Шипы для семерых

«Они говорили обо мне, как о буре. Каждый видел разное: кто-то — разрушение, кто-то — очищение. Никто не видел просто мальчика, который хотел домой».

Сынмин уснул в своей комнате, свернувшись калачиком на ковре, и не слышал, как внизу, в подвальном помещении, переоборудованном под личный кабинет и оружейную, собрались семеро альф. Им было что обсудить.

Комната совета.

Подвал особняка не был сырым или тёмным. Дорогой паркет, кожаные кресла, огромный экран на стене, стол из чёрного дуба. Оружие в стеклянных шкафах. И запах — дорогой табак, кожа, металл. Мужской запах власти. Бан Чан сидел во главе стола. Справа от него — Минхо, слева — Хёнджин. Дальше — Чанбин, Феликс, Хан Джисон, Чонин . Все помытые, без крови, но не расслабленные. Перед каждым стоял виски или вино. Никто не пил — только крутили в руках бокалы. — Итог сегодняшнего визита, — начал Бан Чан ровным голосом. — «Алые змеи» отступили. Трое убитых, двое раненых. Наши потери — один царапина у Феликса. Вопрос: надолго ли? — Недели на две, — ответил Минхо. — Их главарь, старый Чхве, понял намёк. Но он упрямый, как бык. Придёт снова. С большими силами. — Тогда в следующий раз не отпустим, — отрезал Чанбин, поигрывая ножом. — Убьём всех. — Не горячись, — Бан Чан поднял ладонь. — Сначала разведка. Мы не знаем, кто за ними стоит. Может, «Чёрный дракон» подставил их, чтобы проверить наши силы. Разговор перешёл на дела — поставки оружия, контроль над портом, переговоры с якудза. Скучные, кровавые вещи, которые были их работой. Сынмин в этом мире был случайной деталью. Или нет. Первый голос: Ли Минхо (холодный стратег). Минхо молчал дольше всех. Он вообще мало говорил — предпочитал слушать, анализировать, наносить удар, когда никто не ждёт. Сейчас он вертел в пальцах зажигалку и смотрел на огонь. — Хватит о бабле, — сказал он наконец. — Давайте о главном. Об омеге. Все замолчали. — Ким Сынмин, двадцать три года, сирота, без стаи, без альфы, — перечислил Минхо, как по бумажке. — За три года наблюдения никаких связей с криминалом, с полицией, с другими кланами. Идеальная жертва. Но. — Он поднял палец. — Он сопротивляется. Не как обычные омеги — истерикой. Он сопротивляется тихо, методично, как партизан. Это опасно. — Опасно для нас? — переспросил Джисон. — Опасно для него самого. — Минхо посмотрел на него в упор. — Если он продолжит в том же духе, мы его сломаем. Не хотим же мы сломанную игрушку? — Я не хочу его ломать, — тихо сказал Чонин. — Я хочу, чтобы он привык. — Привыкание и ломка — разные вещи, — отрезал Минхо. — Сейчас он на грани. Ещё неделя — и либо примет нас, либо... — Он не закончил. — Что ты предлагаешь? — спросил Бан Чан. — Давление. Не физическое — психологическое. Пусть видит, что мы не монстры. Пусть видит нашу заботу. И пусть видит, что бежать некуда. Одновременно. — Ты хочешь, чтобы мы играли в хороших полицейских? — усмехнулся Хёнджин. — Я хочу, чтобы вы перестали играть в плохих, — холодно ответил Минхо. — Особенно ты, Хёнджин. Твои шлепки и ласки — это хорошо. Но ты слишком груб. Он начинает бояться тебя, а нужно, чтобы он начинал хотеть. — А если он хочет грубость? — Хёнджин поднял бровь. — Тогда он тебе скажет. Сам. Когда привыкнет. Второй голос: хёнджин. Хёнджин откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу. — Минхо прав, — неохотно признал он. — Я перегибаю. Но вы видели его лицо, когда я шлёпаю? Он краснеет. Он заводится. Он не отталкивает. Если бы он не хотел — он бы бился, царапался, кричал. А он молчит и сжимает ягодицы. Это согласие. — Это страх, — возразил Чонин. — А ты откуда знаешь, Инни? Ты вообще его не трогаешь. — Хёнджин прищурился. — Сидишь в углу, даришь книжки, читаешь стихи. Думаешь, он тебя за это полюбит? — Не знаю. Но хотя бы не возненавидит. — А мне плевать на ненависть, — огрызнулся Хёнджин. — Главное, чтобы он был рядом. Ненависть можно превратить в страсть. А безразличие — никогда. — Оба правы, — вмешался Бан Чан. — Джин, ты слишком горяч. Нини, ты слишком холоден. Найдите середину. Иначе разорвёте омегу. — Или разорвём стаю, — добавил Чанбин, крутя нож. Все посмотрели на него. — Что? Ревность уже чувствуется. Вы все хотите его по-своему. Хёнджин хочет подчинить. Минхо — сломать и пересобрать. Феликс — развратить. Хан хочет веселиться. Ян — ждать у моря погоды. А я... — А ты что? — спросил Бан Чан. — А я хочу просто трахнуть его. Жёстко, долго, чтобы он орал. Но потом — обнять и сказать, что всё хорошо. — Чанбин пожал плечами. — Я простой парень. Не стройте из меня философа. Джисон фыркнул. — У нас у всех крыша едет, — сказал он. — Из-за одного омеги с мятным запахом. Мы работаем, убиваем, рискуем — и всё ради того, чтобы какой-то цветочник полюбил нас? Вы слышите себя? — Слышим, — ответил Бан Чан. — И это нормально. Стая без омеги — не стая. Это просто банда. Мы хотим быть семьёй. А для семьи нужен тот, кто будет нас объединять. Не мы между собой, а он. Центр. — Ты предлагаешь сделать Сынмина... центром? — Минхо поднял бровь. — Омегу, который нас ненавидит? — Пока ненавидит. Но пройдёт время. — Бан Чан встал, прошёлся по комнате. — Все вы помните, как мы начинали. Чанбин, ты хотел убить Феликса в первую неделю. А теперь спишь с ним в одной постели. — Это другое, — буркнул Чанбин. — То же самое. Просто дольше. Сынмин — не альфа. С ним нужно терпение. Третий голос: Бан Чан (лидер). — Я возьму на себя основную работу, — сказал он, поворачиваясь к остальным. — Буду с ним больше времени. Не как надзиратель, как... наставник. Он будет ездить со мной на дела, видеть, что мы не просто убийцы. У нас есть кодекс. Мы защищаем слабых. Ну, иногда. — И когда он увидит, как ты отрываешь головы должникам, он влюбится? — усмехнулся Хёнджин. — Он увидит, что у нас есть причины. — Бан Чан не принял насмешку. — А вы, остальные, работайте по своим направлениям. Минхо — стратегия защиты. Чанбин — силовая поддержка. Хёнджин — разведка и контакты. Феликс — внешние операции. Хан — связь. Ян — психологическое сопровождение. — А ты? — спросил Чонин. — А я буду строить отношения с омегой. — Бан Чан посмотрел на дверь, за которой, наверху, спал Сынмин. — Кто-то должен взять на себя главный удар. Его недоверие. Его злость. Я готов. — Ты влюбился в него? — спросил Феликс прямо. Бан Чан помолчал. — Не знаю. Но я чувствую, что он — тот самый. Тот, ради которого стоит рискнуть всем. — Он обвёл взглядом стаю. — Вы со мной? Все кивнули. Даже Хёнджин. — Тогда так. С завтрашнего дня — новый этап. Меньше давления, больше заботы. Но цели не меняем. Он должен стать нашим. Четвёртый голос: Со Чанбин (сила). Когда остальные начали расходиться, Чанбин задержался. Он подошёл к Бан Чану и тихо сказал: — Я буду последним. — В смысле? — не понял лидер. — В смысле, я не буду лезть к нему первым. Пусть он сначала привыкнет к вам, к ласке, к нежности. А потом, когда он будет готов к жёсткости... я приду. — Ты уверен? — Он маленький и хрупкий. Если я возьму его сейчас — сломаю. А мне нужен не сломанный парень. Мне нужен тот, кто будет кусаться, царапаться, но потом сам просить ещё. — Чанбин усмехнулся. — Гордый омега. Самый сладкий сорт. — Ты изменился, — заметил Бан Чан. — Нет. Я просто нашёл цель, ради которой стоит терпеть. — Чанбин похлопал лидера по плечу и вышел. Пятый голос: Хан Джисон (безумный). Хан Джисон болтал ногой, сидя на подоконнике в коридоре, когда мимо проходил Феликс. — Как думаешь, он выдержит? — спросил Хан. — Кто? Сынмин? — Да. Семерых нас. Семь разных темпераментов, семь разных способов любить. Это тяжело даже для альфы. А для омеги... — Он сильный, — ответил Феликс, присаживаясь рядом. — Сильнее, чем мы думаем. Он не сломался под нашим давлением. Не сбежал, когда была возможность. Не удавился в ванной. Это уже победа. — Или глупость. — Или и то, и другое, — Феликс улыбнулся. — Знаешь, я сегодня трогал его. Без секса. Просто гладил. И он... он дрожал, но не отталкивал. Он хочет нас. Боится, но хочет. — Как думаешь, кто из нас будет с ним первым? По-настоящему? — Бан Чан, — без сомнений сказал Феликс. — Самый терпеливый. Самый нежный. Он разбудит в Сынмине доверие. А потом уже мы подключимся. — А я? — Хан спрыгнул с подоконника. — Когда мне? — Ты будешь смешить его. Когда он начнёт улыбаться — твой выход. Хан усмехнулся, но в глазах была грусть. — А если он никогда не начнёт улыбаться? — Начнёт. — Феликс потрепал его по голове и пошёл спать. Шестой голос: Ян Чонин(тихий наблюдатель). Чонин не пошёл в спальню. Он поднялся на третий этаж, тихо открыл дверь комнаты Сынмина и замер на пороге. Омега спал на ковре, свернувшись клубком. Лицо было бледным, под глазами тени. Одежда растрёпана — свитер задрался, открывая полоску голого живота. Чонин медленно подошёл, бережно поправил свитер, накрыл Сынмина пледом с дивана. Омега дёрнулся во сне, но не проснулся. — Ты не знаешь, как мы тебя ждали, — прошептал Чонин. — Годы. Мы искали идеального омегу — не просто тело, а личность. Кто-то, кто не побоится нас. Кто будет смотреть в глаза, даже когда страшно. Ты — первый, кто посмел плюнуть в Чанбина. Ты — первый, кто не заплакал, когда Хёнджин пригрозил убить. Ты — первый, кто заставил меня читать стихи. Он провёл рукой по волосам Сынмина, мягко, почти не касаясь. — Я не буду торопить события. Я подожду, пока ты сам придёшь. Даже если это займёт годы. — Он поцеловал воздух над его макушкой. — Спи, цветочек. Завтра будет новый день. Он вышел так же тихо, как вошёл. Седьмой голос: Ли Феликс (белокурый дьявол). Феликс не спал. Он сидел на кухне, пил тёплое молоко (странная привычка для убийцы) и смотрел в стену. Рядом уселся Хёнджин, тоже не спавший. — Передумал? — спросил Хёнджин. — Хочешь быть первым? — Нет. Хочу быть последним. — Почему? — Потому что последний запоминается лучше всего. — Феликс допил молоко. — Когда он уже переспит с вами со всеми, когда привыкнет к вам, когда начнёт получать удовольствие — тогда я приду. И сделаю так, что он забудет всех вас. Хотя бы на одну ночь. — Амбициозно, — усмехнулся Хёнджин. — Реалистично. — Феликс поставил кружку в мойку. — Я сегодня целовал его. Не в губы — в лицо, в глаза, в скулы. И он застонал. Тихо, сквозь зубы. Он не хотел, чтобы я слышал. Но я слышал. Он мой. — Он общий, — поправил Хёнджин. — Общий. Но немножко мой. — Феликс зевнул. — Ладно, спать. Завтра важный день. Он ушёл, оставив Хёнджина одного. Возвращение к лидеру. Бан Чан остался в кабинете один. Он достал из сейфа папку с досье на Сынмина — фотографии, документы, медицинские справки, даже его детские рисунки (каким-то образом раздобыли). Листал медленно, вглядываясь в лицо на фото — там Сынмин был счастливым, улыбался, держал в руках гортензию. — Я сделаю так, чтобы ты снова улыбался, — пообещал он фотографии. — Даже если для этого мне придётся убить всех, кто встанет на пути. Он спрятал папку, погасил свет и поднялся наверх. Мимо комнаты Сынмина прошёл, не заходя. Остановился на секунду, прижался лбом к двери. — Спокойной ночи, наш цветочек, — прошептал он. — Скоро ты услышишь эти слова от всех нас. И перестанешь бояться. Он ушёл в свою спальню, но не спал долго — смотрел в потолок и думал о том, как завтра утром Сынмин спустится к завтраку, взъерошенный, злой, с красными глазами. И как он, Бан Чан, скажет ему «доброе утро» и впервые не прикажет сесть рядом — а спросит: «Можно, я посижу с тобой?» И, может быть, впервые в ответ услышит не «отвали», а что-то другое. Что-то похожее на надежду.