Тонкий лёд

Приём. Лорды, послы, советники. Фобос стоял рядом с троном — чуть позади, как и положено советнику, но все знали, кто здесь настоящий правитель. Он говорил тихо, спокойно, но каждое его слово падало на каменный пол с тяжестью приговора. Решение о налогах для южных земель, которые пострадали от засухи. Фобос предложил оставить налоги прежними — казна не резиновая, а юг переживёт, не впервой. Элион вспыхнула. Она не думала — она чувствовала. Жалость к крестьянам, которые и так едва сводят концы с концами. Злость на брата за его холодную рассчётливость. Желание показать — всем, включая его самого, — что она ещё королева. Не марионетка. Не кукла. — Нет, — сказала она, и голос её прозвучал громко, на весь зал. — Налоги будут снижены. Люди не должны голодать из-за того, что природа отвернулась от них. Зал замер. Лорды переглянулись. Кто-то ахнул. Кто-то, наоборот, одобрительно закивал. Фобос стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни удивления. Только лёд. Только тишина перед бурей. — Как скажешь, сестра, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Ты королева. Тебе решать. Он поклонился — тем поклоном, который говорил всем: «Я подчиняюсь». Но Элион знала. Знала, что это только видимость. Приём закончился. Лорды разъехались. Советники разбрелись по своим углам. Чародейки ушли, не сказав ни слова — Вилл бросила на Элион тревожный взгляд, Корнелия сжала кулаки, но никто не вмешался. Они остались вдвоём в пустом тронном зале. Элион стояла у трона, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Фобос подошёл медленно — шаг, другой, третий. Его тень на стене выросла, заполнила собой всё пространство. Он не сказал ни слова. Просто взял её за скулы — резко, жёстко, сжал так, что она не могла отвести лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. В его глазах горел огонь — не тот алый, который она видела раньше, а другой, опасный, обещающий боль. — Я понимаю, что ты королева, — сказал он, и голос его был тихим, но каждый звук резал воздух, как лезвие. — Но при всех позорить меня не стоит. Не буди во мне истинное зло, сестра. Я и так соглашаюсь с твоими решениями. Элион смотрела на него невинными глазами — широко открытыми, полными слёз. Она не понимала. Боялась понимать, что начала тонуть в его руках. В его власти. Что он — не советчик и не брат. Он — господин. А она... кто она теперь? — Прости, — прошептала она, и голос её дрожал. — Но он требовал ответа сейчас. Я не могла молчать. — Ты привыкла действовать одна, это понятно, — он всё ещё не отпускал её, и его пальцы впивались в кожу, оставляя следы. — Тебе жаль горожан. Я понимаю. Но мы и так даём им всё, что можем. Мы не можем отдать им последнее. Казна не резиновая, Элион. И ты это знаешь. Он отпустил её. Резко, будто она была горячей. Отступил на шаг, давая воздух. Элион стояла, прижав руку к щеке, где горели следы его пальцев. Внутри всё сжималось — страх, вина, что-то ещё, что пульсировало в животе, мешая дышать. Она была напугана. Но не так, как раньше, когда боялась его в темнице. Теперь она боялась себя. Своей слабости. Своей готовности подчиниться. — Иди, — сказал он, отворачиваясь. — Тебе надо отдохнуть. — Фобос! — она не знала, что хочет сказать, но голос вырвался сам. — Но ведь ты командуешь, а не я... я перестала... я... Она замолчала. Откуда взялась эта сила? Эта смелость? Наверное, из жалости. Из той самой, которую он называл её слабостью. Она не хотела оставлять горожан в голоде и холоде. Не могла. — Что ты говоришь? — он повернулся к ней, и в его глазах снова зажёгся огонь. — Мы им даём зерно. Даём хорошую погоду — насколько можем. Их налоги остаются прежними. Только казна пустеет. Твоя казна, Элион. Он снова подошёл, взял её за подбородок — не так жёстко, как за скулы, но всё же заставляя смотреть на него. — Не стоит тебе так говорить со мной, — сказал он тихо, почти ласково, но в этой ласке была угроза. — Я тебе помогаю. Теперь ты можешь выдохнуть и стать свободной. А ты ругаешься и споришь со мной. Как мне такое понимать? Он отпустил её, отошёл к окну, встал спиной. Элион смотрела на его плечи, на его руки, сжатые в кулаки. Чувствовала, как внутри поднимается паника. — Может, мне ничего не делать? — продолжил он, не оборачиваясь. — Ты сама справляешься. Как тогда. Пять лет. Без меня. — Прости, — выдохнула она. — Я не хотела тебя обидеть. — Ты унизила меня, — он повернулся, и его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё горело. — Все знают, что я стал решать дела. Ты сама позволила. А сегодня оборвала меня одним словом. Показала всем, что я никто. Она опустила голову. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их. — Фобос, я не хотела... — Я знаю, — он вздохнул, подошёл, провёл рукой по её волосам — уже не жёстко, а почти нежно. — Знаю. Но в следующий раз, если тебе что-то не понравится, скажи мне наедине. Хорошо? Она кивнула. — Хорошо, — прошептала она. Он вытер её слёзы большим пальцем, как в детстве, когда она ушибала коленку. — Иди, — сказал он мягче. — Отдохни. Завтра поговорим о юге. Найдём решение, которое устроит всех. Она вышла. Коридоры пустые, холодные, длинные. Она шла, не видя стен, не слыша шагов. Только чувствовала, как горят следы его пальцев на щеке. В покоях она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. — Что же ты делаешь со мной, — прошептала она, обхватив колени. — Что же ты делаешь. Но внутри, где пульсировал страх, росло что-то ещё. Стыдное, горячее, запретное. Ей нравилась его сила. Его власть над ней. И это было страшнее любого его гнева. А в тронном зале Фобос стоял у окна, глядя на серое небо, и улыбался. — Маленькая, глупая сестра, — сказал он пустоте. — Ты ещё не поняла, что спорить со мной — себе дороже. Он посмотрел на свои пальцы — те, что держали её лицо. Прижал их к губам. — Но я научу тебя. Терпение и ласка. И немного строгости. Ты полюбишь это. Со временем. Тень на стене кивнула и рассмеялась — беззвучно, как и положено тени. А в королевстве, где брат правил от имени сестры, становилось всё мрачнее. Но никто не голодал. Никто не умирал. Элион не позволяла мучить людей.

***

Земля встретила их привычной суетой — шум машин, голоса людей, запах кофе и выхлопных газов. Никто не знал, кто они на самом деле. Никто не догадывался, что эти пять девушек, сидящих в небольшом кафе у окна, только что вернулись из мира, где тени становились длиннее, а воздух — тяжелее. Вилл сжимала чашку с остывшим кофе, глядя в одну точку на столе. Корнелия сидела, откинувшись на спинку стула, сцепив руки на груди. Ирма крутила в пальцах салфетку, разрывая её на мелкие кусочки. Тарани смотрела в окно, на прохожих, которые спешили по своим делам, не подозревая, что в параллельном мире умирает надежда. Хай Лин просто молчала, опустив глаза. — Он отослал нас, — тихо сказала Вилл, наконец нарушая тишину. — Как нашкодивших щенков. «Вам нужно отдохнуть», — передразнила она Фобоса. — «Земля поможет вам восстановить силы». Как будто мы не понимаем, зачем он это сделал. — Чтобы остаться с ней наедине, — жёстко сказала Корнелия. — Чтобы закончить то, что начал. — Не говори так, — поморщилась Ирма. — Это звучит... — Правильно, — перебила Корнелия. — Это звучит правильно. Ты видела её глаза? Она не борется. Она не сопротивляется. Она... тает. — Может быть, он действительно изменился? — неуверенно предположила Хай Лин. — Мы не видели его таким, как сейчас. Может быть, темница... — Темница не меняет людей, — отрезала Корнелия. — Она их ломает. Или закаляет. Фобос не сломался. Он стал хитрее. Тарани повернулась от окна. — Что мы можем сделать? Элион — королева. Она принимает решения сама. Если она хочет быть с ним... — Она не хочет, — сказала Вилл, но в голосе её не было уверенности. — Она запутана. Она боится. Он играет на её чувствах — на любви, на жалости, на страхе одиночества. — Он её брат, — напомнила Ирма. — Это... неправильно. То, что между ними происходит — неправильно. Мы должны её спасти. — От чего? — спросила Хай Лин. — От него? От неё самой? Ты можешь спасти человека, который не хочет, чтобы его спасали? Корнелия стукнула кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — Мы не можем просто сидеть и смотреть, как он её уничтожает. Как он уничтожает всё, ради чего мы сражались. — А что ты предлагаешь? — Вилл подняла на неё глаза. — Убить его? Элион нам этого не простит. Запереть? Она сама выпустила. — Поговорить с ней, — сказала Тарани. — По-настоящему. Не так, как в прошлый раз, когда она закрылась и не слышала. Попытаться достучаться. — Она не слышит, — покачала головой Вилл. — Я видела её на завтраке. Она смотрела на него так, будто он — единственный человек в комнате. Мы для неё — тени. Шум. — Тогда обратимся к нему, — Корнелия сжала кулаки. — Напомним, кто мы. Напомним, что мы не боимся. — Он знает, — тихо сказала Хай Лин. — И именно поэтому отослал нас. Ему нужна была передышка. Время, чтобы укрепить свою власть над ней. Ирма оторвала последний кусочек салфетки и отбросила его в сторону. — Я не хочу в это верить. Я не хочу верить, что Элион, наша Элион, та, что сражалась с ним, рисковала собой, победила — сейчас добровольно идёт в его сети. — Потому что она не видит сетей, — сказала Вилл. — Она видит брата. Который держит её за руку. Который говорит тихие слова. Который... Она замолчала. Не договорила. Все и так знали. — Что мы будем делать? — спросила Тарани. Тишина затянулась. Каждая думала о своём — о страхе, о беспомощности, о том, как мир, который они спасали, снова погружается во тьму. И на этот раз их королева шагает в неё добровольно. — Вернёмся, — сказала наконец Вилл. — Не сейчас. Завтра. Будем рядом. Будем смотреть. Будем ждать. — Чего? — спросила Корнелия. — Её слова, — ответила Вилл. — Что она больше не может. Что он перешёл черту. Что ей нужна помощь. — А если она не скажет? Если никогда не скажет? Вилл посмотрела в окно. На улице начинался дождь — мелкий, осенний, холодный. — Тогда мы потеряли её, — тихо сказала она. — Навсегда. Чародейки замолчали. Каждая смотрела на свою чашку, на свои руки, на дождь за окном. Каждая думала об Элион — о той, кого знала, любила, защищала. И о той, кого, возможно, уже не вернуть.

***

Она вошла осторожно, как тогда, в первую ночь — босиком, в одном халате, с опущенными глазами. Только теперь её вела не жалость и не страх. Теперь она знала, зачем идёт. И это знание пугало её больше, чем темница, чем его тьма, чем слова чародеек. — Я могу зайти? — спросила она тихо, остановившись на пороге. Фобос сидел в кресле у камина. Бокал красного вина в руке, чёрная книга на коленях, тень на стене — привычная, живая. Он не удивился. Он ждал. Он повернулся к ней, отложил вино и книгу, и похлопал себя по коленям — жест, который помнил с детства. Когда она была маленькой и боялась грозы. Когда он был просто братом, а не врагом. Когда мир не рухнул. Элион закрыла за собой дверь. Подошла. Села к нему на колени, прижимаясь к его груди, чувствуя тепло, которого боялась и искала одновременно. Её халат был тонким, почти невесомым — он чувствовал её тело через ткань, и она знала это. И не пряталась. — Братик, — прошептала она, не поднимая головы. — Зачем ты их прогнал? Он одной рукой обнял её за талию, прижимая ближе. Другой взял бокал, сделал глоток, не торопясь с ответом. — Я не прогонял, сестра, — сказал он, и голос его был мягким, почти ласковым. — Они могут прийти в любой момент. Они просто устали. Им нужен отдых. Да и на Земле у них учёба, семья, дела. Они не могут быть здесь вечно, у них своя жизнь. А у тебя — своя. Разве я не прав? Она вздохнула. Прикрыла глаза, чувствуя, как его пальцы гладят её по спине — медленно, успокаивающе. Как в детстве. Как тогда, когда она верила, что он самый лучший брат на свете. — Они хотят помочь, — прошептала она. — Тебе нужна помощь? — он наклонился, коснулся губами её макушки. — Хочешь избавиться от меня? Ты можешь. Только ты не станешь. Ты сидишь на моих коленях в одном халате. Разве так решают избавиться от врага? Она резко подняла голову. Её рука дёрнулась, задела его бокал — вино плеснулось на пол, красное, как кровь, как его глаза, как запретная любовь, которую она не могла больше отрицать. — Ты не враг, — сказала она, глядя ему в лицо. — Но ты делаешь всё по-своему. Ты меняешь моё королевство, Фобос. Я не прошу тебя уйти. Я прошу... не мучай людей. Я не хочу, чтобы они страдали из-за меня. Она отвела взгляд, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Пусть я не буду есть, но они должны получить зерно. Пожалуйста. Фобос поставил бокал на стол, свободной рукой взял её за подбородок, повернул к себе. Его глаза — серые, с алыми искрами — смотрели внимательно, изучающе. — Ты готова голодать ради них? — спросил он тихо. — Ради тех, кто никогда не узнает, что ты отдала последнее? — Да, — ответила она без колебаний. Он усмехнулся — не зло, а странно-грустно. — Вот за что я тебя люблю, сестра. За эту глупую, невыносимую доброту. Ты готова умереть за тех, кто даже не спросит твоего имени. Он притянул её ближе, обнял, уткнувшись лицом в её волосы. — Хорошо, — сказал он. — Зерно будет выделено. Я распоряжусь завтра утром. Она выдохнула — с облегчением, с благодарностью, с чем-то ещё, что не умела назвать. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари, — он покачал головой. — Это не подарок. Это — твоя победа. Сегодня ты настояла на своём. И я уступил. Она подняла голову, посмотрела в его глаза. — Ты злишься? — Нет, — он провёл пальцами по её щеке. — Я учусь. У тебя. Быть... лучше. Она не поверила до конца. Но ей хотелось верить. Так сильно, что она готова была закрыть глаза на всё — на его тьму, на его власть, на то, что королевство меняется не в ту сторону, которую она выбрала. — Я люблю тебя, Фобос, — сказала она тихо, и эти слова прозвучали как признание, как молитва, как последний шаг в пропасть. — Не только как брата. Я... я не знаю, как это назвать. Но я люблю. Он замер. Его рука на её спине остановилась. — Ты знаешь, что это неправильно? — спросил он, и в голосе его не было насмешки — только вопрос, настоящий, требующий ответа. — Знаю, — кивнула она. — Но ничего не могу с собой сделать. Он долго смотрел на неё. Потом поцеловал — в лоб, нежно, как тогда, когда она была ребёнком. И прижал к себе, давая понять, что разговор окончен. — Спи, сестра, — сказал он. — Утро вечера мудренее. Она не ушла. Она уснула у него на груди, в кресле у камина, под шорох теней и потрескивание углей. Фобос сидел, не двигаясь, и смотрел на огонь. — Ты не представляешь, — прошептал он, — как давно я ждал этих слов. Тень на стене танцевала — тихо, торжественно, как на похоронах или на свадьбе. Она ещё не знала, что именно празднует. Фобос знал. Он праздновал победу. Не над королевством, не над чародейками, не над лордами. Над ней. Над её сердцем. И это была самая сладкая победа в его жизни. Утро пришло серым, но мягким — без вчерашней тяжести, без давящей тьмы. Свет пробивался сквозь шторы робкими полосками, ложась на пол, на стены, на них — переплетённых, уставших, счастливых. Элион лежала на его груди, слушая, как бьётся сердце. Она не хотела уходить. Не хотела терять эти драгоценные минуты — тепла, близости, любви, которую боялась назвать своим именем. Его рука лежала на её спине, медленно поглаживая, успокаивая. Он не спал — она чувствовала это по дыханию, по тому, как его пальцы иногда замирали, будто он прислушивался к ней. — Доброе утро, — тихо сказал он, убирая волосы с её лица. Она не открыла глаза. Боялась, что он увидит в них слишком много. Слишком много того, что нельзя скрыть. — Ты не спишь, Элион, я знаю, — добавил он, и в голосе его была лёгкая усмешка. Она вздохнула, прижалась теснее. — Прошу тебя... разреши остаться с тобой. Хотя бы ещё немного. Он не ответил сразу. Провёл рукой по её щеке — медленно, нежно, будто она была из стекла. Потом по плечу, по руке, по талии, по бёдрам, сжимая ягодицы — уже не нежно, а требовательно, собственнически. — Хочешь, чтобы нас увидели открыто? — спросил он, и его голос стал ниже, опаснее. Он залез рукой под её халат — там, где тонкая ткань переставала скрывать что-либо. Она затаила дыхание, чувствуя, как его пальцы скользят по коже, оставляя огненные дорожки. — И так знают, — выдохнула она, сама не веря в свои слова. — Это только слухи, — он наклонился, укусил её за ушко — не больно, но чувствительно, от чего по телу пробежала дрожь, а из груди вырвался протяжный, стонущий вздох. — Неоткрытые, — добавил он, и звонко шлёпнул её по ягодицам. Элион простонала — не от боли, от неожиданности, от того, как её тело отозвалось на его прикосновение. Она покраснела, спрятала лицо у него в груди, чувствуя, как жар разливается по щекам, по шее, по всему телу. Он усмехнулся — тихо, довольно. — Одевайся, — сказал он, убирая руку. — На завтрак. Я не повторяю два раза. Она подняла голову, посмотрела на него — растрёпанная, заспанная, с припухшими губами и глазами, в которых читалось всё, что она не могла сказать. Он смотрел в ответ — спокойно, уверенно, как человек, который знает, что его слушаются. — Фобос... — начала она. — Не спорь, — перебил он, но без жёсткости. — Иди. Я приду позже. Она нехотя встала. Халат сполз с плеча, и она поправила его, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, жадный, горячий. Она не стала прятаться. Пусть смотрит. Пусть знает. У двери она обернулась. — Ты придёшь? — Сказал же — приду, — ответил он, откидываясь на подушки. — Не могу же я оставить тебя с чародейками одну. Ещё сбежишь. Она улыбнулась — робко, неуверенно, но улыбнулась. И вышла. Фобос остался один. Посмотрел на свои руки — те, что только что держали её, ласкали, сжимали. Прижал их к лицу, вдыхая её запах. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как я люблю тебя, сестра. Как безумно, как неправильно, как отчаянно. Тень на стене застыла, будто слушала. — И ты уже никогда не будешь без меня, — продолжил он. — Даже если захочешь. Даже если весь мир встанет между нами. Он встал, подошёл к окну. За ним был сад — серый, осенний, но живой. Где-то там, внизу, скоро придут чародейки. Будут пить чай, обсуждать его, бояться, ненавидеть. А он будет сидеть напротив сестры, смотреть на неё и знать, что ночью она вернётся. Снова. Всегда. — Завтрак, — сказал он своему отражению в стекле. — Семейный завтрак. Он усмехнулся и пошёл одеваться. Завтрак в малой столовой был серым, как небо за окном. Тяжёлые шторы раздвинули ровно настолько, чтобы впустить немного света, но даже этот скудный утренний луч казался чужим в комнате, где воздух пропитался тьмой и напряжением. Чародейки пришли, как и обещали. Но пришли не все вместе, как раньше, а по одной — каждая в свой день, чтобы наблюдать, чтобы не оставлять Элион одну, но и не создавать иллюзию, что они снова единое целое. Вчера была Корнелия — она просидела весь завтрак, не проронив ни слова, только сжимая вилку так, что та гнулась. Сегодня была очередь Вилл. Она сидела напротив Элион, положив руки на стол, и смотрела. Смотрела на Фобоса — как он режет хлеб, как подносит чашку к губам, как смотрит на сестру. Смотрела на Элион — как та опускает глаза, как поправляет воротник платья, как её пальцы дрожат, когда она берёт ложку. Фобос был спокоен. Он пил чай маленькими глотками, изредка бросая взгляды на Вилл — без вызова, без насмешки, скорее с ленивым любопытством. Его тень на стене замерла, будто тоже наблюдала. — А остальные? — осторожно спросила Элион, не поднимая глаз от тарелки. Голос её звучал тихо, почти виновато. — У них дела, — ответила Вилл, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Если ты хочешь, если надо — я позову. Она прищурилась, переводя взгляд на Фобоса. Не говорила ни слова — но всё её тело кричало: «Если он обижает тебя, если он делает хоть что-то не так — мы все бросим. Бросим всё, что у нас есть, и придём. И он пожалеет, что родился на свет». Фобос понял. Он усмехнулся — коротко, беззвучно, и спокойно поставил чашку на блюдце. — Не стоит, — сказал он, обращаясь к Элион, но глядя на Вилл. — Твои подруги заслужили отдых. Они слишком долго несли на себе тяжесть твоего королевства. — Мы не устали, — отрезала Вилл. — Я и не говорил, что вы устали, — ответил Фобос, и его голос стал мягче, вкрадчивее. — Я сказал, что заслужили. Разве это не так? Элион подняла глаза. Посмотрела на Вилл — на её напряжённые плечи, на сжатые губы, на руки, готовые в любой момент активировать амулет. Посмотрела на Фобоса — на его спокойное лицо, на тень, застывшую на стене, на его пальцы, лежащие рядом с её рукой. — Всё хорошо, — сказала она тихо. — Правда. — Хорошо? — Вилл наклонила голову. — Ты выглядишь уставшей, Элион. — Я плохо спала, — ответила Элион, и её щёки чуть покраснели. Фобос взял её руку — не скрываясь, открыто, при всех. Элион вздрогнула, но не отдёрнула. — Сестра волнуется за королевство, — сказал он, глядя на Вилл. — Это нормально. Но я слежу, чтобы она не переутомлялась. Вилл смотрела на их переплетённые пальцы. В её глазах читалось всё — отвращение, страх, бессилие. Она хотела сказать что-то резкое, обвиняющее, но увидела взгляд Элион — умоляющий, испуганный, просящий молчать. — Хорошо, — сказала Вилл, отводя глаза. — Если что-то понадобится — мы рядом. — Я знаю, — ответила Элион. Завтрак продолжился в тишине, которую не нарушал даже звон ложек. Вилл смотрела в окно, на серое небо, на голые деревья. Фобос пил чай, не отпуская руки сестры. Элион сидела, чувствуя тепло его пальцев, и пыталась не думать о том, что этот мир — её мир — рушится. И она сама помогает ему рушиться. Когда завтрак кончился, Вилл поднялась. — Я зайду вечером, — сказала она Элион. — Просто убедиться, что всё в порядке. — Конечно, — кивнула Элион. Вилл вышла. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла лицо руками и прошептала: — Что он с тобой сделал, подруга? Что он с тобой сделал? Она не получила ответа. Только тени шептали что-то вокруг, и воздух был тяжёлым, как перед грозой. А в столовой Фобос повернулся к Элион, взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты хорошо держалась, — сказал он. — Но в следующий раз не надо так нервничать. Она ничего не докажет. — Я боюсь, — прошептала Элион. — Чего? — он усмехнулся. — Что они узнают? Уже знают. Что осудят? Уже осуждают. Что попытаются нас разлучить? Пусть попробуют. Он поцеловал её в лоб — нежно, почти по-отечески — и отпустил. — Иди, сестра. Отдыхай. Вечером я приду к тебе. Она кивнула и вышла, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, жадный, любящий. А Фобос остался один, глядя на закрытую дверь, и улыбался. — Ещё одна, — сказал он тени. — Осталось трое. Тень закивала, танцуя на стене. — Скоро они сдадутся, — прошептал он. — Поймут, что бороться бесполезно. И уйдут. Он взял бокал с вином, поднял его к свету. — За нас, сестра. За нашу победу. И выпил до дна. Калеб ворвался в её комнату, как шторм — не постучав, не спросив, не дождавшись разрешения. Дверь ударилась о стену, и Элион вздрогнула, подпрыгнув на месте. Она сидела у окна, в простом домашнем платье, с книгой на коленях, которую не читала — просто держала, чтобы казаться занятой. Он был в дорожной пыли, с небритым лицом, с красными от бессонницы глазами. Он мчался несколько дней, не жалея коня, не жалея себя. Слухи достигли восточных земель — странные, пугающие, невероятные. О том, что Фобос правит от имени королевы. О том, что Элион стала тенью самой себя. О том, что воздух в замке сгустился, как перед бурей. Калеб не поверил сначала. Потом поверил — и рванул в столицу. Он схватил её за плечи — крепко, почти больно, заставляя посмотреть в глаза. — Что он сделал? — его голос был хриплым, срывался на крик. — Элион, что он сделал с тобой? Она прикрыла глаза. Покачала головой — не в силах ответить, не в силах даже смотреть на него. Что она скажет? Что не может дышать без брата? Что не может жить без его приказа, без его голоса, без того, как он смотрит на неё — требовательно, жадно, любяще? Что она скучает по его прикосновениям каждый раз, когда он убирает пальцы с её кожи? Что она ждёт вечера, когда сможет снова прижаться к его груди и забыть, кто она — королева или пленница? — Элион, прошу тебя, — он не поклонился, не назвал её «ваше высочество». Он говорил с ней как с равной. Как с подругой. Как с той, кого любил долгие годы и не хотел терять. — Скажи мне правду. По её щеке пробежала слеза. Потом ещё одна. Калеб обнял её — крепко, прижимая к себе, как в старые времена, когда они сражались бок о бок, когда он прикрывал её спину, когда верил, что сможет защитить от всего на свете. — Я не могу, — прошептала она в его плечо. — Не могу объяснить. — Он заставил тебя? — Калеб отстранился, заглядывая в лицо. — Угрожал? Шантажировал? — Нет, — она покачала головой, и слёзы текли быстрее. — Он ничего не делал. Он просто... он просто есть. И я... я не могу без него. Калеб замер. Его руки, всё ещё лежащие на её плечах, дрогнули. — Ты любишь его, — сказал он не вопросом — утверждением. — По-настоящему. Не как сестра. Она закрыла лицо ладонями, не в силах смотреть на его боль. — Прости, — прошептала она. — Прости, Калеб. Я не хотела. Я не выбирала. Это просто... случилось. Он отпустил её. Отступил на шаг. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. — Он твой брат, — тихо сказал он. — Это неправильно. Ты же знаешь, что это неправильно. — Знаю, — ответила она, и её голос дрожал. — Но ничего не могу с собой сделать. Калеб отвернулся к окну, провёл рукой по лицу. — Чародейки говорили мне. Я не верил. Думал, они преувеличивают. Думал, ты просто запутана, что он манипулирует тобой... — он замолчал, сжал подоконник так, что костяшки побелели. — А ты, оказывается, сама выбрала. — Не выбирала, — покачала она головой. — Но и не отказывалась. Он повернулся к ней. В его глазах была боль — старая, глубокая. Та, что не заживает. — Я люблю тебя, Элион. Все эти годы. Ты знаешь. — Знаю, — прошептала она. — И мне жаль. Но я... — Не надо, — он поднял руку, останавливая. — Не надо слов. Я понял. Он направился к двери. — Калеб, — окликнула она. Он остановился, не оборачиваясь. — Останься, — попросила она. — Хотя бы на время. Мне нужен друг. — Друг, — повторил он, и в голосе его была горечь. — Хорошо. Я останусь. Как друг. Он вышел. Дверь закрылась мягко — но этот тихий звук прозвучал как похоронный звон. Элион осталась одна. Она сидела, глядя на закрытую дверь, и слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно, как плачут взрослые, когда никто не видит. Она не знала, что в углу комнаты, в самой густой тени, кто-то был. Смотрел. Слушал. Запоминал. Тень Фобоса — часть его самого, живая, наблюдающая, верная — видела всё. Видела, как Калеб ворвался. Как обнимал. Как плакал. Как говорил о любви. И она уже спешила к хозяину, чтобы рассказать каждое слово. Элион плакала. Слёзы текли тихо, без рыданий, без всхлипов — только мокрые дорожки на щеках, только солёный вкус на губах. Она сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела в темнеющее небо. Калеб ушёл, оставив её одну с её мыслями. Но мысли не приносили облегчения. Она думала о том, что сказал Фобос тогда, в саду: «Тебе нравятся те, кто подчиняется тебе, опускают голову?» Она не ответила тогда. Не знала, что ответить. А теперь, в тишине своей комнаты, когда день угасал и тени становились длиннее, она поняла. Не тех, кто подчиняется. Не тех, кто опускает голову. Она хотела свободы. Но не той, о которой говорят поэты. Не свободы решать, выбирать, быть хозяйкой своей судьбы. Она хотела свободы от всего этого — от короны, от ответственности, от бесконечных «как правильно» и «что подумают». Хотела отдохнуть. Перестать думать. Править. Нести этот тяжкий груз, который когда-то сама взвалила на плечи. Она хотела, чтобы за неё решали. Чтобы думали за неё. Чтобы ей только сказали: «иди» — и она пошла бы. «Стой» — и остановилась. Не вести. Быть ведомой. Как в детстве, когда отец указывал путь. Как в темнице, когда Фобос сидел за решёткой, а она приходила к нему — и этот ритуал, эта предсказуемость, эта узкая тропа между «можно» и «нельзя» были её спасением. Тёмная и сырая темница стала её убежищем. Не клеткой — спасением. Там, внизу, под землёй, она могла быть просто сестрой, а не королевой. Могла плакать. Могла признаться в страхах. Могла чувствовать, не думая о последствиях. А теперь она оказалась по другую сторону темницы. Только это не были железные прутья. Не каменные стены. Не холодный пол. Это были чувства — липкие, сладкие, удушающие. Они опутывали её, как паутина, с каждым днём всё туже. Она не могла дышать без него. Не могла думать без него. Не могла жить. И это было страшнее любой темницы. Она провела рукой по стеклу, холодному, гладкому, и посмотрела на своё отражение. Бледное лицо, красные глаза, растрёпанные волосы. Королева. Хозяйка своей судьбы. Которая добровольно отдала бразды правления брату. Которая добровольно легла в его постель. Которая добровольно — какая ирония! — лишила себя свободы. — Что же ты делаешь, Элион? — прошептала она себе. — Что же ты делаешь. Ответа не было. Только тени шевелились по углам, только где-то далеко бились о скалы волны, только сердце стучало — ровно, устало, как у путника, который слишком долго шёл и наконец остановился. Не потому, что пришёл куда-то. А потому, что не может идти дальше. В дверь постучали. Тихо, осторожно. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. Вошла Вилл. Увидела Элион — на подоконнике, с мокрыми щеками, с пустым взглядом. Увидела Калеба — он стоял у окна, отвернувшись, сжав кулаки. Он не ушёл далеко. Вернулся. Не смог оставить её одну. Вилл остановилась на пороге. — Что случилось? — спросила она, хотя, кажется, знала ответ. Калеб повернулся. Его лицо было серым, глаза — красными. — Она любит его, — сказал он глухо. — По-настоящему. Не как брата. Элион вздрогнула, но не обернулась. Вилл молчала. Она не удивилась. Она знала — чувствовала, видела, боялась этого момента. — Элион, — тихо позвала она. — Посмотри на меня. Элион медленно повернула голову. Её глаза — опухшие, усталые — встретились с глазами подруги. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она. — Что я ошибаюсь? Что он меня загипнотизировал? Что это пройдёт? — Я хочу, чтобы ты сказала правду, — ответила Вилл, подходя ближе. — Себе. Мне. Ему. Элион посмотрела на Калеба — на его сжатые губы, на побелевшие костяшки, на боль, которую она причинила, даже не желая того. — Правда, — повторила она. — Хорошо. Она спустилась с подоконника, встала на ноги — босиком, в тонком платье, такая хрупкая, такая потерянная. — Правда в том, что я устала. Я устала быть королевой. Устала быть сильной. Устала выбирать. И когда он появился — не такой, как раньше, а другой, — я... я увидела в нём спасение. Не врага. Не брата. Спасение. — Он не спасение, — жёстко сказала Вилл. — Он — катастрофа. — Возможно, — кивнула Элион. — Но это моя катастрофа. И я не хочу от неё избавляться. Калеб шагнул к ней, взял за руки. — Элион, я люблю тебя. Я готов ждать. Готов бороться. Готов... — Не надо, — она покачала головой, освобождая руки. — Не надо бороться. Не надо ждать. Я не вернусь к тебе. Не потому, что ты плохой. А потому, что я... я уже не та, кого ты любил. Он закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первый раз на памяти Элион. — Прости, — прошептала она. Он кивнул, развернулся и вышел. Не попрощавшись. Не оглянувшись. Вилл осталась. — Ты уверена? — спросила она тихо. — Нет, — ответила Элион. — Но выбора нет. — Выбор всегда есть, — возразила Вилл. — Не для меня, — Элион покачала головой. — Не сейчас. Она подошла к окну, провела пальцем по стеклу. — Я люблю его, Вилл. Я понимаю, что это неправильно. Что это грех. Что это безумие. Но я ничего не могу с собой поделать. Он стал моим воздухом. Моей тьмой. Моей свободой. Вилл подошла сзади, положила руку ей на плечо. — Мы не оставим тебя, — сказала она. — Что бы ты ни решила. Кем бы ты ни стала. — Знаю, — Элион накрыла её руку своей. — Спасибо. Они стояли у окна, глядя на темнеющее небо, и молчали. Каждая думала о своём. Вилл — о том, как спасти подругу. Элион — о том, что спасать её уже не нужно. Она уже спасена. Утопленником, который тащит её на дно. И ей там нравится. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона — такие же, как глаза Фобоса, когда тьма в нём просыпалась. Элион стояла у окна в своей спальне, провожая последние лучи света. Вилл ушла. Элион попросила её не приходить, пока не позовёт. Сказала тихо, но твёрдо — тем голосом, который не терпит возражений. Вилл хотела спорить, но увидела глаза подруги — уставшие, пустые, решительные — и кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Но если что — кричи. Мы услышим. — Услышу, — ответила Элион, хотя знала, что кричать не будет. Даже если придётся. Теперь она стояла одна. Тени сгущались по углам, выползали из-под кровати, из-за штор, из трещин в стенах. Они были везде — живые, тягучие, словно ждали чего-то. Или кого-то. Элион не боялась теней. Она привыкла к ним. Как привыкают к темноте в комнате, где спишь каждую ночь. Как привыкают к присутствию того, кто стал частью тебя. Она ждала его. Знала, что придёт. Он всегда приходил — вечером, когда замок затихал, когда чародейки расходились по своим углам, когда даже слуги переставали бродить по коридорам. Он приходил тихо, без стука, без слов — просто появлялся из темноты, как будто всегда в ней был. Сегодня она ждала особенно сильно. После разговора с Калебом. После слёз. После того, как сказала Вилл, чтобы не приходила. Она хотела остаться с ним наедине. Всё, что происходило — происходило между ними. И никто больше не имел права туда входить. Замок затихал. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и багровые отблески погасли, уступая место глубокой синеве, которая постепенно превращалась в черноту. Элион не зажигала свечей. Ей нужна была темнота. В темноте она чувствовала себя... свободной? Нет. В темноте она чувствовала себя собой. Дверь открылась без звука. Она не обернулась — знала, кто это. Услышала его дыхание, почувствовала его присутствие — то, как воздух становится тяжелее, как тени сгущаются ещё больше, как внутри неё всё замирает и одновременно начинает биться быстрее. — Ты не спишь, — сказал он, и это был не вопрос. Она повернулась. Он стоял в дверях — белые волосы мерцали в полумраке, глаза горели алым, тень его на стене была больше, чем нужно, и тянулась к ней, словно хотела обнять. — Ждала тебя, — ответила она. Он усмехнулся — мягко, без насмешки. Шагнул в комнату, и дверь за ним закрылась сама. Тени сомкнулись, отрезая их от остального мира. — Я знаю, — сказал он. Он подошёл к ней, остановился в шаге. Протянул руку, провёл пальцами по её щеке, собирая остатки слёз. — Плакала? — спросил он, и в голосе его была нежность — такая странная, такая неправильная для него. — Немного, — она положила свою руку поверх его, прижалась щекой к ладони. — Калеб был. — Знаю, — повторил он. — Моя тень рассказала. Она не удивилась. Знала, что тени принадлежат ему. Знала, что они следят, слушают, докладывают. И не боялась. Потому что ей нечего было скрывать. Кроме одного — своей любви. А о ней он и так знал. — Ты злишься? — спросила она. — Нет, — он покачал головой. — На что злиться? Он пришёл. Увидел. Ушёл. Он больше не вернётся. — Откуда ты знаешь? — Потому что он видел твои глаза, — Фобос взял её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — В них нет места для него. Только для меня. Она не спорила. Потому что он был прав. Он наклонился и поцеловал её — нежно, медленно, будто пробуя на вкус. Она ответила — так же тихо, так же бережно, боясь спугнуть этот момент. Его руки скользнули по её спине, прижимая ближе, и она почувствовала, как тени обнимают их обоих — холодные, ласковые, живые. — Теперь этот замок, — прошептал он, отрываясь от её губ, — это королевство — принадлежат только нам. Она посмотрела в его глаза — алые, горящие, прекрасные. — Только нам, — повторила она. Он подхватил её на руки, и она обвила его шею, прижимаясь к груди. Он отнёс её на кровать — туда, где они уже были вместе, где она научилась не бояться тьмы, а любить её. Тени сгустились вокруг, закрывая их от мира — как занавес, как стена, как последний бастион, который никто не мог взять. В этой комнате, в этой постели, в этих объятиях было всё, что им было нужно. Власть, любовь, тьма, свет — всё смешалось в один сладкий, удушающий коктейль. Элион закрыла глаза и позволила себе утонуть. В нём. В его руках. В его поцелуях. В обещании, которое он не произносил, но которое чувствовалось в каждом его прикосновении: «Ты моя. Навсегда. И никто — слышишь, никто — не встанет между нами». Она верила. Или хотела верить. Или уже не важно. В замке, где тени стали хозяевами, а королева добровольно отдала себя во власть брата, ночь обещала быть долгой. И сладкой. И тёмной. Самой тёмной из всех, что были.