Блок Б13

В то утро дом казался неправильным. Слишком затихшим. Слишком всё понимающим. Уэнсдей чувствовала это в том, как тикали напольные часы — громче обычного, — словно высмеивая её попытки сохранить порядок, пока мир, или, по крайней мере, её свадьба, начинал рушиться. Энид молчала уже несколько дней. Не тем мирным молчанием, когда она напевает, поливая сад или набрасывая идеи для букетов на ступеньках крыльца. Это было то молчание, что зреет за её улыбкой, подобно синяку; то самое, из-за которого Уэнсдей засматривалась на неё дольше обычного, пытаясь расшифровать язык, скрытый за жизнерадостными отговорками Энид. До свадьбы оставалось три дня. Три дня, и тем утром позвонил поставщик цветов и сообщил, что их фургон сломался. Письмо с подтверждением от кейтеринга тоже не пришло. Но Уэнсдей не паниковала. Она прошла через кровь и огонь; непутевый флорист вряд ли был угрозой. Беспокоила её Энид. Она сидела в гостиной, постукивая ручкой по блокноту, пытаясь закончить свои клятвы. Слова были сухими и странно нежными — такими, по мнению Уэнсдей, какими должна звучать любовь, произнесенная вслух. Она была на середине строки о вечности и тлении, когда услышала шаги Энид, меряющей комнату от спальни до кухни и обратно. Её невеста занималась этим с самого рассвета. — Энид, — позвала Уэнсдей, не поднимая глаз, — ты уже протопала дорожку в половицах. Это довольно беспардонно по отношению к дереву. Пауза. Затем тихий голос Энид: — Прости. Я просто… я не могу соображать. Всё происходит так быстро. — Время имеет обыкновение течь с одинаковой измеримой скоростью вне зависимости от чьей-либо эмоциональной готовности, — сказала Уэнсдей, хотя к концу фразы её тон смягчился. Она подняла взгляд. — Присядь со мной. Энид помедлила, прежде чем опуститься рядом с Уэнсдей на диван. Её руки переплетались на коленях, пальцы были беспокойны. — Утром звонила декоратор тортов. Сказала, что не может сделать ту начинку, которую мы хотели, потому что клубника больше не в сезоне. — Я была под впечатлением, что наша любовь сможет пережить замену начинки. — Дело не в клубнике, Уэнс, — вздохнула Энид, прижимая ладони к глазам. — Дело во всём. Моя мама так и не ответила на приглашение, подгонка платья не закончена, и… — она прерывисто выдохнула, — …я просто продолжаю представлять, как что-то идет ужасно не так. Будто… все смотрят. Осуждают. Словно Вселенная не хочет, чтобы всё прошло гладко. Уэнсдей закрыла блокнот. Щелчки ручки прекратились. Она смотрела на Энид долгим, задумчивым взглядом. — Ты катастрофизируешь. — Может быть. — Энид издала невеселый смешок. — Может, я просто проклята. Уэнсдей полностью повернулась к ней, её темные косы скользнули по плечам. — Если кто-то в этом доме и проклят, то это я. И даже при этом тебе удавалось любить меня два года без спонтанного самовозгорания. Одно это опровергает твою теорию. Это вызвало слабую улыбку — мимолетную, крошечную, но настоящую. Энид прислонилась головой к плечу Уэнсдей. — Я не знаю, что со мной не так. Я должна быть счастлива. — Ты встревожена, — просто сказала Уэнсдей. — А тревога не является признаком сожаления. Энид посмотрела на неё; её глаза блестели, но взгляд был решительным. — Ты уверена, что я всё не порчу? — Если бы это было так, — сказала Уэнсдей, проводя большим пальцем по костяшкам пальцев Энид, — я бы тебе сказала. — Её голос смягчился так, как бывало только для неё. — Ты - единственная переменная в этом уравнении, которую я отказываюсь исключать. Энид рассмеялась, сбивая дыхание, но улыбка не совсем достигла её глаз. — Ты всегда заставляешь меня чувствовать себя в безопасности… даже когда я сама схожу с ума. — Это часть брачного пакета, — пробормотала Уэнсдей. — Терпеть обоюдное безумие. Момент затянулся. Дом выдохнул вместе с ними. И на какое-то время всё снова стало устойчивым - мир сузился до двух женщин и слабого запаха чая, чернил и чего-то цветущего прямо за окном. —————————————————————— К полудню Уэнсдей заметила, что Энид ничего не ест. Она гоняла сэндвич по тарелке, каждые несколько секунд поглядывая в окно. Надвигалась буря - Уэнсдей чувствовала это в сгущающемся воздухе. — Тебя всё еще беспокоит торт? — сухо спросила Уэнсдей. Энид покачала головой. — Я просто… думаю. О списке гостей, о погоде, о маме… — Ты уже отправила приглашения. Если только она не планирует явиться с факелом и вилами, я не вижу особых причин для того, чтобы она влияла на твое спокойствие. — Она может прийти, — пробормотала Энид. — И она может всё испортить одним своим появлением. Ты не знаешь её, Уэнсдей. Она… она может устроить сцену. — Тогда она обнаружит, что я не боюсь сцен. — В голосе Уэнсдей прорезалась резкость, которая обычно обрывала разговоры. Но на этот раз Энид не вздрогнула. Она лишь вздохнула. — Я знаю. Ты будешь стоять и просто… сверлить её взглядом, пока она не съежится. — Энид слабо улыбнулась. — Хотела бы я так уметь. Уэнсдей дотянулась через стол и перехватила её руку. — Тебе не нужно становиться мной, чтобы выстоять против матери. Ты уже однажды совершила невозможное. Ты выбрала себя. Ты выбрала меня. Энид сжала её руку в ответ, но её мысли снова были далеко, преследуя какую-то идею, которая никак не давала ей покоя. —————————————————————— Вечером Уэнсдей нашла её на улице; она сидела на ступеньках крыльца, поджав колени, с телефоном в руках. Солнце стояло низко, окрашивая всё в цвета меда и ржавчины. Она не подняла глаз, когда Уэнсдей подошла. — Ты пишешь своей матери? — спросила Уэнсдей. — Нет, — ответила Энид быстро - слишком быстро. Затем тише: — Я думала об этом. Уэнсдей присела рядом с ней. — Ты ей ничего не должна. — Знаю. Просто… мне хотелось бы, чтобы хоть раз всё было нормально. Чтобы я могла идти к алтарю и видеть, как она улыбается, а не… — она осеклась, качая головой. — Неважно. Выражение лица Уэнсдей смягчилось. — Если тебя это утешит, я буду мысленно улыбаться от её имени. Энид немного рассмеялась. — Ты - улыбаться? — Иногда. Когда ты не смотришь. Они сидели так какое-то время, наблюдая, как меркнет свет и первые летучие мыши разрезают небо. Пахло сырой землей и сиренью. Всё должно было быть мирно. Но что-то в молчании Энид заставляло желудок Уэнсдей сжиматься - то самое чувство, которое бывает перед бурей, перед тем как что-то надломится. Наконец Энид встала. — Я поеду прокачусь. Нужно проветрить голову. Уэнсдей нахмурилась. — Уже поздно. — Я просто съезжу в город. Может, выпью чего-нибудь в ночном кафе, прогуляюсь у озера. Всё будет хорошо. — Я поеду с тобой. Энид нежно улыбнулась, убирая прядь волос с лица Уэнсдей. — Нет, не поедешь. Ты проведешь всё время, осуждая чужой выбор напитков. — Это потому, что большинство людей делают чудовищный выбор. — Мне просто нужно немного подышать, — сказала Энид, и теперь её голос стал мягче, почти умоляющим. — Я вернусь через час или два. Обещаю. Уэнсдей колебалась. Инстинкты буквально зудели под кожей. Но глаза Энид были усталыми и искренними, а любовь, как она узнала, иногда означала позволить другому человеку уйти - даже когда каждая частичка тебя кричала о том, чтобы удержать его рядом. — Ладно, — сказала наконец Уэнсдей. — Два часа. Энид наклонилась и поцеловала её, медленно и трепетно, словно знала, что этот поцелуй должен продлиться дольше, чем следовало. Затем она улыбнулась той яркой, знакомой улыбкой - той самой, что когда-то освещала весь их дом и прошептала: — Я люблю тебя. А потом она ушла. К полуночи Уэнсдей уже кусала губы изнутри. К двум часам тиканье часов стало невыносимым. К рассвету Уэнсдей мерила комнату шагами точно так же, как до этого Энид. Она не спала. К дивану никто не прикоснулся, подъездная дорожка всё еще была пуста. Буря, назревавшая накануне вечером, наконец разразилась - дождь полосовал окна, мягкий и неумолимый, ровный ритм которого совпадал с биением её пульса. Она не звонила Энид. Не писала. Она только смотрела на пустые обои своего телефона - фотографию смеющейся в саду Энид, пока у неё больше не осталось сил. Вместо этого она набрала номер, которым пользовалась крайне редко. Когда ответил знакомый голос, четкий и спокойный, самообладание Уэнсдей наконец пошатнулось. — Мама, — тихо произнесла она, — Энид вчера так и не вернулась домой. Голос Мартиши на другом конце провода был спокойным в той пугающей материнской манере, благодаря которой даже катастрофа звучала как нечто, что она уже предвидела. — Она уехала на машине? — Да. — В какое время? — Чуть раньше десяти. — И она не возвращалась? — Нет. Наступила пауза. Затем мягко: — Ты проверила больницы? Уэнсдей крепче сжала телефон. — Мама, пожалуйста, воздержись от призывания трагедии, пока она не подтверждена. — Я лишь имела в виду… — Я знаю, что ты имела в виду. — Её голос сорвался, прозвучав резче, чем она планировала. — Она не мертва. Она просто… исчезла. Мартиша вздохнула. — У тебя всегда была восхитительная преданность отрицанию. — Отрицание подразумевает ошибку в суждении, — пробормотала Уэнсдей. — Я собираю доказательства. — Тогда позволь мне помочь тебе, — сказала мать, и нежность в её голосе теперь была приправлена властностью. — Я сделаю несколько звонков. К середине утра приехала Мартиша, скользя в прихожую, словно темное знамение, облаченное в шелк. Как только она увидела Уэнсдей, то протянула руку и взяла холодную ладонь дочери. — Мы её найдем. Выражение лица Уэнсдей почти не изменилось, но что-то в её плечах дрогнуло, словно напряжение сменилось изнеможением. — Свадьба через два дня. Сомневаюсь, что она намерена бросить её окончательно. Мартиша наклонила голову. — Сомнение и вера - это одна и та же болезнь, моя дорогая. Они обе не дают тебе отдохнуть. — Она сказала, что вернется, — прошептала Уэнсдей, бросив взгляд на окно. Дождь сменился мелкой изморосью. — Она плохо солгала. Дом был невыносим в своем безмолвии. Свитер Энид - тот самый желтый, который Уэнсдей всегда притворно ненавидела - висел на спинке стула. Её аромат всё еще слабо витал в коридоре, как солнечный свет и лаванда, жестоко живой в её отсутствие. Уэнсдей прошла через все разумные этапы: обзвонила кафе, флориста, даже полицию (впервые в жизни). Никто её не видел. Сообщений об авариях нет, никаких зацепок, никакого следа. Только пустота. Мартиша осталась на ночь. Она заварила чай, который никто из них не пил, и наблюдала, как её дочь мерит шагами кабинет. — Ты любишь её очень глубоко, — тихо сказала Мартиша. Уэнсдей остановилась. — Это недостаточное слово. — Любовь обычно такова. Она обернулась, её глаза были острыми. — Ты не одобряешь. — Я этого не говорила, — плавно ответила Мартиша. — Я не одобряю неопределенность. Я чувствую её в тебе сейчас. Ты боишься, что она сбежала. Уэнсдей сглотнула. — Она бы не смогла. Мартиша изучала дочь тем старым, всезнающим взглядом, который видел слишком много. — Ты забываешь, моя дорогая. Даже самые храбрые сердца пускаются в бегство, когда страх нашептывает нужным тоном. Утро наступило, окутанное бледной тишиной тумана. Он накрыл яблоневый сад, как вуаль, мягкий и призрачный - то самое утро, которое обещало одновременно и красоту, и горе. Уэнсдей стояла у окна арендованного коттеджа на месте проведения церемонии, её отражение застыло на стекле - бледная кожа, черные как чернила глаза и слабый отблеск предвкушения, который слишком сильно напоминал страх. Платье висело позади неё, шедевр готической преданности: слои черного кружева, тонкая вышивка из серебряных шипов и корсет, который выглядел почти как доспехи. Оно было красивым, непреклонным - как и она сама. На туалетном столике рядом лежал набор мелких предметов. Ониксовое кольцо её бабушки. Пара запонок, которые Мартиша сохранила из старого ящика Гомеса. Лента из букета прошлогодних бархатцев Энид - та самая, которую она хранила засушенной между страницами книги. Уэнсдей взяла её, поглаживая выцветший оранжевый шелк. Днями напролет Энид была встревожена. Говорила путано, то оживленно, то затихая. Она нервно смеялась за завтраком, настаивая, что всё в порядке, просто обычный «предсвадебный мандраж». Уэнсдей не давила. Она лишь брала её за руку и говорила: «Если ты побежишь, я последую за тобой». Энид улыбалась в ответ - грустной маленькой улыбкой, которая не достигала глаз. Теперь Уэнсдей гадала, стоило ли ей держать её крепче. Она вдохнула и повернулась к зеркалу. — Ты выходишь за неё замуж сегодня, — прошептала она своему отражению. — Не выгляди так, будто собираешься на похороны. Из коридора донесся мягкий голос Мартиши. — Моя дорогая, пришел визажист. Уэнсдей закатила глаза - женщина, которую наняла Мартиша, настаивала, что сможет сделать Уэнсдей «невестой, не похожей на банши». Но она подчинилась. Визажист работала в тишине, нанося бледный тон, затемняя губы винно-красным оттенком, который блестел как запекшаяся кровь. Когда женщина отступила, Уэнсдей едва узнала себя. Она выглядела одновременно царственной и разбитой, словно любовь наконец сделала её человеком. — Прекрасно, — прошептала Мартиша из дверного проема. — Ты выглядишь как стихотворение, которое я когда-то похоронила. — Будем надеяться, что у него не будет трагического финала, — сказала Уэнсдей, но её голос слегка дрогнул. К полудню туман рассеялся. Сад ожил - нити янтарных огней обвивали ветви, мягкие оранжевые и черные ленты тянулись от каждого стола. В воздухе плыл аромат сидра, смешанный с запахом жареных орехов. Начали прибывать гости, наполняя пространство гулом голосов и смехом. Бьянка выглядела сияющей в своем медно-оранжевом платье, Йоко - в черном бархатном костюме. Даже Пагсли в отглаженном черном жилете казался странно сентиментальным. — Ты правда это делаешь? — спросил он, найдя Уэнсдей, стоявшую в отдалении под деревом. — Ты действительно позволяешь кому-то посадить тебя на привязь. Уэнсдей ухмыльнулась. — Привязь подразумевает неволю. На самом деле это преданность. — Одно и то же, просто звучит красивее, — поддразнил Пагсли. Мортиша, скользя между гостями, поправила черную ленту, повязанную на запястье - ту, что подходила к букету Уэнсдей. — Она скоро будет здесь, — тихо сказала она, словно почувствовав беспокойный взгляд Уэнсдей, устремленный на тропинку, ведущую к саду. — Она будет, — ответила Уэнсдей с уверенностью, которой не вполне обладала. В гардеробной время, казалось, сворачивалось и растягивалось; каждая минута тянулась дольше предыдущей. Она почти слышала смех Энид, видела, как та вертится перед зеркалом, поправляя волосы и спрашивая, не выглядит ли она «слишком солнечной» в своем платье. Раздался стук. Мортиша вошла тихо. — Дорогая, гости на местах. Пора. Уэнсдей встала, её пальцы дрожали, когда она поправляла фату. — Её еще нет. — Она будет, — повторила Мортиша. Её тон был спокойным, но в глазах читалось нечто знающее - эхо того телефонного звонка от её отчаявшейся дочери. Мортиша предлагала отправить поисковые отряды, но Уэнсдей отказалась. — Если я напугаю её, она может не вернуться, — сказала она тогда. И теперь, под золотыми ветвями яблонь, этот страх шептал громче, чем когда-либо. Место проведения церемонии сияло в мягком свете дня. Крона сада фильтровала солнечные лучи, превращая их в теплое золото и тенистую бронзу. Легкий ветер закручивал опавшие листья спиралями по траве. Алтарь - простая деревянная арка, увитая оранжевыми розами и черным шелком - ждал под центральной яблоней, ветви которой гнулись под тяжестью плодов. Гомес вел Уэнсдей к алтарю, стараясь не разрыдаться. Мягкие звуки виолончели наполнили воздух - это было то, на чем Уэнсдей настояла, а Энид с радостью согласилась. Ноты вплетались в воздух, как призрачная колыбельная. Гости оборачивались, ожидающе улыбаясь. Но Энид там не было. Уэнсдей стояла у алтаря, сердце слишком громко колотилось в груди. Она старалась держать осанку - высоко поднятый подбородок, стоическое выражение лица, но руки были крепко сцеплены в замок. Она снова окинула взглядом тропинку. Бьянка выглядела неуверенно. Йоко что-то прошептала ей. Мортиша оставалась неподвижной, сложив руки и наблюдая за дочерью с тихой скорбью. Минуты растягивались. Пять. Затем десять. Мелодия зациклилась, играя снова и снова, будто сам мир замер в ожидании. Кто-то из гостей кашлянул. Кто-то заерзал на месте. Гости начали тихо перешептываться, не зная, стоит ли отвести глаза или продолжать смотреть. Воздух стал холоднее. Порыв ветра приподнял фату Уэнсдей, мазнув ею по лицу. Она стояла совершенно неподвижно, не отрывая глаз от тропинки. Зрение затуманилось. Она не плакала - еще нет, но горло болело от усилий сохранить самообладание. Каждый инстинкт кричал: бросить алтарь, найти её, гнаться за ней через весь сад и утащить обратно домой, где она будет в безопасности. Но она осталась. Потому что Энид заслуживала её веры, даже когда не могла подарить ей свое присутствие. Виолончель смолкла. Тишина опустилась на сад, как затаенное дыхание. Уэнсдей медленно выдохнула и посмотрела на горизонт - туда, где тропинка изгибалась между рядами деревьев, отяжелевших от плодов и залитых пятнами позднего солнца. На мгновение ей показалось, что она увидела движение. Промельк цвета - белый шелк, мягкое золото волос. Но это исчезло вместе с ветром. Еще один порыв ветра пронесся по саду, сбив несколько яблок. Они мягко глухо упали в траву у её ног. Небо становилось всё глубже, свет приобретал янтарно-сумеречный оттенок. Гости молчали. Никто не решался шелохнуться. И всё же Уэнсдей ждала - одна у алтаря, в своем черном кружевном платье, пока мир вокруг неё затаил дыхание.