ari

Гарик закрывает глаза и позволяет метро себя проглотить. Он растворяется в вое вагона. Хочется, чтобы следующей станцией оказалась Арбатская или хотя бы Трубная. Поезд останавливается. Станция — Еритасардакан. *** — А может, останешься в Армении? Он чуть не сорвался тогда на жалкий монолог, тот бесконечной бегущей строкой прорезал дыру в его голове: «ну давай, прошу тебя, согласись, давай заедем в одну квартиру, может даже с видом на Арарат, я буду варить по утрам кофе и заполнять пустоту в наших душах болтовнёй, а ты будешь сонно бурчать и прятать улыбку, давай откроем здесь вместе клуб, у Эла с Вовой же сработало, почему мы не можем так же, я так долго, так долго подбирал к тебе ключ и наконец подобрал, а теперь ты уезжаешь, а я остаюсь, почему, почему, Идрак». — Гарик, это не моя страна. И не мой язык, — он отвечает и привычно выделяет «я» в последнем слове, и у Гарика в груди что-то ёкает и разливается теплом и болью, Гарику хочется трясти его за плечи, кричать, чтобы слюна летела прямо ему в лицо, чтобы замарала стёкла его очков. На следующий день Идрак уезжает — у каждого из них, блять, свой квест, и пора бы уже признать, что совместные миссии давно закончились и предвидятся максимум неловкие встречи пару раз (не порараз) в год. А Гарик спускается в ереванское метро и надеется, что никто не заговорит с ним по-армянски и что следующей станцией будет любая московская — хоть диаметр, хоть Кузьминки. И почему он так скучает городу, где для многих он был чужим, где в метро его шманали, где на улице на него косились, где на улицы никто не вышел, где никто даже не пикнул, когда забирали самое ценное — дважды, блять, забирали самое ценное. Приезжает Вова, много ходит по городу и удивляется самым обычным вещам. Гарик ловит в себе призрак обиды — то ли на Бухарова, то ли на Эла, а скорее на них обоих, — и вспоминает, как ждал тогда от них какого-то ответа. Решения. Может даже чуда. Позвоните, блять, кому-нибудь, напишите, по-мо-ги-те. Но на улицы никто не вышел, и у него забрали сначала Идрака, а потом и страну. А Вова и Эл продолжили жить, биг стендап, да, во все дни, кроме понедельника, поржём вместе, ребята, что у вас случилось? у меня — у меня всего лишь забрали свободу, и это Гарика тогда возмутило, но ведь и он продолжил жить, поэтому Гарик отмахивается от этого призрака и предлагает сфотографировать Вову с этой смешноооой скульптурой, ахахах, Вов, блин, она такая нелепая, для его телеграм-канала. Гарик звонит Саше и смотрит, как на треснутом экране планшета пикселятся её розовые волосы, как за минуту её лицо принимает десять разных выражений, Гарик смотрит и слушает, какие плохие, глупые и закостенелые (фига себе слово вспомнила!) её родители, какие большие налоги в Германии, как же сложно импровизировать на английском, как не хочется больше выступать на русском, Гарик слушает и думает, как скучает по своим родителям, по Саратову, по Москве, этот список можно продолжать и продолжать, но Саша заканчивает тираду и прощается, даже не спросив о делах Гарика (новости скорее плохие — а счёт какой, лёх?). Приезжает Коваль и ноет о своей жизни, приезжает Коля и жалуется на свою жизнь, Гарик опять ощущает себя просто зрителем чужой нихуя не смешной и даже не печальной (потому что сами, блять, виноваты) трагикомедии, и их голоса перекрывает идраковское «не мой язык» (с акцентом на «я») на бесконечном повторе в его голове. Андрей Шарапов скидывает варианты фирменного стиля для клуба, ари, он будет называться ари, Гарик ставит реакцию огонёчка на его сообщение — этот тихий маленький парень настоящий гений, но сил на голосовуху с восхищениями и благодарностями нет. Гарик уже не хочет в Москву. Теперь он просто хочет умереть. Артур улетает в Америку, и Гарику лень доставать вещи из стиралки и страшно выходить на улицу — если к нему опять обратятся по-армянски? Артура рядом не будет, чтобы ответить, у Артура на самом деле много слов, очень много, на трёх аж языках, но он ими редко пользуется, и он увёз их (и себя) в Америку, ему, видимо, опять всё надоело и он решил всё бросить, что Артур будет делать, когда страны закончатся?, а Гарик здесь немой (и не твой, не твой, не твой, чу-жой, только не Денис). Гарик ведь никогда не был в Армении раньше — звучит как ирония, издёвка, шут-ка, но умереть на исторической типа родине — это комично, а они же тут комики, клоуны, предатели, проклятые поэты, рваные либерахи, потерянные дети- В ночь, что кажется Гарику самой безрадостной, он лежит и смотрит, как по потолку иногда перемещаются жёлтые четырёхугольники света (пока, Лена) фар проезжающих машин. Гарик топит себя своими же мыслями, он уже не хочет проснуться в Москве, он не хочет просыпаться вообще. А потом звонит телефон. Гарик пугается, вздрагивает, вскакивает и сначала хочет ёбнуть телефон об стену в унылом акте саморазрушения (на какие шиши (жиши) потом покупать новую мобилу?), но видит имя звонящего и за секунду распахивает скомканное сердце: — Идрак! Идрак задаёт тупейший вопрос: — Ты спишь? И Гарик всхлипывает сквозь улыбку (или улыбается сквозь всхлип), у него нет сил шутить, поэтому он отвечает, что нет, не спит нихуя, просто хочет умереть, потому что не знает, какая страна — его, какой язык — его, не знает вообще ни-че-го, чувствует себя осколком сервиза, который уже не склеить, который рассовали по разным мусорным пакетам и отвезли на разные свалки. И Идрак отвечает что-то совсем не Идраковское, что-то вроде «бля, Гар, ну не умирай, я и так по тебе скучаю». И на следующий день Гарик идёт к психологу, тот отправляет его к психиатру, тот отправляет его в аптеку, либерально-эмигрантский такой квест получается, Гарик пьёт антидепрессанты, Гарик открывает клуб и каждый день ждёт ночи. Гарик ощущает себя девятиклассником, который в летнем лагере познакомился с девочкой из очень сильно другого города и начал с ней отношения на расстоянии. И вот они переписываются, созваниваются и планируют встречи, которые никогда не состоятся, ведь каждого из них затянет рутина. Но Гарику похуй на обречённость этого сценария, он каждый день ждёт ночи, чтобы услышать такой знакомый голос и продлить себе жизнь ещё на один день. «Ари» с армянского переводится как «храбрый» или как «приходи», второй вариант Гарику больше по душе, потому что он до сих пор не знает, храбрый он или трусливый, но точно знает, что здесь, в Ереване, в маленьком подвальчике, он всегда рад своим близким Приходи — это приглашение, приказ или мольба.