Resurrect The Living

То, что все Гонты мертвы, ещё не значит, что Гарри не может с ними поговорить. — Я не говорю, что это плохая идея, — говорит Гермиона с той осторожностью в голосе, которая как раз и выдаёт, что именно это она и думает. — Я просто хочу сказать, что если проблема именно в объединении Даров, то их использование может всё только ухудшить. — …как вообще выяснили, что лягушачьи ножки можно есть? — издали доносится чей-то голос, то возникая, то пропадая, словно никак не может поймать нужную частоту. Гарри мотает головой, но это ничего не меняет. — Само оно, как видишь, не проходит, — замечает он. Гермиона заметно раздражается: прикусывает губу, между бровей залегает складка. Кончиками пальцев она быстро постукивает по широкому деревянному столу. — Дай мне несколько дней, — говорит она наконец. — Нет смысла вызывать Волдеморта, Марволо или ещё кого-то, если можно обойтись без этого. Среди них наверняка был кто-то, кто не был… — Она надолго вглядывается в Гарри. — Ну. Он вздыхает. — Да, я знаю. Они все тоже были не в себе. Как и Гарри. Он этого не произносит, но невысказанное повисает между ними. — Не «тоже». И… нет, — твёрдо говорит она после выразительной паузы, — они были просто мерзкими, предвзятыми и ужасными людьми. Не такими.<i> По крайней мере, это правда. Но легче от этого не становится. — Я этим займусь. Гавейн Гонт совсем не похож на того «Гавейна», каким его воображал Гарри, зато очень похож на Гонта, — что, надо сказать, для него несколько прискорбно. Его явно не радует быть вытащенным обратно из-за завесы ради обсуждения проблемы живых. — Вот что это такое — форменная грубость, — говорит он, чопорно усаживаясь на тяжёлую кушетку с когтистыми ножками в гостиной на Гриммо. Гарри не очень понимает, как у него вообще выходит сидеть: он явно недостаточно материален, чтобы вообще взаимодействовать с другими предметами. — Да, простите, — говорит ему Гарри. — Я бы не стал вас вызывать, если бы было у кого ещё спросить. Гавейн фыркает. Несмотря на высокий рост, болезненную худобу, презрительно искривлённый рот и длинные костлявые пальцы, у него те же тёмные, притягивающие взгляд глаза, какие Гарри помнит у шестнадцатилетнего Тома Марволо Риддла, — до того, как его опыты сделали их красными. Сравнение не из приятных. — Что ж, — кисло говорит он, — очевидно, что тебе нужна любая помощь, какую только можно получить, так что я не стану ставить тебе это в вину. Но после этой чепухи я больше не желаю тебя видеть, ты меня понял, мистер… Блэк, кажется? — Он кивает на одно из настенных полотнищ, где, разумеется, красуется герб семьи Блэк. Гарри здесь почти ничего не менял, если не считать того, что избавился от вещей откровенно мерзких или опасных. — Э-э, — Гарри качает головой. — Поттер. — Поттер! Боже правый, как всё переменилось. Хорошая кровь, хотя они и не… — Он даёт фразе повиснуть в воздухе. — Впрочем, полагаю, родство у нас дальнее. <i>Очень дальнее, надеется Гарри. Но всё равно кивает. Гавейн холодный. Гарри понимает это сразу, потому что от него прямо тянет холодом. Он ничего не говорит, но уже через пятнадцать минут видит в воздухе собственное дыхание. Гавейн выглядит достаточно живым — насколько это вообще возможно при такой относительной вещественности. Но холод от него идёт ледяной. Окна быстро запотевают, потому что в доме становится куда холоднее, чем в сравнительно тёплом лондонском воздухе за окном. Гарри засовывает руки в карманы. — Что ж, — говорит Гавейн, когда Гарри всё объясняет и они наконец переходят к сути, — да, для повышенной чувствительности к смерти, безусловно, есть магическое средство — зелье, если быть точным. Гарри внутренне морщится и изо всех сил старается, чтобы это не отразилось на лице. Он ненавидит варить зелья. У него это никогда особенно не получалось. Даже если бы Снейп не был чудовищным преподавателем — а он был им даже для тех учеников, которых не ненавидел, — таланта к зельеварению у Гарри всё равно нет. Гавейн всё продолжает: — Разумеется, всякому, кто оказался настолько глуп, чтобы воспользоваться Воскрешающим камнем, следовало бы его принимать, но объединить все Дары… собственными руками раздвинуть завесу, дважды пережить Убивающее проклятие, стать вместилищем чужой души… — Он морщится, глаза болезненно сужаются. — Бедный, глупый молодой человек. Его нужно приготовить для тебя как можно скорее. Однако должен подчеркнуть: вообще-то оно не рассчитано на… что ж, я уверен, что зелье поможет, но вряд ли исправит всё до конца. Что до магии смерти, то у тебя, похоже, — он деликатно выдерживает паузу, — её, пожалуй, даже с избытком. — Э-э, ясно, — говорит Гарри. — Но вы же знаете, как варить это зелье?.. — О, разумеется… — Отлично! — Гарри выхватывает самопишущее перо и свиток пергамента, готовый записывать с такой скоростью, какой за ним не замечали за все годы учёбы. — Так… — …хотя, боюсь, это тебе не особенно поможет. Гарри замирает. Совсем. — Э-э… не поможет? — Разумеется, нет. Раз уж ты сумел вызвать меня из-за завесы, значит, больше некого спросить среди потомков Кадма Перевелла — или они просто не хотят с тобой разговаривать. Рецепт бесполезен, если зелье не сварит кто-то из нас. Гарри с сомнением смотрит на Гавейна. Это очень похоже на обычный чистокровный бред. А уж в таком бреде Гонты знали толк — это Гарри известно наверняка. — Э-э… может, вы всё равно продиктуете мне рецепт? — осторожно спрашивает он. Гавейн склоняет голову набок. — Если хочешь. Ещё как хочет. Гарри записывает инструкции, повторяет каждый пункт и своими бесконечными перепроверками едва не доводит Гавейна Гонта до слёз. Зелье оказывается очень старомодным — из тех составов, какие вполне могли бы встретиться среди рецептов в «Сильнодействующих зельях». В нём чувствуется что-то от старомодной ренессансной страсти к античной греческой учёности, и Гарри уже почти ждёт, что Гавейн сейчас начнёт рассуждать о чёрной желчи и флегме. Но нет. Они сверяют всё дважды и трижды, Гарри искренне благодарит его и отпускает с обещанием больше не вызывать его дух. Во всём этом Гавейн держится очень чинно и, строго говоря, не кажется таким уж плохим. Что странно, потому что Гарри ожидал, что дальний прадядя Волдеморта окажется вполне себе чудовищем. Спустя несколько часов Гермиона появляется через камин, а следом за ней — Рон. Она сразу берёт рецепт, и по мере того как быстро пробегает глазами свиток, брови у неё сходятся к переносице. — Гарри, мне это не нравится. Зелья, в которых требуется человеческая кровь, относятся к очень тёмной магии. — Ага, — говорит Рон, — и до сих пор-то он, конечно, был просто столпом магического сообщества: разговаривал со змеями, таскал в себе хоркруксы, хозяин смерти и всё такое… Гермиона издаёт возмущённый звук. — Кроме того, — добавляет он, плюхаясь за шаткий кухонный стол и ногой выдвигая для неё стул, — на зельеварении мы всё время использовали кровь. — Не человеческую. А здесь требуется… здесь нужен целый пинт человеческой крови. Даже в зелье для возрождения Волдеморта не было столько… — Но тут хотя бы не просят ничьих костей или, скажем, целой чёртовой руки, верно? — бормочет Рон. Потом, громче: — Тут не сказано, что для этого надо кого-то убить. Это тебе не кровь единорога. Гарри молчит. Он не вполне уверен, на чьей он тут стороне; его совсем не радует, с какой лёгкостью Рон рассуждает обо всей этой чепухе про «хозяина смерти», а ещё его отвлекает бестелесный голос, вслух зачитывающий газетную заметку 1863 года. Наконец он поднимает голову. — Чисто теоретически, — перебивает он, игнорируя сбивающее с толку замечание какого-то голоска, жизнерадостно замечающего что-то про открытие новой линии лондонского метро, — как думаете, это сработает? Гермиона вздыхает. — По-моему, во всей этой ерунде насчёт того, что зелье непременно должен варить кто-то из Гонтов, нет особого смысла — если ты об этом. Я не вижу настоящей проблемы, если кровь отдана добровольно, — добавляет она, многозначительно глядя на Рона, и тот корчит рожу, — но это всё равно довольно тёмная магия. — Ну да, — бормочет Гарри, снимая очки и растирая лицо, — похоже, такое вокруг меня случается постоянно. Её сочувственного взгляда Гарри не замечает: он слишком занят, пытаясь понять, какая часть происходящего вообще реальна. Что сейчас на его кухне звучит на самом деле, а что — нет? Где-то кто-то начинает с жаром рассуждать о скарлатине. Замолчи, — думает он, утыкаясь лбом в стол. И не видит, как Рон и Гермиона переглядываются у него над головой. Замолчи!

***

Но потом становится хуже. Все эти министерские приёмы — всегда кошмар, потому что Гарри не может просто взять и перестать на них ходить. «Ежедневный пророк» всякий раз впадает в истерику, и каждый новый заголовок оказывается глупее и сенсационнее предыдущего: Поттер не появился, потому что умирает. Поттер не появился, потому что втайне оправдывает Пожирателей смерти и не уважает тех, кто погиб на войне. Поттер и/или его выдуманный партнёр беременны. Поттер наконец сломался под тяжестью пережитого. Поттер наконец женится. И так без конца. Главная проблема для Гарри, по правде говоря, в самом «Пророке» и его журналистах — обычно именно журналисты — один из лучших поводов туда не являться, — но только Ксенофилиус Лавгуд печатает те грубости, которые Гарри говорит про «Ежедневный пророк», а Ксенофилиус Лавгуд печатает и массу другого мусора тоже. Гарри точно помнит, что видел в «Придире» по меньшей мере одну статью, где утверждалось, будто на самом деле он — это Альбус Дамблдор под Оборотным зельем. Какой бы нелепый предлог ни придумали в его отсутствие, одним своим появлением Гарри окончательно подтверждает: дела у него явно плохи. В конце концов он начинает сомневаться, правильным ли было это решение. Современное Министерство, наверное, просто не понимает, насколько всё это здание — всё это место целиком — пропитано смертью. — Ты смотришь сквозь меня, — шипит Рон тоном, который, наверное, считает полезным. — Ага. Ну. За тобой стоит мужчина, и у него распорот живот, — замечает Гарри, полагаясь на заглушающие чары Гермионы. — По-моему, он хочет, чтобы кто-нибудь засунул ему всё обратно в живот. — …Фу, — бормочет Рон, нервно заглядывая себе за плечо. — Ты его не видишь, — в один голос говорят Гермиона и Гарри: Гарри — устало, Гермиона — с явной ноткой раздражения. Рон склоняет голову на тот особый манер, который у него бывает, когда ему хочется что-то сказать, он знает, что, скорее всего, говорить этого не стоит, и всё равно непременно скажет. — Ты уверен, что это, э-э, всё из-за смерти? Не просто… ну, ты понимаешь?.. — Что, крыша едет? — Ну. Да. Человек у Гермионы за спиной шепчет ему что-то, глядя полубезумно и зажимая руками рваные края раны на животе. Гарри не понимает, на каком языке он говорит, но смысл кажется достаточно ясным. На пол с плеском падает тёмная кровь — такая тёмная, что почти чёрная, и если бы Гарри не знал, что видит её только он… Призрак снова что-то говорит, и Гарри по-прежнему его не понимает. Это не заклинание, не магия вовсе: просто Гарри не знает этого языка. Итальянский? Испанский? — Это точно связано со смертью, — говорит Гарри. Он изо всех сил старается не обращать внимания, но, честно говоря, сомневается, что его мозг сумел бы сам выдумать что-то подобное. Ему кажется, что призраки его собственного сознания были бы… знакомыми. Людьми, которых он потерял. Давними смертями. Дамблдором, может быть. Или Фредом. Римусом Люпином. Даже Снейпом, пожалуй. Но не такими. Мёртвый человек раскрывает свой выцветший, бескровный рот, и то, что он говорит, словно разливается по воздуху, повторяясь, отражаясь и заполняя голову Гарри, пока в ней не начинает звенеть, как в колоколе. Рону он добавляет, чувствуя себя странно далёким и отстранённым от собственных гудящих рук и ног: — Но одно другому не мешает. Теперь человек уже кричит — так громко, что Гарри вздрагивает. Чёрт побери. Гарри трёт ухо. — Он слишком громкий, — бормочет он. На мужчину это, конечно, никак не действует: он всё-таки не полноценный человек. Он — задержавшееся эхо, а не настоящий призрак, и недостаточно сложен, чтобы оскорбиться на такую грубость. Он пристально смотрит на Гарри поверх плеч его друзей, словно тот должен что-то сделать, чтобы помочь. И наконец Гарри совершает ошибку — смотрит прямо на него. Тот раздвигает рваную щель у себя на животе, открывая скользкие, мягкие внутренности — и, хуже того, полость там, где они должны быть. Гарри видит бледный призрачный отблеск ребра. И на миг, с внезапной дурнотой, ему кажется, будто он чувствует его запах — сырого, кровавого мяса, как от только что прокрученного фарша. К горлу Гарри подкатывает тошнота. — Что? — спрашивает Рон. Гарри переводит на него взгляд. — Что? — Не обращай внимания, — твёрдо говорит Гермиона. Хороший совет, но следовать ему куда труднее. — Ага, конечно. Просто… не буду обращать на него внимания. Всю ночь этот мертвец таскается за ним, среди бледных, измученных призраков старых войн, и орёт что-то непонятное. Гарри старается игнорировать его, насколько может, но всё равно почти уверен: в светской хронике его опишут как дёрганого и нервного. Интересно, как это будет выглядеть в печати. В конце концов Рон и Гермиона попросту утаскивают его оттуда. В качестве предлога они называют новому помощнику Шеклболта годовщину чьей-то смерти. Гарри сомневается, что им удастся отделаться настолько сочувственной версией. — Напишут, что злоупотребляешь Оргазмией, — жизнерадостно предсказывает Рон, помогая ему выбраться из камина уже на Гриммо. — «Гарри Поттер: зависим от Оргазмии», продолжение на странице второй. — Если «Пророк» это напечатает, у нас начнётся эпидемия похуже, — говорит Гермиона и на секунду действительно выглядит встревоженной. — Прости, — добавляет она, покосившись на Гарри, — но это правда. — На следующей неделе я иду в Хогвартс рассказывать ребятам об этом, — признаётся Рон, на миг делаясь неловким. — Большая кампания. Ну, сам понимаешь: «Ребята, скажем Оргазмии “нет”», и всё такое. Если… — он запинается, — если Макгонагалл разрешит. Не понимаю, с чего бы ей не разрешить, правда. — Это не чепуха, это… — Это дурацкая кампания. В Хогвартсе нет никого младше одиннадцати, не станешь же ты показывать подросткам мультяшных дементоров и петь с ними рифмованные песенки — они решат, что ты слишком стараешься. — Это… может, и слегка снисходительно, но кампания всё равно нужна, — говорит Гермиона и теперь уже усаживает Гарри на стул. — Кричер, — после короткой нерешительной паузы говорит она, — как ты думаешь… тебе не будет трудно принести Гарри чаю? — Он домовой эльф, Гермиона, — вздыхает Рон, падая на кушетку. — Это и есть его работа. Словно в подтверждение его слов, с громким хлопком появляется чайный сервиз. На подносе только две чашки. Гермиона чуть вздрагивает, а потом самым ласковым голосом произносит: — Спасибо, Кричер. — Так вот, Макгонагалл нам пока ещё не дала согласия. — А ей обязательно? — спрашивает Гарри, игнорируя призрачную девочку, которая бредёт вниз по ступеням с шеей, вывернутой под неправильным углом. Он слышит её бормочущие возражения, но знает, что именно она говорит, и уже хорошо научился их не слушать. — Ну да, многие ещё прекрасно помнят, чем кончилась предыдущая попытка Министерства влезть в дела Хогвартса, верно? Они теперь предпочитают не лезть, чтобы их не линчевали. Но я не думаю, что тут будут проблемы — ей же было бы глупо поднимать шум из-за такой мелочи… — Наверное, потому что она не хочет видеть там снова никого из нас. У Гарри едва заметно кривятся губы: несмотря на тяжёлый вечер, сама нормальность разговора успокаивает его. Он неопределённо машет рукой в сторону чайника, и тот наливает чай. — Школа едва пережила первый раз, а тогда у нас хотя бы был Дамблдор. Рон издаёт фыркающий звук, который при желании можно было бы дипломатично назвать смехом. — Это правда, — бормочет Гермиона; в её голосе больше задумчивости, чем веселья. После чашки чая они уходят, и в ту ночь Гарри ложится спать с чувством, что всё… плохо, конечно, но не безнадёжно. Ему не нравится так сильно опираться на Гермиону и Рона, но он чувствует: когда ему понадобится помощь, они смогут помочь — и помогут. Гарри провёл большую часть жизни, стараясь ни от кого не зависеть, так что это чувство для него… драгоценно. На следующее утро в газете пишут, что он явно злоупотребляет снотворными зельями и уж должен бы понимать, что так нельзя. — Могло быть и хуже, — говорит Гарри, складывая газету. — Это была не я, — бормочет призрак на кухне; голос почти теряется в пыльной тишине Гриммо. — Да, я тебя слышу, — вздыхает Гарри, возвращаясь к завтраку. Всё плохо. Но бывало и хуже. И зелье всё ещё можно попробовать.