёгкие заползала его тьма — густая, сладкая, опьяняющая. Она не сопротивлялась. Она вдыхала её снова и снова — жадно, голодно, как человек, который слишком долго жил без воздуха. Чародейки что-то говорили. Элион не слышала. Она смотрела на брата — и не могла отвести взгляд. Он смотрел в ответ. Не скрываясь, не играя, не насмехаясь. Просто смотрел — и его взгляд говорил больше любых слов. — Элион? — Вилл коснулась её руки. — Ты с нами? — Да, — ответила она, моргнув. — Извините. Задумалась. — Ты бледная, — заметила Корнелия. — Опять не спала? — Плохо спала, — сказала она и почувствовала, как под столом его нога коснулась её. Легко, едва заметно — но этого хватило, чтобы внутри всё оборвалось и зажглось снова. Она не отдёрнула ногу. Не сделала вид, что не заметила. Просто продолжала сидеть, чувствуя его тепло через ткань платья, и мечтала, чтобы завтрак кончился. И чтобы он никогда не кончался. Фобос говорил с чародейками — о погоде, о саде, о чём-то неважном. Она не слушала. Она смотрела на его губы и вспоминала, как он целовал её шею. На его руки — и вспоминала, как они сжимали её бёдра. На его глаза — и тонула в них, как в тёплом море. — Элион, — снова позвала Корнелия. — Ты ничего не ешь. — Не хочется, — ответила она. — Ты заболеваешь, — обеспокоенно сказала Вилл. — Нет, — Элион покачала головой и наконец смогла улыбнуться — такой улыбкой, которую чародейки не видели, — Всё хорошо. Правда. Она посмотрела на Фобоса. Он чуть заметно кивнул — будто разрешал. Или благодарил. Или просто говорил: «Я здесь. Всё будет». Завтрак кончился. Чародейки разошлись по своим делам. Элион вышла в сад, села на скамью под старой яблоней и прикрыла глаза. Солнце грело лицо, ветер играл с волосами. Она услышала его шаги ещё до того, как он сел рядом. — Ты молодец, — сказал Фобос. — Держалась хорошо. — Я не держалась, — тихо ответила она. — Я просто... не знала, что делать. — Ничего и не надо делать, — он взял её за руку — открыто, не прячась. В саду никого не было. — Просто быть. Как есть. Элион повернулась к нему. — А если я не могу просто быть? Если мне нужно... говорить? Понимать? — Тогда говори, — он сжал её пальцы. — Я слушаю. Она смотрела на их переплетённые руки и не могла начать. Слишком много слов. Слишком мало воздуха. — Я боюсь, — сказала она наконец. — Не тебя. Не того, что случилось. А того, что будет. Что чародейки узнают. Что Калеб... что все... — Все узнают, — спокойно сказал Фобос. — Это вопрос времени. Ты королева. Твоя жизнь — не тайна. Но ты не обязана отчитываться. Не перед ними. — А перед кем? — Перед собой, — ответил он. — Только перед собой. Она кивнула. Сжала его руку. — Фобос? — Да. — Я хочу... — она замолчала, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты знал: это не потому, что ты заставил. Не потому, что я слабая. И не потому, что я не понимаю, что делаю. — Я знаю, — ответил он. — Я хочу тебя, — выдохнула она, и это слово — такое простое, такое страшное — упало между ними, как камень в воду. — Понимаешь? Хочу. Не как брата. Не как советника. Как... — Как мужчину, — закончил он. — Я знаю, сестра. Я чувствую это. И я хочу тебя так же. Она посмотрела ему в глаза — и увидела там не тьму, не огонь, не холод. Она увидела отражение своего желания. Своего страха. Своей любви. — Что с нами будет? — прошептала она. — Всё, что мы захотим, — ответил он. — Больше никто не решает за нас. Никогда. Он поднёс её руку к губам, поцеловал — и в этом поцелуе было обещание. Такое же жаркое, как ночь. Такое же нежное, как утро. Они сидели в саду, под старой яблоней, и солнце освещало их лица. Со стороны они могли показаться просто братом и сестрой, которые наконец помирились. Но те, кто смотрел внимательнее, увидели бы больше — как их пальцы переплетены, как их взгляды полны того, что нельзя назвать родственной любовью. Никто не смотрел. Только старый садовник, но он был почти слеп и не видел дальше своего носа. А может, видел — и молчал. Как молчат те, кто понимает слишком многое, чтобы лезть с советами.