Снайпер

Три недели — достаточный срок, чтобы привыкнуть даже к осколкам под кожей. Гарри выяснил возраст Драко не из документов — их у парня не было, сгорели вместе с отцовской халупой, куда люди босса заглянули «с проверкой». Цифры назвал сам босс, равнодушно, поверх новой сигары: «Шестнадцать. Семнадцать — в апреле. Ты, Гарри, оказывается, детоубийца вдобавок ко всему. Сироту расти теперь будешь». Гарри тогда присвистнул сквозь зубы. Только сейчас, в кабинете, при тусклом свете, он наконец разглядел парня по-настоящему: тонкие запястья, торчащие из рукавов, несросшийся перелом на мизинце (давний, плохо залеченный), шею — такую хрупкую, что, кажется, можно обхватить пальцами одной руки. Не мужчина. Не боец. Гребаный пубертатник, у которого голос иногда ломался на полуслове, хотя сам он делал вид, что ничего не замечает. «Это пиздец», — подумал Гарри тогда. И потащил мальчишку в свою студию, чувствуя на затылке тяжелый взгляд босса. Первые две недели Драко скалился постоянно. Любая фраза Гарри — даже «есть будешь?» — вызывала оскал. Не рык даже, а "демонстрацию зубов": смотри, я опасен, не подходи. Гарри терпел. Клал еду на стол, убирал за парнем, не лез в душу. Пока однажды не лопнуло. Они стояли на кухне — смехотворной тесной клетушке, где двоим не развернуться. Гарри мыл нож (тот самый, рабочий — не тот, другой, который он спрятал в ящик и больше не трогал). Драко толкнул его плечом, пытаясь пролезть к холодильнику. Толкнул не случайно — специально, с вызовом, исподлобья. — Подвинься, старик. — Попроси нормально, — бросил Гарри, не оборачиваясь. — Пошел ты. Драко снова толкнул, уже сильнее, и добавил что-то про отца, про нож, про то, что Гарри даже руку поднять не посмеет, потому что ему, видите ли, «стыдно». Гарри развернулся медленно — так, что парень инстинктивно сделал шаг назад, но поздно. Пощёчина вышла несильной. Он бил должников иначе — с разворота, с мясом. Здесь же просто разогнул локоть, открытой ладонью, щадяще — но в тишине кухни этот звук прозвучал как выстрел. Драко отшатнулся, врезался спиной в холодильник. Рука прижалась к горящей щеке, глаза — огромные, серые, с проступившей влагой, которую он за секунду проглотил, заставил исчезнуть. — Ещё раз тронешь меня без дела — отвечу, — сказал Гарри ровно. — И не важно, сколько тебе лет. Ты живёшь здесь. Значит, уважаешь дом. Понял? Драко молчал. Смотрел зверем, загнанным в угол, но готовым рвать горло. А потом его плечи чуть опустились — на миллиметр. И он кивнул. С того дня он перестал кидаться. Не стал ласковым — не дождались. Не начал называть Гарри «папой» и проситься на ручки. Но исчезла эта опасная, пружинистая готовность напасть первой. Теперь Драко просто скалился. Коротко, по-волчьи — и отходил. Демонстрация. Правило территории. «Я здесь, я есть, но ты меня не трогаешь — и я не трону». Гарри это устраивало. Он не искал любви. Не искал прощения. Ему нужно было, чтобы этот тощий, колючий мальчишка не сдох в ближайшей подворотне, пока Гарри отрабатывает долги. И чтобы не попытался зарезать его ночью тем же ножом — а с таким характером, как у Драко, всё могло быть. Они жили параллельно. Драко — на матрасе в углу, по ночам шуршал страницами найденных где-то книг. Гарри — на раскладушке, подложив под голову куртку. Иногда, в час ночи, слышал, как Драко дышит неспящим, и не оборачивался. Скалился щенок — и пусть. Зубы — это не кулаки. Зубы Гарри выдержит. А там, возможно, когда-нибудь вместо оскала появится что-то похожее на улыбку. Но не сегодня. И не завтра. Они не торопились. У них впереди была целая жизнь, склеенная из чужих смертей и одного нелепого уби      йства, которое вдруг превратилось в опеку.