Resurrect The Living

Тогда: Гермиона явно не находит себе места. — Всё будет иначе. Маховики времени позволяют ненадолго возвращаться назад в пределах одной временной линии, а тут… тут всё совсем другое, Гарри. Ты окажешься уже в совершенно другой временной линии. Ты… — Он понял, — говорит Рон, закатывая глаза. — Ты это уже раз двенадцать повторила. — Я просто хочу убедиться… — Гермиона, — говорит Гарри, вглядываясь ей в лицо. Она выглядит измученной. Слишком много поздних ночей, слишком много ранних подъёмов, внезапных озарений — и слегка (то есть очень) незаконных исследований. Это уже видно по теням под глазами и заломам у рта. Ей уже не двадцать пять. — Я понял. Гермиона хмурится так, будто прекрасно знает: ничего он не понял. Губы у неё сжимаются в тонкую линию, но повторять сказанное она не станет. — Ну, похоже, это прощание, — говорит Рон, наконец поднимаясь с дивана. — Похоже на то, — соглашается Гарри. Повисает долгая пауза — более неловкая, чем всё, что бывало между ними за последние годы. Гарри почти слышит, как Гермиона закатывает глаза. — Слушай, просто… — Он умолкает. — …если сможешь, сделай так, чтобы мне в одиннадцать не пришлось есть мамины сэндвичи с солониной. Гермиона толкает его локтём. — Из всего, о чём ты мог попросить… — Что? Она хочет как лучше, но эти штуки ужасны. И — о, точно, — сделай так, чтобы я заранее знал, что мне не придётся драться с троллем прямо на распределении!.. Он вдруг осекается, и глаза у него распахиваются. — И Короста, — добавляет Рон, вскидывая руку и заметно оживляясь. — Ты должен… Гермиона пинает его в щиколотку — вовсе не так незаметно, как ей кажется. — Э-э, — говорит Рон и кашляет. — То есть… когда ты разберёшься со своей… штукой… — Галлюцинациями, — уточняет Гарри. — Ну да. С ними. — Да, постараюсь. Повисает короткое, но многозначительное молчание. Все трое знают: дело не только в том, что Гарри теряет связь с реальностью. Психотический срыв на этом этапе был бы куда более управляемой проблемой. Рон прочищает горло. — Да. С ними. Ну, по крайней мере, это-то ты сможешь исправить, да? — Э-э… да, — говорит Гарри. — Без проблем. Ещё несколько секунд они просто смотрят друг на друга. В тишине между ними особенно громко тикают большие напольные часы на Гриммо. — Ох, Гарри, — говорит Гермиона дрожащим голосом и снова порывисто его обнимает — крепко, почти до боли. Это не самое драматичное прощание, но если Гарри суждено запомнить друзей по этому одному «прощай», ему и этого хватит.

***

Нужно понять три вещи. Во-первых, у Гонтов была веская причина хранить Воскрешающий камень из поколения в поколение. И дело не в благородстве их рода и даже не в том, что они по-настоящему понимали, что именно он делает. Во-вторых, в волшебном мире не бывает пустых титулов. Даже самые дурацкие что-нибудь да значат. Раньше Гарри считал всю эту историю с «хозяином смерти» чем-то вроде церемониального признания: мол, ты объединил три невообразимо могущественных артефакта, поздравляем. Это не так. В-третьих: Гарри Поттер сходит с ума.

***

Начинается всё с голоса, которого больше никто не слышит, — жалобного, высокого: «Это не я». Он слишком тихий, чтобы слова можно было сразу разобрать, и при этом как раз такой пронзительный, чтобы со временем начать действовать на нервы. Это девочка лет семи-восьми, в маленькой изящной мантии; пальцы у неё тонкие, гибкие, все в пятнах. Голова застыла в вопросительном наклоне, и повернуть её, кажется, она не может; когда девочка переводит взгляд, вслед за ним разворачивается всё тело. Это не призрак — во всяком случае, не такой, каких Гарри доводилось видеть раньше. Она дёргается, будто не сознавая этого, и повторяет одно и то же снова и снова, словно вовсе не ощущает хода времени. Девочка блеклая, полуреальная, но без того жемчужного сияния, которое Гарри привык связывать с настоящими призраками. Просто странный, болезненно-бледный ребёнок, будто из него выцвела вся краска. Иногда Гарри с ней разговаривает: сперва потому, что она появилась недавно и он не понимает, что она здесь делает, а потом — просто чтобы хоть ненадолго заставить её замолчать. Она явно видит Гарри. Его имя девочка запоминает медленно, с трудом, снова и снова переспрашивая, пока наконец вроде бы не запомнит, — а потом опять забывает. Забывает и имя, и его самого. Каждый раз, когда Гарри уходит и возвращается, им приходится знакомиться заново. И… больше никто её не видит. Ни Рон, ни Гермиона. Даже Кричер. Рон и Гермиона беспокоятся. — Скорее всего, ты не «сходишь с ума», — медленно говорит Гермиона. Вокруг призрака, которого сама не видит, она проводит уйму сложных проверок: сыплет заклинанием за заклинанием, приносит вредноскоп («На всякий случай, Гарри», — объясняет она, хотя на какой именно случай, так и остаётся загадкой), стаскивает на Гриммо целую груду странных приборов и приспособлений. — Отлично. Значит, я не схожу с ума, — ровно говорит Гарри. — Я просто… вижу и слышу то, чего больше никто не видит и не слышит. — На пятом курсе с тобой это происходило весь год, — невозмутимо замечает Рон. Гермиона бросает на него взгляд, ясно говорящий: «Точно, но не слишком полезно», — и он пожимает плечами. — А как насчёт второго курса? — предлагает она. — С василиском? Тогда ты ведь тоже что-то слышал, разве нет? В магии не всегда всё сводится к одному или другому; наверняка где-то есть вполне разумное объяснение… — Которое она найдёт, — вставляет Рон. — …которое я найду, — соглашается Гермиона. Вполне разумное объяснение — Гарри свихивается. Честно говоря, давно уже пора. Он и вправду умирал, носил в голове кусок души Волдеморта, с треском провалил обучение Окклюменции у Снейпа — да ещё самым неприятным из возможных способов, — а половина его выпуска погибла; любой одной из этих причин было бы достаточно, чтобы слегка его свихнуть. — Ну, это же не змея, верно? — замечает он вместо всего этого. Он косится на Рона и думает, не стоит ли ещё добавить, что это уж точно не хоркрукс у него в голове. От него давно ничего не осталось. Рон встречает его взгляд, снова беззаботно пожимает плечами и принимается за шоколадную лягушку. — Спорю, на этот раз опять будешь ты. Почему твоя карточка так часто попадается? Гермиона пропускает это мимо ушей. — Я не о том, что это буквально змея. Даже в волшебном мире одни способности встречаются чаще, другие реже. То, что ты видишь что-то, чего не видим ни я, ни Рон, ещё не значит, будто этого не существует. Гарри склонен думать, что вообще-то да, именно это и значит. Гермиона продолжает, не сбавляя хода: — Ты объединил все Дары Смерти. Гарри откидывается на спинку кресла. Ему кажется, что это уже чистое хватание за соломинку. — Ты что, правда думаешь, что Смерть с большой буквы ходила к трём парням и раздавала им волшебные плащи, палочки и… камни? — Конечно нет. — Она закатывает глаза. — Эта часть, скорее всего, просто приукрашенная легенда. Но нельзя отрицать, что Дары — чрезвычайно могущественная магия, Гарри. И каждый из них связан с одной из сторон смерти. А это что-то да значит. Гарри издаёт недоверчивый звук, но спорить впрямую не начинает. Зато он ловит шоколадную лягушку Рона, когда та вдруг пытается сбежать. — Держи. Он возвращает её Рону, а потом суёт палец в рот. На нём остаётся сладкий липкий след. — Спасибо. Эй, смотри, Дамблдор. Его карточка мне сто лет не попадалась. Гарри бросает взгляд. Альбус Дамблдор, 1881–1997. Драконья кровь, алхимия, решающая роль в победе над двумя тёмными волшебниками. Если вдуматься, список достижений у Дамблдора впечатляющий. Текст на карточке о камерной музыке и игре в кегли со временем убрали, чтобы освободить место для дополнительных сведений о его борьбе с Волдемортом, — а Гарри, если честно, предпочёл бы, чтобы оставили именно увлечения. Вот что Дамблдор счёл бы действительно важным. Взгляд Гарри снова уходит в сторону. Дамблдор никогда по-настоящему не верил в само понятие невозможного. — Мы можем проверить, — уступает он, глядя, как старик с карточки лукаво мерцает ему в ответ. Гермиона кивает, но рассеянно. Гарри подозревает, что его согласие тут, в сущности, ничего не меняет: свои исследовательские планы она и без того уже построила. Они проверяют. Гарри сидит с девочкой-призраком, которую видит только он, и медленно, осторожно задаёт ей вопросы. Толку — как от камня: она отвечает обрывками, на полуслове забывает, о чём они говорили, уходит в бессвязные, путаные отступления. Иногда и вовсе забывает, что они разговаривают, и снова начинает тянуть свои высокие печальные звуки: это не я, это не я. Вооружившись стенограммой, от которой становится не по себе, Гермиона отправляется штурмовать министерский архив. Она берёт с собой Гарри, а потом, прищурившись на Рона, который объедается шоколадными лягушками у Гарри на диване, тащит и его. Рон громко протестует, но ни на секунду не даёт понять, будто и правда собирается остаться. Ни он, ни Гарри не слишком хороши в исследованиях, зато могут принести, унести и, если уж звёзды особенно удачно сойдутся, даже что-нибудь вычитать в документах и пересказать вслух. Всё утро они роются в некрологах и истории Визенгамота, а потом Гарри приходится ехать на мероприятие Святого Мунго — помогать собирать пожертвования. — Я бы лучше остался здесь, — говорит он, когда Рон смотрит на него тем самым взглядом: ну пожалуйста, возьми меня с собой. — Не могу тебя винить, — доносится голос Гермионы откуда-то из-за стопки документов; видна только макушка её пышных волос. — Но тебе правда не стоит отменять мероприятие у Святого Мунго. Им нужны любые пожертвования, какие только удастся собрать. Гарри знает, что она права, но всё равно кривится. В последнее время он превратился в нечто вроде дежурного знаменитого лица при всех достойных благотворительных делах: логика, видимо, в том, что если Гарри Поттер призывает жертвовать, значит, дело уж точно хорошее и морально безупречное. Святой Мунго, если честно, как раз один из самых простых случаев. Ни у кого не возникает вопросов ни к самой цели, ни к тому, нужны ли больнице деньги. Дело хорошее, но сама эта история его утомляет. Иногда ему хочется, чтобы он всё-таки остался в мракоборцах, даже если в конце концов это было не то, чего он хотел. Позже в тот же день Рон появляется один, выйдя из камина в приёмной на Гриммо, — уже после того, как Гарри вернулся домой, проморгался после вспышек фотокамер и прилёг вздремнуть. Кричер оставил свечи гореть по всей комнате — они плавают в воздухе небольшими группами у них над головами. Несмотря на отсутствие окон, от них мрачная комната кажется на удивление светлой. И всё же в воздухе по-прежнему стоит запах старого дома, в который почти не заглядывает дневной свет. В этом древнем, ветшающем особняке так пахнет везде. — Гарри! — зовёт Рон. — Гарри! Когда Гарри наконец, шаркая ногами, входит, Рон продолжает: — Ну, ты это не выдумал. Гермиона всё ещё зарыта под грудой книг, но… — Он запинается. — Она здесь? — Гермиона? — Гарри щурится, протирая очки о джемпер. — Нет. А что? — Что? — эхом повторяет Рон. Потом морщится. — А, нет, призрак. Призрак. Я тебя разбудил? — Э-э… нет, конечно, нет. Гарри не уверен, стоит ли признаваться, что спит посреди дня, как какой-нибудь восьмидесятилетний старик. По тому, как у Рона меняется лицо и как на краю губ появляется улыбка, ясно: он ничуть не обманут. Гарри склоняет голову набок, прислушиваясь. Призрак в основном бродит по кухне, но иногда поднимается и по лестнице — всё тем же путём, след в след, раз за разом. Через секунду он слышит высокий голосок, тихий, бормочущий: — Это не я. — Да, — вздыхает он. — Она всё ещё здесь. Рон оборачивается, словно стоит ему только как следует постараться — и он сумеет отыскать призрака, хотя это вряд ли: её даже нет с ними в одной комнате. Несколько секунд Гарри наблюдает, как Рон подозрительно щурится по сторонам. Наконец Рон суёт руку в карман и вытаскивает смятый клочок пергамента. — Я нашёл некролог и пару отчётов. Гарри смотрит на пергамент. Информацию, может, и нашёл Рон, но сразу видно: записку писала Гермиона. Всё сведено по пунктам и тщательно разложено. С выпуска Рон так и не особенно поработал ни над почерком, ни над умением внятно излагать мысли на бумаге. Почерк у Гермионы узкий и точный. Эти сведения заполняют пробелы в сбивчивом рассказе призрака: Тукана Блэк, заколовшая младшего брата и через три дня столкнутая матерью с лестницы. Мать получила сравнительно мягкий приговор за убийство ребёнка. — Тогда понятно, что у неё с шеей, — говорит Гарри. Рон переминается с ноги на ногу. — Угу, — соглашается он. — Ну, Гермиона ещё посмотрит, почему ты её видишь, а мы — нет. — Ладно. Гарри вполне способен заниматься собственными изысканиями, но в некоторых случаях лучше дать Гермионе самой всем распоряжаться. У неё это получается лучше, а к вмешательству или непрошеной «помощи» она точно не отнесётся благосклонно.

***

— Я нашла, — говорит Гермиона две недели спустя, — но тебе это не понравится. И, как обычно, Гермиона права. Не понравится. Это определённо Дары Смерти. Теперь они связаны с Гарри — как с хозяином самих Даров, если не хозяином смерти. Из-за этого, из-за его незапланированного путешествия на Кингс-Кросс после того, как Волдеморт снова ударил в него Убивающим заклятием, и из-за его собственного происхождения обстоятельства, как водится, снова сложились против него. Ну разумеется. Потому что именно так Гарри и живёт. Гарри болезненно чувствителен к смерти. К… к мёртвому. К эху, которое оставляют после себя те, кто и вправду ушёл. Вот что такое призраки. Эхо давно ушедших людей, маленькие отпечатки, застрявшие в пространстве и времени и почти неспособные взаимодействовать даже с волшебным миром. Но теперь Гарри может их видеть и слышать. — Когда-то должен был существовать способ это исправить, — признаётся Гермиона, — но, по-моему, он почти утрачен. Она смотрит на него беспомощно. Ну конечно. — Расскажи, что ты узнала. Она рассказывает. Выясняется, что только потомки Кадма Перевелла наследуют семейный дар, связанный с магией смерти. И этот дар, как и парселтанг, врождённый: с ним рождаются, ему не учатся. Во всяком случае, так считается, хотя Гермиона, похоже, склонна думать, что это скорее семейная тайна, чем наследственная черта. Спросить трудно: весь род мёртв. — Они вымерли вместе с Волдемортом, — догадывается Гарри. — Боюсь, что да, — губы Гермионы кривятся. — Я продолжу искать, но, Гарри, линия была не слишком крепкой. Они без конца заключали браки внутри собственного рода, пытаясь сохранить «чистоту» крови… Честно говоря, не думаю, что от них было бы много толку, — признаётся она. — Судя по всему, люди это были ужасные. Гарри трёт лоб. — Да, — бормочет он. Но всё равно не может не жалеть, что род Гонтов не сохранился хоть в каком-нибудь виде, хоть где-нибудь, — хотя бы настолько, чтобы можно было задать хоть один вопрос.

***

Дальше становится хуже. Теперь Гарри слышит шёпот постоянно — в основном тихий и невнятный, но иногда отдельные голоса проступают отчётливо. Он слышит дрожащий старческий голос: «Как думаешь, Мэгги опять забыла выключить духовку?» Или: «Я же знал, что эта грязная шлюха сразу нашла себе другого…» Или: «Иди из-под дождя, Леон, так и до смерти простудишься». Они то усиливаются, то сходят на нет, как помехи в плохо настроенном радиоприёмнике. Иногда они глухие и расплывчатые, а иногда такие реальные, громкие и близкие, что он резко оборачивается в поисках говорившего. Он всё чаще остаётся дома, но на Гриммо не намного лучше, чем где бы то ни было. Они с Гермионой много лет назад сняли со стены головы домовиков — омерзительная была работа, и Гарри помнит её очень отчётливо, — так что, когда однажды эти отвратительные силуэты появляются снова, бесцветные и странно полупрозрачные, он понимает: лучше их игнорировать. Вот только куда труднее игнорировать их, когда они начинают в открытую отчитывать Кричера. — Хозяин Орион не так пьёт свой чай! — визжит одна во всё горло. Гарри решает, что это всё-таки «она», потому что на ней серьги из обломков медных писчих перьев, но в эльфийской моде он не специалист. Гарри поворачивается к Кричеру. Тот даже ухом не ведёт — ни одним из своих огромных, похожих на летучую мышь ушей. Значит, ничего этого он не слышит. Немного позже Гарри спрашивает: — Так… Орион Блэк. Он пил некрепкий чай с ломтиком лимона? Кричер, вечно брюзгливое создание, какое-то время бормочет о том, какое это вообще может иметь отношение к Гарри. Гарри, как всегда, просто ждёт, пока тот выговорится. В конце концов Кричер отвечает: да, хозяин Орион пил чай именно так. Значит, это всё-таки реально — насколько здесь вообще уместно слово «реально», если теперь оно означает лишь одно: Гарри не галлюцинирует в буквальном смысле. Гарри трёт лоб. Шрам больше не отзывается. Молния на лбу теперь просто светлое пятно кожи, почти незаметное, если не искать его специально. Иногда он по нему скучает — в каком-то смысле. Не по тому, что он означал, и не по хоркруксу. Просто порой кажется, что всё меняется слишком быстро, и даже это знакомое, каким бы ужасным оно ни было, сейчас пришлось бы кстати. — Спасибо, Кричер, — бормочет он, к явному неудовольствию эльфа.