Resurrect The Living

Зелье не действует. Сперва Гарри пытается сварить его сам и, когда у него ничего не выходит, решает, что просто он безнадёжный зельевар. У Гермионы тоже ничего не получается. — Может, всё-таки нужна правильная кровь? — спрашивает он. — Не говори ерунды, — твёрдо отвечает она. — Вся эта чушь о том, что «моя кровь не такая, как твоя», — чистейшая чистокровная пропаганда. Гермиона пробует три разных варианта состава. Ни один не срабатывает. Ни один даже не даёт ужасных побочных эффектов. Гермиона пробует три заклинания: от одного Гарри начинают мерещиться змеи, а два других не дают ничего, кроме сонливости. Потом она варит ещё четыре других зелья; у всех и правда есть свои умеренно ужасные побочные эффекты, а сама Гермиона кипит от злости из-за собственных провалов. — Если бы Снейп был жив… — бормочет она и осекается. Она говорит это, тревожно топчась у двери туалета, пока Гарри выворачивает всем, что он когда-либо ел, а все беспокойные призраки Лондона вопят у него в голове. Когда ему наконец удаётся перевести дух, Гарри глубоко вдыхает, впервые за много недель по-настоящему набирая полные лёгкие воздуха, и сплёвывает жёлчь в унитаз. Потом проводит рукой по мокрым от пота волосам. — Если бы Снейп был жив, — хрипит он, — он бы из принципа отказался помогать. По её лицу видно, что, в общем, она с ним согласна, но всё же предпочитает не говорить дурно о мёртвых. И… это даже логично, если учесть, сколько их вокруг. Особенно в последнее время. Гарри снова начинает рвать. Рон, как всегда, смотрит на всё проще, хотя напрямую его в это дело почти не посвящают — зельевар из него как минимум не лучше, чем из Гарри. — Я не говорю, что вся эта чистокровная чепуха так уж права, — начинает он. Они сидят на кухне в доме на Гриммо: вернулись вместе с Гарри пораньше после обеда в «Норе». После визитов к Уизли обычно остаются сравнительно дружелюбные призраки, но на их участке, похоже, не один раз падали с метлы на заднем дворе. В окно льётся солнечный свет, Кричер мрачно слоняется вдоль стен и жалуется на гостей на кухне, а какой-то призрак тянется к волосам Гарри своими ледяными, сломанными пальцами. Губы Гермионы превращаются в тонкую линию, и на лице у неё написано: «Очень осторожно выбирай, что скажешь дальше». Гарри даже немного жалеет, что сам не умеет выражаться так ясно, вообще не раскрывая рта. — Я просто говорю, что некоторые магические способности и правда встречаются только в определённых семьях: метаморфмагов вне примерно трёх чистокровных родов не бывает, а змееусты, сам знаешь, бывают только среди прямых потомков Слизерина, и всё такое. — В Риме есть семья, которая умеет разговаривать с козами, — говорит Гермиона. — …Э-э, — говорит Рон. — Я об этом читала, — продолжает она, уткнувшись лбом в стол, так что тёмные вьющиеся волосы рассыпаются по столешнице, — в… — Да-да, разумеется, читала, — перебивает Рон, а она даже не поднимает головы, чтобы смерить его взглядом. — В общем, некоторые вещи и правда передаются только в определённых семьях. — Разве мы не знали бы, если бы у Волдеморта было какое-то особое умение обращаться с мёртвыми? — почти жалобно спрашивает Гермиона. Рон открывает рот — наверняка, чтобы отпустить совершенно безвкусное замечание о том, что уж превращать людей в мертвецов Волдеморт, очевидно, умел прекрасно, — и Гарри пинает его в щиколотку. Рон пожимает плечами и снова закрывает рот. — Вообще-то умел, — говорит Гарри в наступившую паузу. — То есть он очень хорошо — как говорили, даже лучше Гриндевальда — умел поднимать инферналов. Гермиона поднимает голову. — Ну просто замечательно, — говорит она. — И что нам теперь делать, если всё-таки нужна кровь семьи? — Откуда мне, по-вашему, знать? — спрашивает Гарри. Они долго смотрят на стол. Стол ответов не предлагает. — Это не я… — Да замолчишь ты или нет? — рычит Гарри на Тукану. Она только смотрит на него, ничуть не стушевавшись. — Э-э, — говорит Рон. — Гарри. — Я знаю, — говорит Гарри, снова поворачиваясь к нему. Гермиона даже не выглядит удивлённой. — Ты её не видишь, её здесь нет. Я знаю. — Она здесь, — вздыхает Гермиона. — Значит, она настоящая. Просто прекрасно. — Ну, это так. — Очень помогло, — коротко бросает Гарри, и они снова погружаются в тягостное молчание. — Мы точно знаем, что по женской линии род действительно пресёкся? — наконец спрашивает Рон. — Да, — отвечает Гермиона. Она не поднимает головы. Она проверяла, разумеется, проверяла. — Чёрт, — бормочет Рон. Становится хуже. Чем дольше это тянется, тем больше мёртвых он видит. В Лондоне просто слишком много мёртвых — да что там в Лондоне, их слишком много даже в одном этом доме. Он велит Кричеру перенести кровать, потому что, хотя саму кровать давно заменили, место её в комнате веками не менялось. Умирать в постели естественно, но Гарри не в силах вынести даже мысли о том, чтобы снова проснуться рядом с очередным смертельно больным надменным Блэком. Подножие лестницы тоже выглядит вполне логичным местом, но он точно знает: Астриду Блэк столкнули. Она слишком молода, чтобы просто так упасть и сломать себе шею, — и, если подумать, даже угол падения не сходится. Кто вообще падает с лестницы навзничь? Никто, вот кто. Он думает о Тукане. Может, сталкивать людей с лестницы — это старая добрая традиция Блэков. Самое странное в них то, что между собой они почти не взаимодействуют. Если он показывает одному призраку другого, они замечают друг друга и ненадолго становятся живее. Похоже, они даже знают друг друга — Астрида, если уж точно, приходится Тукане двоюродной бабушкой. Но если оставить их в покое, они просто бродят по дому, искалеченные своими падениями, и иногда говорят ему что-то — тихо, бессвязно. Иногда Астрида наблюдает за ним, пока он пытается уснуть, а когда он открывает глаза, тянется к нему. Её руки всякий раз проходят сквозь него, обдавая ледяным холодом, но он невольно думает, что бы она сделала, если бы не проходили. В октябре (потому что когда ещё происходит всё ужасное, как не в октябре?) Гарри выходит из дома на Гриммо за молоком. Он, конечно, знает, что мог бы поручить это Кричеру, но уже несколько дней сидит взаперти и чувствует, что, если в ближайшее время не выйдет из дома, просто захлебнётся. До магазина всего два квартала, молоко будет в маггловском картонном пакете, Кричер закатит истерику. Это будет что-то хорошее. Нормальное. Гарри спотыкается о призрака прямо на пороге. Потом поднимает взгляд на улицу. Они повсюду. Мёртвые Лондона тянутся по улицам. Асфальт чёрный, небо серое, затянутое тучами, дома высокие и узкие — всё до боли знакомо. Но среди этого знакомого пейзажа вокруг лежат неподвижные люди, кто-то быстро идёт куда-то, кто-то просто стоит. Тут… тесно. Лондон — город с глубокой историей, и значительная её часть пропитана насилием. Здесь были битвы, были бомбёжки. Были люди, от которых осталась лишь кровавая взвесь на ветру. Эти люди, конечно, не главная забота Гарри, но хватает и тех, кто умер, не сумев подняться и уйти, — и вот они уже проблема. Есть и такие — они следят за всеми, и за людьми, и за призраками, и хватают всякого, кто проходит мимо: людей, других мёртвых существ. А Гарри их хватка… холодная и теперь уже почти настоящая. Вдруг ему кажется, что он чувствует их запах, и это не очередной фокус, который его мозг выкидывает при виде жутких смертельных ран, а настоящий, очень скверный запах. Он закрывает нос и рот рукой, отчаянно пытаясь вспомнить какое-нибудь заклинание для фильтрации воздуха. Должно же такое существовать — просто он… он никогда им не пользовался. Заклинание головного пузыря? Может быть? Но нет, от запахов оно не спасёт. Где-то на задворках сознания он отмечает, что надо будет найти и выучить какое-нибудь фильтрующее заклинание. Седоватый прохожий в светло-коричневом пальто бросает на него странный взгляд, засовывает руки в карманы и идёт дальше. …А этот человек вообще живой? И не он один смотрит на Гарри. Пока Гарри, застыв на крыльце, наблюдает, мужчина перешагивает через одно из тел, и под его пальто мелькает полоска красного. Гарри не знает. Просто не знает. Он глубоко вдыхает, игнорирует запах и выходит. Ему всего лишь нужно дойти до магазина и купить пакет молока. Уж это-то он способен сделать, а если нет, то ему, пожалуй, уже проще сразу покончить с собой. Чья-то рука хватает его за щиколотку. Гарри резко дёргает ногой, выдёргивает её из полусуществующей хватки. Ощущение такое, будто тащишь ботинок сквозь холодный мёд. Это куда реальнее ледяного прикосновения Астриды Блэк. После этого он уже знает: их рук нужно избегать. Нарочно выбирая путь, он пробирается между ними. Он просто хочет чёртов пакет молока.

***

Это продолжается. И, кажется, всё ещё становится хуже. Каким-то образом. Год заканчивается тем, что Гарри всё больше знают как чокнутого затворника — обычно газеты уверены, что он по уши сидит на запрещённых зельях. Каждый раз, когда в новостях затишье, «Ежедневный пророк» снова вытаскивает его лицо на первую полосу. Слухи разносятся по газетам, по радио, из уст в уста. Неудивительно, говорят люди, что он дважды пережил Убивающее проклятие. Удивительно только, что это не случилось раньше! Иногда Гарри почти с ними согласен. Иногда — и всё чаще — он даже хочет выйти из дома, но не может. Его мутит от одной мысли об этом, ему не продохнуть, он не может даже представить, как переступит порог без липкой дрожи пота вдоль позвоночника. Иногда он всё равно заставляет себя это сделать — но такие вылазки ничего не меняют. От них мёртвые только кажутся ещё реальнее. Рон всё время где-то рядом — неловкая, но всё же немного утешительная тень, которая появляется в самые странные часы и приносит огромные чайники чая и поразительное разнообразие фирменных банальностей миссис Уизли. Гермиона же, наоборот, начинает вести себя почти вызывающе нормально — до такой степени, что временами кажется: это Рон пытается её одёрнуть, чтобы она не выглядела настолько бесчувственной. На все его взгляды в духе «Гермиона, ну нет» она реагирует как на вызов и продолжает, даже не сбавляя хода. Разумеется, в конце концов даже Рону и Гермионе надоедает пытаться помочь ему держаться — примерно тогда же, когда Гарри понимает, что все свои способы держаться он променял на… полное отсутствие каких-либо способов. — Так, — говорит Гермиона, с грохотом опуская на кухонный стол огромный фолиант. Глаза у неё жёсткие, рот мрачно сжат. — Я проверила. От линии Кадма Перевелла ничего не осталось, так что, по-моему, тебе придётся отправиться в то время, когда она ещё существовала. Или существует. Гарри устало поднимает на неё глаза. Он сгорбился за кухонным столом на Гриммо и без сил смотрит в чай. Чай чуть тёплый, зато в нём нет ничего мёртвого. Из-под лестницы доносится шёпот призрака, но он уже превратился в тихий, почти привычный фон. Теперь Гарри более или менее научился его не замечать. Шевелиться не хочется: примерно четыре часа назад, сидя именно за этим столом, он наконец нащупал приемлемый баланс между мёртвым и настоящим. На часах семь утра. Что-то в словах Гермионы до него не доходит. Он щурится на неё и с опозданием понимает, что на нём нет очков. — Что? — Она спятила, — говорит Рон, закрывая за собой дверь и швыряя мантию на спинку стула. Особой тревоги за гермионину вменяемость в его голосе не слышно. — Не говори глупостей, Рон. Я не спятила. Волшебники десятилетиями играют со временем. Я уверена, что мы найдём способ, если как следует за это возьмёмся. — Ну да, потому что весь Отдел Тайн… — Скован административной волокитой и бюрократической ерундой. Кроме того, если бы мы решили, что раз Министерство чего-то не может, значит, это невозможно, мы бы вообще никогда никуда не продвинулись. — Странная позиция для сотрудницы Министерства. — Я знаю систему изнутри. Так, — она впивается в него взглядом, и Рон замирает, как птенец перед коброй. — У меня список. Мне нужно несколько книг из библиотеки Хогвартса, так что тебе придётся убедить Макгонагалл их отдать. — Мне? — недоверчиво переспрашивает Рон. — А ты хотел послать Гарри? Они оба косятся на него, и, должно быть, вид у него и правда ужасный, потому что Рон лишь издаёт в горле брезгливый звук. Через секунду он забирает у Гермионы список. — Кончится это плохо, — предупреждает он. — Не говори ерунды. Скоро вернёшься, — удовлетворённая, она вновь утыкается в книгу. А потом они переходят к делу. Вот так они и оказываются здесь — с воспоминаниями о сэндвичах с солониной и с последними предупреждениями Гермионы насчёт альтернативных временных линий. Гарри до боли хочется взять с собой их обоих — или хотя бы одного из них. Но у них здесь жизнь, у них карьера, у них друзья, и они есть друг у друга. Нет никакого смысла подвергать кого-то из них той нагрузке, которую вызовет это заклинание. Единственная причина, по которой Гарри идёт на такой отчаянный риск, в том, что… ну. Без этого он, скорее всего, умрёт — или сойдёт с ума, а потом умрёт. То, что Рон и Гермиона оба совершенно готовы искривить время и пространство с помощью экспериментальной и запретной магии, лишь бы этого с ним не случилось, о многом говорит. Гарри сглатывает. Он в последний раз смотрит на них и старается запомнить этот миг. Это в последний раз. Он запоминает всё: как лежат волосы Гермионы, как держится Рон, как они стоят, как жестикулируют. И ту особую нотку в голосе Гермионы, которая появляется, когда она задаёт вопрос, ответ на который сама уже, чёрт побери, прекрасно знает. — Я буду по вам скучать, — выпаливает он. — Ага, — невозмутимо соглашается Рон. — Ещё бы не будешь. Гермиона шлёпает его. — Ай! — Мы тоже будем по тебе скучать, Гарри, разумеется, — с нажимом говорит она, а потом, немного помявшись, вдруг подаётся вперёд и крепко обнимает его за шею. — О боже. Гарри, будь осторожен. Пожалуйста. — Да. Да, буду. Конечно, — говорит он, надеясь, что прозвучал убедительно. Рон смотрит на него поверх её плеча и выразительно поднимает брови. Гарри чувствует, как губы дёргаются в улыбке. Кажется, он улыбается впервые за очень долгое время. Он в ответ тоже закатывает глаза. Гермиона сжимает его крепче. Потом они отстраняются. — Ладно. Давайте. И они делают это.