На линии перекрёстка — Совместная юрисдикция

Новый день пришёл не как обещание и не как угроза. Он пришёл как подарок. Мягкий, золотистый, он просочился сквозь щели в шторах, которые они вчера забыли задёрнуть до конца, и упал на новые простыни, на спутанные волосы Дженны, на голое плечо Эммы, которое торчало из-под одеяла. Свет был тёплым, почти ласковым, с лёгкой желтизной, которая бывает тогда, когда солнце ещё не потеряло свою силу, но уже не обжигает, а нежно гладит по лицу, будто напоминая, что день будет хорошим. Где-то за окном проснулись птицы, и их щебетание смешивалось с тихим шорохом листьев, которые ветер срывал с деревьев и кружил в воздухе, прежде чем бросить на мокрую от росы землю. Эмма открыла глаза и улыбнулась. Она не помнила, когда в последний раз просыпалась с улыбкой. Может быть, в тот день, когда они подписали документы на этот дом. Или в тот день, когда Дженна впервые сказала ей «я тебя люблю». Или в тот день, когда они впервые поцеловались, после бутылки виски и долгого разговора о том, как они боятся будущего. Сейчас она улыбалась, потому что они были дома. В своём доме. В своей постели. В своей жизни. Улыбка была лёгкой, почти невесомой, но она согревала её изнутри сильнее, чем любой кофе или горячий душ. Она повернула голову и посмотрела на Дженну. Та спала на животе, рассыпав волосы по подушке, одна её рука лежала на Эммином плече, вторая прижимала к груди край одеяла. Её лицо было разбитым, синяки всё ещё темнели на скулах, бровь была заклеена пластырем, под которым сочилась сукровица, губы потрескались, и на нижней губе запеклась кровь. Но во сне она выглядела спокойной, почти счастливой. Уголки её губ были слегка приподняты, будто ей снилось что-то хорошее. Может быть, ей снился их дом. Может быть, ей снился сад, полный роз. Может быть, ей снилась беседка, где они сидели вчера и смотрели на звёзды. Эмма смотрела на неё и думала о том, как сильно она изменилась за последние дни. Не внешне, хотя синяки и ссадины были видны невооружённым глазом. Она стала мягче, уязвимее, иногда Эмма ловила её взгляд, устремлённый в пустоту, и не знала, о чём она думает. О Холлидее? О Мие? О том, что будет дальше? Но сейчас, в это утро, она выглядела почти такой же, как в первый день их знакомства. Спокойной, уверенной, красивой. И эта красота была не внешней, а внутренней, той, которая появляется, когда человек знает, что он любим и что он не один. Эмма осторожно высвободилась из её объятий, стараясь не разбудить. Матрас почти не скрипнул под ней, потому что он был новым, купленным специально для этого дома, с ортопедическим основанием и пружинами, которые не издавали ни звука. Она привстала на руках, перенесла ноги на пол и нащупала тапочки. Тапочки были новыми, мягкими, с мехом внутри, и пол больше не казался ледяным. Теперь под ногами был не холодный кафель прошлой квартиры, а тёплое дерево, которое приятно грело ступни. Эмма на цыпочках вышла из спальни, прикрыла дверь и остановилась в коридоре. Тишина вокруг была такой глубокой, что она слышала собственное дыхание и тиканье часов на стене в гостиной. Дом пах свежестью. Пах деревом, краской, новыми вещами и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что пахло домом. Не квартирой, а домом. Местом, где можно спрятаться от всего мира, где можно быть собой, где можно забыть о страхе и просто жить. Эмма глубоко вдохнула и почувствовала, как лёгкие наполняются этим запахом, как напряжение в плечах немного отпускает, как улыбка возвращается на её лицо. Этот запах был для неё важнее любых слов, любых обещаний, любых клятв. Она прошла в ванную комнату. Ванная была просторной, с большим окном, выходящим на сад, и с белой сантехникой, которую они выбирали целых три часа в магазине, потому что Дженна не могла решить, какую форму раковины выбрать, круглую или квадратную. Эмма тогда сказала: «Дженна, это просто раковина, ты моешь в ней руки, а не любуешься на неё». Дженна обиделась на десять минут, потом они поцеловались прямо в отделе сантехники, и продавец сделал вид, что ничего не заметил. В итоге они выбрали круглую, белую, с золотыми кранами, которые Эмма считала слишком пафосными, но Дженна настояла. Теперь Эмма смотрела на эту раковину и улыбалась, вспоминая тот день. Как они спорили, как смеялись, как целовались, как продавец отводил глаза. Обычные воспоминания, которые теперь казались драгоценными. Она открыла дверь душевой кабины, зашла внутрь. Стеклянная дверь была прозрачной, с матовыми разводами, которые создавали узоры на стекле. Эмма включила воду, подождала, пока она нагреется до нужной температуры, не слишком горячей, но и не холодной, а идеальной, той, которая расслабляет мышцы, но не обжигает кожу. Она встала под струю, подставила лицо, закрыла глаза. Вода стекала по её лицу, по шее, по плечам, смывая остатки сна, смывая тревоги, смывая всё, что мешало ей чувствовать себя живой. Она чувствовала, как капли барабанят по её коже, как пар поднимается к потолку и заволакивает зеркало, как мир за стеклом исчезает, растворяется в белом шуме воды. Она позволила себе несколько минут, чтобы не думать ни о чём. Просто стоять под водой, чувствовать, как капли стекают по телу, как пар поднимается к потолку, как мир за стеклом исчезает, остаются только она и вода. Она вспомнила, как вчера они сидели в беседке, пили вино, смотрели на звёзды и целовались. Вспомнила, как Дженна сказала ей «я люблю тебя» тихим, почти шёпотом, и как у неё самой перехватило дыхание от этих слов. Вспомнила, как они засыпали в обнимку, как Дженна прижималась к ней, ища тепло, и как она обнимала её крепче, боясь отпустить. Вспомнила, как светились звёзды над их головами, как ветер шелестел листьями, как пахли розы в саду. Эти воспоминания были тёплыми, почти осязаемыми, и Эмма улыбнулась, вспоминая их. Она налила гель для душа на мочалку. Мочалка была новой, зелёной, жёсткой, такой же, как в прошлой квартире, потому что Дженна заказала точно такую же через интернет, сказав, что не может мыться другой, что эта мочалка стала частью их ритуала. Эмма тогда посмеялась, но согласилась. Она начала медленно намыливать тело, сначала руки, потом плечи, потом грудь, потом живот, потом ноги. Каждое движение было плавным, почти медитативным, она не спешила, потому что сегодня не нужно было никуда бежать. Сегодня был день отдыха. День, который они заслужили после всех перестрелок, больниц и бессонных ночей. Она смыла пену, потом нанесла кондиционер для волос, потому что её волосы были сухими после всех этих больничных шампуней, которые пахли хлоркой и лекарствами. Кондиционер пах кокосом и ванилью, сладко и уютно, и Эмма представила, как Дженна будет вдыхать этот запах, когда они будут стоять в обнимку на кухне, пить кофе и смотреть в окно на сад. Она представила, как Дженна подойдёт к ней сзади, обнимет за талию и уткнётся носом в её волосы, и скажет: «Ты вкусно пахнешь». И она улыбнётся и ответит: «Это кондиционер». А Дженна скажет: «Нет, это ты». Она смыла кондиционер и выключила воду. Постояла секунд десять, глядя, как капли стекают с кончиков волос на кафель, собираются в маленькие лужицы и утекают в сливное отверстие. Потом вытерлась полотенцем, новым, махровым, тёмно-синим, с вышитой монограммой в виде двух переплетённых букв «E» и «J». Дженна заказала эти полотенца ещё месяц назад, когда они только купили дом, и Эмма тогда снова посмеялась над монограммами, но Дженна сказала, что это традиция, и Эмма сдалась. Теперь она смотрела на эти буквы и чувствовала тепло. Маленькая деталь, которая делала их дом их домом. Она накинула халат. Халат был новым, тёмно-серым, махровым снаружи и мягким внутри, и пах он стиральным порошком с лавандой, которым Дженна застирывала все вещи, потому что говорила, что лаванда успокаивает нервы. Эмма не верила в лаванду, но спорить не стала. Она вытерла волосы полотенцем, оставив их слегка влажными, и вышла из ванной. Коридор был тихим. Дверь в комнату Мии была закрыта, из-за неё не доносилось ни звука. Мия спала, и Эмма не стала её будить. Она прошла на кухню, и сразу увидела Дженну. Дженна стояла у окна, держа в руках кружку с кофе. Она была в своей новой пижаме, тёмно-синей, шёлковой, с короткими рукавами и штанами, которые заканчивались выше щиколоток. Волосы были распущены, влажные после душа, и пахли шампунем с кокосом. Свет падал на её лицо, освещая его мягким утренним солнцем, делая синяки менее заметными, а глаза более яркими. Она смотрела в окно на сад, на старые дубы, на кусты роз, которые уже отцвели, но ещё сохранили несколько бутонов, и улыбалась. Улыбка была лёгкой, почти невесомой, и в ней было столько покоя, что у Эммы защемило в груди. Эмма остановилась в дверях, любуясь этой картиной. Дженна в их новом доме, у окна, с чашкой кофе, освещённая утренним солнцем. Как картина. Как сон. Как обещание того, что всё будет хорошо. Эмма вспомнила, как много лет назад, когда она только начинала работать в полиции, её напарник сказал ей: «Ты поймёшь, что нашла своё место, когда проснёшься однажды утром и не захочешь никуда уходить». Тогда она не поняла. Теперь поняла. — Доброе утро, — сказала Эмма, делая шаг вперёд. Дженна обернулась. Её лицо осветилось улыбкой, той самой, которую Эмма видела только для себя. Искренней. Тёплой. Настоящей. — Доброе утро, — ответила Дженна. — Ты выспалась? — Впервые за долгое время. А ты? — Я тоже. Не просыпалась ни разу. Даже кошмаров не было. Наверное, это место действует на меня успокаивающе. — Это дом, — сказала Эмма, подходя ближе. — Наш дом. Он защищает нас. — Надеюсь, ты права. Эмма подошла к кофеварке, включила её. Кофеварка была новой, дорогой, с функцией помола зёрен и программируемым таймером. Дженна выбрала её, потому что у неё был красивый дизайн и потому что она могла варить кофе к определённому времени. Эмма засыпала зёрна в отсек, налила воду в резервуар и нажала кнопку. Кофеварка заурчала, зашипела, начала выпускать пар. Пахло цикорием, шоколадом и чем-то древесным, почти смолистым. Эмма закрыла глаза на секунду, впитывая этот аромат. Кофе был частью их утреннего ритуала. Без него утро не начиналось. — Что будем делать сегодня? — спросила Эмма, прислонившись бедром к столешнице. — Отдыхать, — ответила Дженна. — Никакой работы. Никаких расследований. Только мы, Мия, этот дом и тишина. — Звучит как план. — Я знаю. Кофе сварился. Эмма налила его в две кружки. Большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем, которую она привезла из прошлой квартиры, потому что не могла с ней расстаться, и маленькую, белую с надписью FBI, которую Дженна ненавидела, но использовала каждое утро. Эмма добавила в кружку Дженны молоко из холодильника, размешала ложкой, которую нашла в ящике, и протянула ей. Дженна взяла кружку, вдохнула аромат, прикрыла глаза. Её пальцы, длинные, с коротко стрижеными ногтями, на которых не было лака, обхватили керамику, впитывая тепло. — Идеально, — сказала Дженна, сделав глоток. — Я знаю, — ответила Эмма, садясь за стол. Она тоже сделала глоток из своей кружки. Кофе был горьким, крепким, как она любила, без сахара, без молока, чистая горечь, которая пробуждала вкусовые рецепторы и заставляла мозг просыпаться. Она отставила кружку, положила руки на стол и посмотрела на Дженну. Та сидела напротив, поджав под себя ноги, и смотрела на неё с лёгкой улыбкой. Утренний свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным, а глаза почти золотыми. — Ты красивая, — сказала Эмма. — Я знаю, — ответила Дженна, усмехнувшись. — А ты нет, потому что у тебя синяки под глазами и волосы мокрые. — Ты тоже не красавица с этими синяками на лице. — Зато мы красивая пара. — Это точно. Они пили кофе в тишине. Не в той тяжёлой тишине, которая давит на плечи, а в той, которая бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов. Эмма смотрела на Дженну, на её разбитое лицо, на синяки, которые уже начали желтеть по краям, на заклеенную бровь, на ссадины на губах, и думала о том, как сильно она её любит. Не за что-то. Не потому, что Дженна красивая, умная, сильная. А просто потому, что Дженна была частью её. Частью её крови, её дыхания, её мыслей. Частью всего, что делало её живой. Она вспомнила, как они впервые встретились на совместном совещании два года назад. Дженна тогда была замкнутой, холодной, в идеально отглаженном костюме, с собранными в пучок волосами и с таким выражением лица, будто она была не на совещании, а на допросе. Эмма тогда подумала: «С этой женщиной я не хотела бы оказаться по разные стороны баррикад». А теперь она сидела напротив неё в пижаме, с растрёпанными волосами, с синяками на лице, пила кофе и улыбалась. Жизнь удивительная штука. Она сводит людей вместе тогда, когда они меньше всего этого ожидают, и соединяет их такими узами, которые невозможно разорвать. Через несколько минут на лестнице послышались шаги. Лёгкие, быстрые, почти бегущие. Дверь наверху открылась, потом закрылась, и через минуту Мия спустилась вниз. Она была в спортивных штанах и свободной футболке, с мокрыми волосами, которые она закрутила в пучок на затылке. Её лицо было свежим, румяным, без единого следа вчерашней усталости. Она зевнула, потянулась, хрустнув позвоночником, и улыбнулась. — Доброе утро, — сказала Мия, проходя на кухню. — Доброе утро, — ответили Дженна и Эмма хором. — Вы уже завтракали? — Нет, ждали тебя, — сказала Дженна. — Я быстро, только душ приму и вернусь. Мия ушла в ванную комнату. Дженна и Эмма остались на кухне вдвоём, пили кофе, ждали её. Эмма смотрела в окно, на сад, на листья. Осень наступала, и это было красиво, но немного грустно. Конец лета всегда был для Эммы временем подведения итогов. Что она сделала за это лето? Выжила. Спасла Дженну. Дождалась дома. — Она похожа на тебя, — сказала Эмма. — Кто? Мия? — Да. Те же жесты, та же улыбка. Вы как две капли воды. Только волосы темнее и ростом выше. А ещё она моложе и наивнее. Ты в её возрасте была такой же? — Нет. Я в её возрасте уже работала в ФБР, уже видела трупы, уже стреляла в людей, уже теряла напарников. Мия другой человек. Она не создана для этого мира. Мира насилия и крови. Я хочу, чтобы она оставалась такой, какая есть. Доброй, наивной, верящей в лучшее. Поэтому я и не рассказываю ей всего. Она не должна знать, какой может быть жизнь. — Ты права, — сказала Эмма. — Пусть она остаётся собой. А мы будем её защищать. Мия вернулась через пятнадцать минут. Она была в тех же спортивных штанах и футболке, но теперь её волосы были сухими и распущенными, падали на плечи тёмными волнами. Она села за стол, пододвинула к себе тарелку, которую Дженна уже приготовила, и начала есть. Овсяная каша была тёплой, с мёдом и орехами, именно такой, как Мия любила. Дженна помнила всё. Что Мия не ест яйца по утрам, что она любит мёд, а не сахар, что она пьёт только зелёный чай с жасмином, что она не выносит запах жареного бекона. Мелочи, которые делали их отношения такими тёплыми. Мелочи, которые говорили о том, как сильно Дженна любит свою младшую сестру. — Как тебе комната? — спросила Дженна, наблюдая, как Мия ест. — Очень нравится, — ответила Мия с набитым ртом. — Большая кровать, мягкое одеяло, вид на сад. Я вчера долго не могла заснуть, потому что смотрела в окно на звёзды. Они там такие яркие, не то что в городе. В городе звёзд почти не видно из-за фонарей. А здесь они как бриллианты. — Я рада, что тебе нравится, — сказала Дженна. — А ещё я нашла в шкафу запасное одеяло, очень тёплое, пуховое. Можно я его возьму себе, если вдруг замёрзну? — Конечно. Это теперь твой дом, Мия. Ты можешь брать всё, что захочешь. Мия улыбнулась и продолжила есть. Она ела быстро, но аккуратно, не проливая и не роняя крошки. В ней чувствовалась какая-то внутренняя собранность, которая напоминала Эмме саму Дженну в молодости. Только без налёта цинизма и усталости, которые приходят с годами работы в федеральных органах. Они доели завтрак. Эмма убрала тарелки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол и выбросила остатки еды в мусорное ведро. Мия помогла им, собирая крошки со стола салфеткой и вытирая пролитый чай. Потом она села обратно на стул, сложила руки на коленях и посмотрела на Дженну серьёзным, почти взрослым взглядом. — Дженна, — сказала Мия. — Мне надо тебе кое-что сказать. Через недели две мне надо обратно на учёбу. У меня скоро сессия, и если я пропущу больше двух недель, меня могут отчислить. Декан сказал, что я могу сдать экзамены дистанционно, но для этого мне нужно быть в городе, где находится университет, потому что система распознавания лиц работает только с местного IP-адреса. Не знаю, зачем они это придумали, но это факт. Дженна кивнула. Её лицо стало серьёзным, почти суровым, но Эмма видела, как в её глазах мелькнула тревога. Она не хотела отпускать Мию. Не сейчас. Не после того, что произошло. Не после той фотографии, которую прислал Холлидей. Её младшая сестра, её кровь, её семья была под прицелом, и Дженна не могла этого вынести. — Я понимаю, — сказала Дженна. — Учёба важна. Но мы должны быть уверены, что ты будешь в безопасности. Что Холлидей не найдёт тебя там. — Я буду осторожна, обещаю. И ты же знаешь, я не одна там. У меня есть друзья, соседи по комнате, они присмотрят за мной. А ещё я куплю газовый баллончик и научусь им пользоваться. И буду запирать дверь на два замка. И не буду выходить одна после заката. И всегда буду держать телефон заряженным. Дженна вздохнула. Она знала, что спорить бесполезно. Мия была упрямой, как и она сама. Если она что-то решила, её не переубедить. Эта черта передалась им обеим от матери, которая тоже была упрямой, как старая ива, которую ветер гнёт, но не ломает. — Ладно, — сказала Дженна. — Но я хочу, чтобы ты каждый день звонила мне. Каждый вечер, в девять часов. Если ты не позвонишь, я к тебе приеду. Даже если мне придётся лететь на вертолёте. — Договорились, — улыбнулась Мия. — Каждый вечер в девять. Я поставлю напоминание. Но не переживай так, Дженна. Со мной всё будет хорошо. — Надеюсь. Мия встала, потянулась и посмотрела в окно. Солнце уже поднялось выше, заливая сад золотистым светом. Листья на старых дубах шевелились на ветру, срываясь и кружась в воздухе, прежде чем упасть на землю. Где-то вдалеке пели птицы, и этот звук был таким мирным, таким обычным, что Эмма на секунду забыла, что за окном существует мир, полный опасностей. Мир, в котором Холлидей всё ещё дышит, всё ещё смотрит, всё ещё ждёт. — Я пойду переоденусь, — сказала Мия. — Хочу полежать на гамаке. Он там, на улице, да? Я вчера видела, когда мы приехали. — Да, в саду, — ответила Эмма. — Висит между двумя дубами. Там очень удобно, я сама на нём лежала, когда мы только купили дом. Чуть не уснула. — Отлично. Тогда я пошла. Мия вышла из кухни и поднялась наверх, в свою комнату. Дженна и Эмма остались одни. Дженна допила свой кофе, поставила кружку на стол и повернулась к Эмме. Её лицо было серьёзным, почти тревожным, и Эмма сразу поняла, что сейчас начнётся разговор, которого она ждала и одновременно боялась. — Эмма, — сказала Дженна. — Я хочу поговорить с тобой об одном деле. Только не здесь, а в другом месте. Давай переоденемся и выйдем на задний двор. — Хорошо, — ответила Эмма. — Только мне нужно взять свитер, просто на улице прохладно. — Согласна, на улице так себе погода. Они вышли из кухни и поднялись на второй этаж. В спальне было светло и тепло, солнце стояло высоко и заливало комнату ярким светом, отражаясь от белых стен и светлого дерева пола. Эмма открыла шкаф, достала джинсы, тёплый свитер и носки. Дженна достала свои джинсы и толстовку с капюшоном, ту самую, которую она носила дома, когда хотела быть особенно уютной. Они переоделись молча, не глядя друг на друга, каждый погружённый в свои мысли. Эмма надела джинсы, которые сидели на ней идеально, облегая бёдра, но не сковывая движений. Свитер был тёмно-синим, с высоким воротом, мягкий, шерстяной, с длинными рукавами, которые закрывали её забинтованное предплечье. Она заправила свитер в джинсы, поправила воротник и посмотрела на себя в зеркало. В зеркале отражалась женщина с забинтованной рукой, с синяками под глазами, с усталым, но спокойным лицом. Она выглядела почти нормально, почти здоровой, почти такой, какой была до всего этого кошмара. Но внутри неё всё ещё жил страх. Тихий, приглушённый, но живой. Дженна надела свои джинсы, чёрные, облегающие, с потёртостями на коленях, и толстовку с капюшоном, серую, с выцветшим логотипом университета, который она окончила десять лет назад. На её поясе не было кобуры, потому что сегодня был день отдыха, но Эмма знала, что пистолет лежит в тумбочке у кровати, на случай, если понадобится. Она завязала волосы в низкий хвост и повернулась к Эмме. Они вышли из дома через чёрный ход, который вёл прямо в сад. Задний двор был таким же красивым, как и вчера. Дорожки, выложенные плиткой, вели от дома к беседке и к гамаку, который висел между двумя старыми дубами. Кусты роз ещё цвели, их алые бутоны ярко выделялись на фоне зелёной листвы, а их сладкий аромат смешивался с запахом влажной земли и прелой листвы. Где-то в траве стрекотал сверчок, хотя было уже утро, и птицы пели в ветвях деревьев. Они сели в беседку. Дженна накинула капюшон толстовки на голову, потому что ветер был прохладным. Эмма повязала шарф, который захватила с собой, серый, шерстяной, под цвет свитера. В беседке было тихо, только ветер шелестел листьями и где-то далеко лаяла собака. Эмма посмотрела на небо. Облака плыли медленно, почти незаметно, меняя форму, превращаясь то в драконов, то в корабли, то в лица. Дженна посмотрела на Эмму. Её лицо было серьёзным, почти суровым, и Эмма поняла, что сейчас начнётся разговор, который они откладывали уже слишком долго. — Нам нужно найти информацию про Холлидея, — сказала Дженна. — Узнать, где он сейчас, кто его знает, его банковские счета и что он следующее вытворит. Он не исчез, Эмма. Он просто затаился. Он ждёт подходящего момента, чтобы ударить снова. И мы должны быть готовы. Я не могу больше ждать, пока он нанесёт следующий удар. Не могу рисковать тобой, Мией, Эдди, Сэм. Никем из нас. Эмма кивнула. Она знала, что Дженна права. Холлидей не исчез. Он просто перегруппировывался, набирался сил, планировал следующий шаг. И если они не найдут его первыми, он найдёт их. Она вспомнила его пустые глаза на том видео, его спокойный, почти ласковый голос. «Ты спрятала её. Умно. Но я знаю, где ты сама. И я войду». Эти слова до сих пор отзывались в ней холодом. — Я согласна, — сказала Эмма. — Но мы не сможем это узнать в собственном доме, где пока живёт Мия. Ты же сказала ей, что она скоро всё узнает. Если она увидит, что мы ищем информацию о Холлидее, она начнёт задавать вопросы. А вопросы приведут к ответам. А ответы приведут к страху. А страх приведёт к тому, что ей придётся уехать раньше, чем через две недели. А я не хочу, чтобы она уезжала. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Под нашей защитой. Дженна вздохнула. Она знала, что Эмма права. Мия была слишком любопытной, слишком настойчивой. Если она узнает, что они ищут Холлидея, она начнёт помогать, а это опасно. Она не подготовлена к этому миру. Не обучена. Не вооружена. Не готова к тому, что может увидеть. — Ты права, — сказала Дженна. — Мы не можем заниматься этим здесь. Поэтому я предлагаю заниматься этим в гараже, который находится в Лос-Анджелесе. В моём гараже есть стол, компьютер, доступ к базам данных ФБР, криптозащищённая линия связи. Никто не узнает, что мы там работаем. Ни Мия, ни Рорк, ни Холлидей. Это будет наше убежище. Наш штаб. — Это лучшая идея, — сказала Эмма, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Когда мы начнём всё искать? Дженна посмотрела на неё. В её глазах была решимость, но и усталость. Столько всего произошло за последние дни. Столько перестрелок, столько боли, столько страха. Им нужно было время, чтобы прийти в себя. Эмма видела, как Дженна борется с желанием начать прямо сейчас, сию секунду, и с необходимостью отдохнуть, набраться сил. — Начнём завтра, — сказала Дженна наконец. — А сегодня отдохнём после недавнего пиздеца. Побудем дома, посмотрим фильмы. Никакой работы, никаких расследований. Только мы, Мия, этот дом и тишина. — Хорошо, — ответила Эмма. Дженна покачала головой и усмехнулась. Она посмотрела на небо, на облака, которые медленно плыли по голубой глади, на птиц, которые кружили в вышине, на солнце, которое поднималось всё выше и выше. В её глазах отражалась бездна неба, и Эмма на секунду потерялась в этом отражении. — Если честно, Холлидей такой мудак, — сказала Дженна. — И зря он, блять, на нас полез и на Мию. Он думал, что мы сломаемся. Что мы испугаемся. Что мы бросим друг друга. Но он, сука, ошибся. Мы не сломались. Мы не испугались. Мы не бросили друг друга. Мы стали сильнее. И мы найдём его. И остановим его. — Согласна, — сказала Эмма. Они посмотрели друг на друга. Эмма видела в глазах Дженны ту самую решимость, которая была в ней в момент, когда она ударила наёмника костылём по голове. Холодную, чистую, как лёд. Решимость женщины, которая готова на всё, чтобы защитить тех, кого любит. Эмма чувствовала, как эта решимость передаётся и ей, наполняя её изнутри силой, о существовании которой она раньше не подозревала. Дженна протянула руку, и Эмма взяла её. Пальцы переплелись. Эмма чувствовала, как бьётся пульс на запястье Дженны, быстро, ровно, как сердце, которое готово к бою. Она сжала её руку крепче, и Дженна сжала в ответ. Дженна притянула Эмму к себе, и они обнялись. Крепко, сильно, прижимаясь друг к другу всем телом. Эмма чувствовала тепло Дженны, её запах, её дыхание на своей шее. Чувствовала, как бьётся её сердце в такт её собственному. Чувствовала, что они живы, что они вместе, что они справятся. В этом объятии было всё, что они не могли сказать словами. Весь страх, вся боль, вся надежда, вся любовь. Потом Дженна отстранилась, посмотрела на Эмму, и в её глазах был вопрос. Эмма ответила лёгким кивком, и Дженна наклонилась и поцеловала её. Поцелуй был мягким, нежным, почти невесомым. Дженна целовала её так, будто хотела сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду». Её губы были тёплыми, мягкими, пахли кофе и чем-то сладким, что было только у Дженны. Эмма ответила на поцелуй, прижалась ближе, провела рукой по её спине, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью толстовки. Она чувствовала, как Дженна дрожит, как её сердце колотится где-то в горле, как её дыхание смешивается с её дыханием. Они целовались в беседке, под шёпот ветра и пение птиц, под лёгкий шелест листьев, под сладкий аромат роз. Целовались долго, не спеша, будто у них была вся вечность впереди. Будто не было Холлидея, не было охоты, не было страха. Был только этот момент. Только они. Только этот поцелуй. И когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Эмма почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти, а от счастья. Именно в этот момент Мия вышла на задний двор. Она была в джинсах и свитере, с книгой в руке, и направлялась к гамаку. Она не ожидала увидеть их в беседке. А уж тем более не ожидала увидеть их целующимися. Она замерла на полпути, раскрыв рот от удивления. Книга чуть не выпала из её рук, но она успела её поймать. Она смотрела на них, на Эмму и Дженну, которые стояли в обнимку в беседке и целовались, и не знала, что делать. Сказать что-то? Уйти? Кашлянуть? Она громко кашлянула, чтобы они услышали. Эмма и Дженна отстранились друг от друга, как подростки, которых застукали родители. Их лица были красными, глаза блестели, и они смотрели на Мию с таким выражением, будто их поймали на месте преступления. Мия стояла на дорожке, скрестив руки на груди, и смотрела на них с лёгкой улыбкой. В её глазах не было осуждения, только лёгкое удивление и какое-то тепло. — Я так и знала с самого начала, — сказала Мия. — Когда Эдди сказал, что вы просто начальник и подчинённая, я не поверила. Слишком много заботы. Слишком много взглядов. Слишком много того, что не объяснишь служебными отношениями. Я просто ждала, когда вы сами признаетесь. Или когда я вас застукаю. Дженна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Мия подняла руку. — Не надо мне ничего объяснять, — сказала Мия. — Я не маленькая. Я всё понимаю и я рада за вас. Правда. Вы хорошая пара. Я это вижу. Ты, Дженна, с ней стала мягче, добрее и счастливее. А ты, Эмма, с ней стала спокойнее и вереннее. Вы дополняете друг друга. — Мия, — начала Дженна. — Я сказала, не надо объяснять, — перебила Мия. — Лучше идите сюда, в гамак. Там места для троих хватит. Вместе полежим, звёзды сегодня ночью смотреть будем. А пока солнце, можно просто поговорить. Она повернулась и пошла к гамаку, не оборачиваясь. Эмма и Дженна переглянулись, пожали плечами и пошли за ней. Они устроились в гамаке втроём. Мия легла посередине, Дженна и Эмма по краям. Гамак был широким, плетёным, с мягкими подушками, и в нём было удивительно удобно. Солнце светило им в лица, и они щурились, но не хотели уходить в тень. Ветер колыхал ветви деревьев, срывая пожелтевшие листья, которые кружились в воздухе, как маленькие золотые монетки. Эмма смотрела на эти листья и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера они были зелёными, а сегодня уже падают. — Расскажите мне, как вы познакомились, — попросила Мия, глядя в небо. — Это длинная история, — сказала Дженна. — А у нас целый день впереди. Дженна вздохнула и начала рассказывать. О первом совместном деле, о том, как они невзлюбили друг друга с первого взгляда, о том, как Дженна считала Эмму слишком самоуверенной, а Эмма считала Дженну слишком холодной. О том, как они вынуждены были работать вместе, потому что дело требовало координации между LAPD и ФБР. О том, как они постепенно начали уважать друг друга за профессионализм, а потом и за человеческие качества. О том, как однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, они выпили виски у Эммы и вдруг поняли, что между ними что-то изменилось. О том, как они боялись признаться в своих чувствах, потому что это могло разрушить их карьеры. О том, как они всё-таки признались и поняли, что не могут друг без друга. Мия слушала, не перебивая, и улыбалась. Она смотрела на них, на Дженну и Эмму, и видела, как они смотрят друг на друга. Как их взгляды встречаются и задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Как они улыбаются, вспоминая общие моменты. Как их пальцы переплетаются, когда они думают, что Мия не видит. И Мия думала о том, что это самое красивое, что она когда-либо видела. Две женщины, которые нашли друг друга в этом безумном мире и держатся за друг друга, несмотря ни на что. — Это красивая история, — сказала Мия, когда Дженна закончила. — Настоящая. Не как в кино, а как в жизни. — В жизни всё сложнее, — сказала Эмма. — В кино всё заканчивается хэппи-эндом. А в жизни хэппи-энд наступает только тогда, когда ты умираешь. А до этого просто живёшь, борешься и любишь. Мия кивнула. Она поняла. Она была младше, но не глупее. Они лежали в гамаке, смотрели на небо и разговаривали обо всём на свете. О путешествиях, Мия мечтала поехать в Исландию, увидеть северное сияние, и Дженна обещала, что когда всё закончится, они поедут все вместе. О книгах, Мия читала романы, Дженна детективы, Эмма вообще не читала, потому что у неё не было времени, но Мия сказала, что это невыносимо, и пообещала подобрать ей что-нибудь лёгкое для начала. О музыке, Дженна слушала джаз, Мия попсу, а Эмма старый рок, и они спорили, что лучше, но так и не пришли к согласию, решив, что каждый остаётся при своём мнении. Время текло незаметно. Солнце поднялось высоко, и тени стали короче. Ветер стих, и птицы замолчали, будто устав от дневной суеты. Только сверчок всё ещё стрекотал где-то в траве, напоминая о том, что лето ещё не совсем ушло. — Слушайте, — сказала Мия, приподнимаясь на локте. — А давайте сегодня приготовим блины на ужин? Я умею делать отличные блины. Тонкие, кружевные, со сгущёнкой и вареньем. Моя бабушка научила меня, когда я была маленькой. Она говорила, что хорошие блины это секрет семейного счастья. Эмма замерла на слове блины. Она не умела готовить блины. Никогда не пробовала. В её семье блины не пекли, мать работала в две смены и не имела времени на такие кулинарные изыски. А потом была академия, работа, погони, перестрелки и ей было не до блинов. Она чувствовала себя неловко, почти виноватой. Как будто её неумение печь блины было каким-то личным провалом. — Я, эм, — сказала Эмма. — Я не умею готовить блины. Я даже тесто никогда не замешивала. И понятия не имею, как их переворачивать. И вообще, я подозреваю, что у меня пригорит первая же сковорода. Мия и Дженна переглянулись и одновременно улыбнулись. — Мы научим тебя, — сказала Дженна. — Это не сложно. Я сама научилась в твоём возрасте. Мия научилась, когда ей было двенадцать. Я думаю, у тебя получится. — А если не получится? — Значит, будем есть то, что получится, — сказала Мия. — Горелые блины тоже вкусные, если их полить сгущёнкой. Мы с Дженной однажды так сильно пережарили блины, что они стали чёрными, но мы их всё равно съели, потому что выбрасывать еду это грех. Бабушка так говорила. Эмма вздохнула, но кивнула. Она поняла, что спорить бесполезно. Мия и Дженна были настроены решительно. Если они сказали, что научат её печь блины, значит, научат. — Ладно, — сказала Эмма. — Но если я спалю кухню, вы будете виноваты. — Договорились, — сказала Дженна. Они встали с гамака и пошли в дом. Время уже было около часа дня, и все проголодались после долгого утра на свежем воздухе. Дженна открыла холодильник, достала вчерашнюю пасту, разогрела её в микроволновке и поставила на стол. Мия нарезала хлеб и достала масло. Эмма накрыла на стол, разложив тарелки, вилки, ножи, салфетки. Они сели обедать. Паста была не такой вкусной, как вчера, но всё равно съедобной. Мия добавила к ней тёртый сыр, который нашла в холодильнике, и это немного улучшило вкус. Дженна пила воду с лимоном, Эмма пила холодный чай, Мия пила апельсиновый сок. Эмма смотрела на них, на Дженну и Мию, и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. У неё наконец появилась семья. — Что будем делать после обеда? — спросила Мия, жуя хлеб с маслом. — Можно фильм посмотреть, — предложила Дженна. — У нас есть большой телевизор в гостиной, новый, с хорошим звуком, и у меня есть подписка на один киносервис. Я добавила целую коллекцию в список «посмотреть», когда мы только купили дом. Думала, будем смотреть по вечерам. — Отличная идея, — сказала Эмма. — Давно я не смотрела фильмы. В последний раз это было в прошлой квартире, когда мы с Дженной смотрели «Один дома» под Новый год и пили шампанское. — О, я люблю «Один дома», — сказала Мия. — Но давайте посмотрим что-нибудь другое. Что-то, чего я не видела. — Что ты не видела? — спросила Дженна. — Много чего. Я в последнее время только учёбой занималась, фильмы не смотрела. Выбирайте вы. Дженна и Эмма переглянулись. Они знали, что Мия любит драмы, но не хотели предлагать то, что ей не понравится. — Давайте посмотрим «Король говорит», — предложила Эмма. — Это история о герцоге Берти, который заикается и не может произносить публичные речи. Ему помогает логопед, и постепенно он преодолевает свой страх и становится королём Георгом VI. Очень сильный фильм. Про преодоление. Про дружбу. Про то, что даже самые сильные люди имеют слабости, и это нормально. — Я не смотрела, — сказала Мия. — Давайте посмотрим. Звучит интересно. — Тогда после обеда и посмотрим, — сказала Дженна. Они доели, убрали со стола, вымыли посуду и пошли в гостиную. Гостиная была большой, светлой, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими на сад. Диван был новым, мягким, кожаным, тёмно-коричневого цвета, с множеством подушек, на которых можно было сидеть или лежать в любой позе. Телевизор висел на стене, большой, с диагональю 65 дюймов, и Эмма включила его с пульта, который лежал на журнальном столике. Мия забралась на диван с ногами, укрылась пледом, который взяла с соседнего кресла, и положила голову на плечо Дженны. Эмма села с другой стороны, и Дженна обняла обеих, прижав к себе. Эмма включила фильм. На экране пошли титры, заиграла музыка, и началась история человека, который не мог говорить, потому что его голос был заперт внутри. Мия смотрела, не отрываясь, затаив дыхание в сценах, где герой пытался произнести первые звуки, и улыбалась, когда у него получалось. Фильм закончился. Было уже четыре часа, солнце стояло низко, и тени стали длинными. Мия вытерла слёзы, которые навернулись на глаза в финальной сцене, когда король произнёс свою речь без единой запинки, и повернулась к Дженне. — Классный фильм, — сказала Мия. — Спасибо, что включили. Очень сильный. Про то, как человек борется с самим собой и побеждает. — Я рада, что тебе понравилось, — сказала Дженна. — А теперь, наверное, пора начинать готовить блины на ужин. Уже почти пять. Скоро стемнеет. — Ты права, — сказала Эмма, вставая. — Пошли на кухню. Они пошли на кухню. Мия открыла холодильник, осмотрела его содержимое и начала доставать продукты. Молоко, яйца, мука, сахар, соль, масло, сода. Всё, что нужно для блинов. — У нас есть всё, кроме сгущёнки, — сказала Мия, оглядывая полки холодильника. — Нет сгущёнки. Но есть варенье и мёд. Хватит. — Я могу съездить в магазин, — предложила Эмма. — Тут недалеко, километров пять. Я быстро. — Не надо, — сказала Дженна. — Съедим с вареньем. Оно тоже вкусное. Мама всегда готовила блины с вишнёвым вареньем. Помнишь, Мия? — Помню, — кивнула Мия. — Мамины блины были лучшими. Особенно с вишнёвым вареньем. Жаль, что она сейчас далеко. Дженна и Мия замолчали, вспоминая мать. Эмма не знала, что сказать. Она не знала их мать, не знала их детства, не знала их боли. Она просто взяла Дженну за руку и сжала её, молча показывая, что она рядом. Мия первая нарушила молчание. — Ладно, хватит грустить, — сказала она бодрым голосом. — Давайте печь блины. Эмма, будешь стоять рядом и смотреть. Дженна, будешь помогать мне месить тесто. — Хорошо, — ответила Дженна. Они надели фартуки. Мия выбрала фартук в горошек, розовый, с кружевами, который она нашла в одном из ящиков. Дженна выбрала фартук с надписью «Лучший шеф-повар», который ей подарили коллеги на день рождения. Эмма выбрала простой белый фартук, без рисунков, потому что не любила лишних деталей. Мия насыпала муку в большую миску, добавила соль, сахар, соду. Дженна разбила яйца в отдельную посуду и взбила их венчиком. Мия влила молоко в муку, добавила яйца, масло и начала месить тесто лопаткой. — Всё просто, — объясняла Мия, обращаясь к Эмме. — Главное, чтобы не было комков. И чтобы тесто было жидким, как жидкая сметана. Если слишком густое, добавь молока. Если слишком жидкое, добавь муки. Со временем научишься определять на глаз. — Не уверена, что научусь, — сказала Эмма. — Я никогда не была хороша в готовке. — Научишься, — сказала Дженна. — Я тоже раньше не умела. А теперь могу приготовить яичницу трёх видов. — Яичницу я тоже умею, — сказала Эмма. — А блины это другое. Тут нужна сноровка. — Сноровка придёт с практикой, — сказала Мия. — А пока просто смотри. Мия закончила месить тесто, дала ему постоять минут десять, чтобы оно насытилось кислородом. Пока тесто отдыхало, она поставила сковороду на плиту, смазала её маслом с помощью кулинарной кисточки и включила средний огонь. — Сковорода должна быть хорошо разогрета, — объясняла Мия. — Но не слишком сильно, иначе блины пригорят. И масло не жалей, но и не перебарщивай, иначе блины будут жирными. Она налила тесто на сковороду, равномерно распределяя его по всей поверхности, и начала ждать. Через минуту края блина начали подрумяниваться, и Мия ловким движением перевернула его лопаткой на другую сторону. — Видишь, — сказала она. — Всё просто. — Для тебя просто, — сказала Эмма. — А у меня, уверена, пригорит. — Не пригорит, — сказала Дженна. — Мы поможем. Мия испекла первый блин, положила его на тарелку. Блин получился ровным, золотистым, кружевным по краям. Эмма смотрела на него с уважением, как на произведение искусства. — Теперь твоя очередь, — сказала Мия, протягивая Эмме половник. — Прямо сейчас? — Да, сейчас. Не бойся. Мы здесь. Эмма взяла половник, налила тесто на сковороду. Тесто растеклось неровно, образовав лужу в центре, и Эмма попыталась распределить его ложкой, но только сделала хуже. Блин получился толстым в середине и тонким по краям, и когда она попыталась его перевернуть, он порвался. — Вот чёрт, — сказала Эмма, глядя на разорванный блин, который лежал на сковороде и дымился. — Я же говорила. Первый блин комом, но это даже не ком, это катастрофа. — Ничего страшного, — сказала Дженна, пытаясь скрыть улыбку. — Первый блин комом. Это закон. У всех так. — Он даже не комом, он просто куском теста, — сказала Эмма. — Съедобного куска теста, — сказала Мия. — Давайте ещё раз. Не опускай руки. У тебя получится. Эмма выбросила испорченный блин в мусорное ведро, протёрла сковороду салфеткой, смазала её маслом и налила тесто заново. На этот раз она постаралась распределить его равномерно, вращая сковороду в воздухе, как делала Мия. Блин получился ровнее. Не идеально, но съедобно. Когда края начали подрумяниваться, она осторожно подцепила его лопаткой и перевернула. Блин не порвался. — Есть! — закричала Мия. — Ты сделала это! — Я сделала это, — повторила Эмма, глядя на блин, который лежал на сковороде другой стороной. — Молодец, — сказала Дженна, чмокнув её в щёку. — А говорила, что не умеешь. — Один блин это не показатель, — сказала Эмма. — Посмотрим, что будет дальше. Дальше было лучше. Эмма испекла ещё три блина, и каждый следующий был лучше предыдущего. К четвёртому она уже чувствовала себя профессионалом, переворачивая их с лёгкостью и ловкостью. Мия и Дженна тем временем пекли свои блины, и на кухне стало тесно от трёх человек, которые суетились у плиты, передавали друг другу половники и лопатки, смеялись и шутили. — Дженна, твой блин пригорает! — крикнула Мия. — Господи, — Дженна бросилась к сковороде и перевернула подгоревший блин. — Ну вот, испортила. Опять я отвлеклась. — Ничего страшного, — сказала Эмма. — Мия сказала, что горелые блины тоже вкусные. Особенно когда их не ты пекла. — Очень смешно, — сказала Дженна, но улыбнулась. — Только с мёдом, — сказала Мия. — Мёд всё исправит. — И мёд сойдёт, — согласилась Дженна. Они продолжали печь блины, и постепенно кухня наполнилась ароматом свежей выпечки. Блины лежали на тарелках стопками, румяные, аппетитные, такие красивые, что их было жалко есть. Но Мия сказала, что еда для того, чтобы её есть, а не любоваться, и они решили, что будут есть. Когда все блины были испечены, Мия выключила плиту и оглядела кухню. Кухня была в ужасном состоянии. Мука была рассыпана по столешнице, посуда в раковине, пол в пятнах от масла, на плите засохшее тесто. — Ну и бардак, — сказала Мия. — Надо убраться, пока мы не сели есть. А то после ужина сил не будет. — Согласна, — сказала Дженна. — Давайте быстренько приберёмся. Они взяли губки, тряпки, моющие средства и начали убирать. Эмма мыла посуду, Дженна протирала столешницу, Мия мыла пол. Работа спорилась, потому что они делали её втроём, и через двадцать минут кухня снова сияла чистотой. Эмма сняла фартук, отнесла его в ванную комнату и положила в контейнер для грязной одежды, который стоял в углу. Дженна и Мия сделали то же самое, и они вернулись на кухню, чтобы сесть за стол. Блины уже остыли, но всё ещё были тёплыми. Мия достала варенье, мёд, сметану и масло, и они начали есть. Эмма взяла блин, намазала его мёдом, свернула трубочкой и откусила. Тесто было мягким, воздушным, с лёгкой кислинкой, которая хорошо сочеталась со сладостью мёда. — Вкусно, — сказала она с набитым ртом. — Очень вкусно. Даже мои горелые ничего, если с мёдом. — Я же говорила, — сказала Мия. — Горелые блины это тоже блины. Главное, правильная начинка. Они ели и говорили о всякой ерунде. О том, какие блины лучше, тонкие или толстые. О том, с чем их есть, со сгущёнкой, вареньем или мёдом. О том, кто первый предложил свернуть блин трубочкой и кто догадался обмакнуть его в сметану. Эмма смотрела на Дженну и Мию, на их раскрасневшиеся лица, на их улыбки, на их глаза, которые блестели от радости, и думала о том, что этот вечер она запомнит на всю жизнь. Вечер, когда они просто были семьёй. Когда не было Холлидея, не было охоты, не было страха. Были только блины, варенье, мёд и они. Они доели последние блины. Эмма убрала тарелки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол, выбросила остатки еды в мусорное ведро. Мия завязала мусорный пакет и понесла его на улицу, в мусорный бак, который стоял у калитки. — Что будем делать теперь? — спросила Мия, вернувшись с улицы. — Уже почти девять. Может, ещё один фильм? — Давай, — сказала Дженна. — Какой? — Давайте посмотрим «Шеф Адам Джонс», — предложила Эмма. — Я его давно хотела посмотреть. Там про шеф-повара, который разрушил свою карьеру наркотиками и алкоголем, а теперь пытается вернуться на вершину. Хочет получить три звезды Мишлен. Говорят, очень сильный фильм. — Я не смотрела, — сказала Мия. — Давайте. — Я тоже не смотрела, — сказала Дженна. — Тогда идём в гостиную, — сказала Эмма. Они пошли в гостиную. Мия снова забралась на диван с ногами, укрылась пледом и положила голову на плечо Дженны. Эмма села с другой стороны, и Дженна обняла обеих, прижав к себе. Эмма включила фильм. На экране пошли титры, заиграла музыка, и началась история шеф-повара Адама Джонса, который потерял всё из-за своей зависимости и теперь пытался вернуться. Мия смотрела, не отрываясь, затаив дыхание в напряжённых сценах и улыбаясь в моменты маленьких побед героя. Дженна смотрела на экран, но иногда поглядывала на Мию, проверяя, не слишком ли ей тяжело. Эмма смотрела на них обеих и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Фильм закончился. Было уже поздно, за окном стемнело, и луна поднялась высоко, отбрасывая серебристый свет на сад. Звёзды сияли ярко, как бриллианты, рассыпанные по чёрному бархату неба. Мия вытерла слёзы, которые навернулись на глаза в финальной сцене, когда Адам Джонс наконец получил свои три звезды, и повернулась к Дженне. — Классный фильм, — сказала Мия. — Спасибо. Очень сильный. Про то, как человек может упасть на самое дно, а потом подняться. Про то, как он может бороться с собой и победить. — Я рада, что тебе понравилось, — сказала Дженна. — Поздно уже, — сказала Мия, зевая. — Давайте спать. — Давайте, — согласилась Дженна. Они по очереди приняли водные процедуры. Первой пошла Мия, потому что она была самой младшей, и ей нужно было больше времени на сон, как шутила Дженна. Мия скрылась в ванной на двадцать минут, затем вышла, пахнущая шампунем и мылом, в своей пижаме. Второй пошла Дженна. Она пробыла в душе пятнадцать минут, и Эмма слышала, как она напевала какую-то мелодию, старую песню из восьмидесятых, которую она любила. Третьей пошла Эмма. Она встала под горячие струи, закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Вода смывала усталость, смывала тревоги, смывала всё, что мешало ей уснуть. Она стояла под душем, пока вода не начала остывать, и только тогда выключила кран, вытерлась полотенцем и надела пижаму. Она вышла из ванной и направилась в спальню. Дженна уже лежала в кровати, читая книгу. Она отложила её, когда Эмма вошла. — Мия уже спит? — спросила Эмма, садясь на кровать. — Наверное, да. Её свет погас. Дверь закрыта. Тишина. Эмма кивнула, легла на спину, выключила ночник, оставив только лунный свет, который проникал сквозь шторы. Дженна подвинулась ближе, положила голову на плечо Эммы, обняла её за талию. Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит ветер, как где-то далеко лает собака, как тикают часы на стене. Эмма обняла Дженну, прижала к себе, уткнулась носом в её волосы, пахнущие шампунем с кокосом и ночной прохладой. — Эмма, — тихо сказала Дженна. — Ммм? — Завтра мы начнём охоту. — Я знаю. — Ты готова? — Я готова. А ты? — Готова. Они замолчали. Эмма чувствовала, как дыхание Дженны становится глубже, как её тело расслабляется, как сон подкрадывается незаметно, заволакивая сознание. Она подумала о том, что завтра начнётся новый день. День, когда они начнут искать Холлидея. День, когда они начнут новую главу своей жизни. Она не знала, что их ждёт. Не знала, смогут ли они найти его. Не знала, смогут ли они остановить его. Но знала одно. Они будут вместе. И этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. — Спокойной ночи, — прошептала она. — Спокойной ночи, — ответила Дженна. Они закрыли глаза и провалились в сон. Глубокий, спокойный, без сновидений. Им снился их дом. Светлые стены, большие окна, сад, в котором цвели розы. И они вдвоём. Сидели в беседке, пили вино и смотрели на звёзды. И тишина вокруг. И покой. И счастье. А где-то в городе, в темноте, человек с пустыми глазами смотрел на их окна и ждал. Он знал, что они переехали. Знал, где их новый дом. Знал, что они отдыхают, что они смеются, что они любят друг друга. И он ждал. Потому что охота только начиналась. Потому что он знал их слабости. Их страхи. Их уязвимые места. И он знал, что рано или поздно они совершат ошибку. А он будет там. И он ударит. Но сегодня, в эту ночь, это не имело значения. Сегодня был их день. Их дом. Их семья. И они заслужили этот покой. Заслужили эту тишину. Заслужили друг друга. Эмма и Дженна спали в обнимку, укрывшись тёплым одеялом, и улыбались во сне. Потому что они знали, что бы ни случилось завтра, сегодня они были дома. И этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. А за окном начинался новый день, полный надежд и опасностей. День, когда охотницы станут охотницами. День, когда игра продолжится. Но это будет завтра. А сегодня была ночь и они спали.