На линии перекрёстка — Совместная юрисдикция

— Эмма, — сказал голос. Тихий, спокойный, почти ласковый. — Ты спишь? Эмма открыла глаза. В комнате было темно, только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе и падал на потолок бледным прямоугольником. Она лежала на спине, чувствуя, как затекло плечо, как немеют пальцы на левой руке, прижатой к груди. Она не спала глубоко, она вообще почти не спала последние часы, проваливаясь в какое-то пограничное состояние между сном и явью, где голоса смешивались с образами, а образы рассыпались, не успев сложиться в сюжет. Ей снился гараж, но не тот, где они работали, а какой-то другой, чужой, с бетонными стенами и единственной лампочкой под потолком, которая раскачивалась от сквозняка, отбрасывая прыгающие тени. В этом сне она искала Дженну, но не могла найти её, и это чувство потери преследовало её даже после того, как она открыла глаза. Где-то в глубине сознания билась мысль, что Холлидей тоже где-то есть, что он наблюдает, что он ждёт. Она повернула голову к подушке справа. Дженны там не было. Эмма села. Сердце ударило рёбра изнутри, раз, другой, третий, прежде чем она вспомнила, где находится. За стеной спала Мия. Где-то внизу, на кухне, наверное, остывает кофе, который они пили вечером, сидя на диване и глядя в тёмное окно. Она провела рукой по простыне слева. Простыня была холодной. Не просто прохладной, а холодной, будто Дженна покинула постель не несколько минут назад, а несколько часов назад. Эмма нашарила на тумбочке телефон и включила экран. Время показывало 4:47. Город за окном ещё спал, и только редкие машины шуршали шинами по мокрому асфальту где-то вдалеке. Она смотрела на цифры, на бледный свет экрана, и думала о том, что Дженна, должно быть, не спала почти всю ночь. Она знала эту её привычку. Когда что-то грызло изнутри, когда решение не приходило сразу, Дженна вставала, шла на кухню, заваривала чай и садилась за ноутбук. Или, как сегодня, уезжала в гараж, чтобы работать в одиночестве, чтобы никто не видел её уязвимости. Эмма вспомнила, как однажды, в первые месяцы их отношений, Дженна призналась, что иногда ей кажется, будто она всех подводит, будто должна быть сильнее, чем есть на самом деле. Тогда Эмма поцеловала её и сказала, что она и так самая сильная женщина, которую она знает. Сейчас эти слова казались особенно важными. Она не стала звонить ей. Не стала писать ей. Что-то ей подсказывало, что Дженна не взяла бы трубку, даже если бы Эмма позвонила. Не потому, что она злилась или обижалась, а потому, что её мысли были заняты другим. Тем, что накапливалось последние дни. Тем, что должно было разрядиться сегодня. Вчера они старались не думать об этом, смотрели фильмы и пекли блины вместе с Мией. Делали вид, что всё нормально. Но Эмма заметила, как были напряжены плечи Дженны, как она слишком долго смотрит в одну точку, будто видит там что-то, чего Эмма не могла разглядеть. Может быть, она видела лицо Холлидея. Может быть, она видела лица тех, кто помогал ему. Может быть, она видела лица тех, кто уже мог быть мёртв. Эмма хорошо знала этот взгляд. Он появлялся у Дженны, когда она готовилась к самому сложному, когда в её голове прокручивались десятки вариантов, и она отсеивала лишние, оставляя только самые опасные. Эмма встала. Ноги коснулись деревянного пола. Пол был тёплым, не то что в прошлой квартире, где плитка леденила пятки каждое утро, и она каждый раз вздрагивала от этого холода, даже зная, что он будет. Здесь пахло деревом, лаком и чем-то ещё, чем-то, что она пока не могла определить, но что уже начинало ассоциироваться с домом. Может быть, это был запах новой жизни. Или запах надежды. Или просто запах чистоты. Но сегодня к этим запахам примешивалось что-то тревожное, какое-то предчувствие, которое она не могла объяснить. Она накинула халат и вышла в коридор. Халат был мягким, пушистым, и когда она куталась в него, чувствовала себя защищённой. Дверь в комнату Мии была закрыта. Из-за двери не доносилось ни звука. Мия спала тем спокойным, глубоким сном, которым спят только очень молодые люди или те, кто не знает, что такое настоящий страх. Эмма задержалась на секунду, прислушиваясь, потом покачала головой и пошла дальше. Она подумала о том, что Мия даже не представляет, какой опасности подвергается, оставаясь с ними. Но другого выхода не было. Эмма спустилась по лестнице. Лестница скрипнула под её весом, но скрип был глухим, нерезким, почти приятным. Она прошла в гостиную и сразу увидела записку. Белый лист бумаги лежал на столе, придавленный солонкой, которую они забыли убрать после ужина. Эмма подошла, взяла лист. Почерк Дженны был наклонным, быстрым, с острыми углами, как всегда. Она знала этот почерк так же хорошо, как знала лицо Дженны, как знала её привычки, её страхи, её сны. Каждая буква в этом почерке была точкой на карте её души. «Я уехала в гараж, жду тебя там». Ни «доброе утро», ни «не волнуйся», ни «я люблю тебя». Просто факт, что она там, я здесь. Приезжай, когда сможешь. Эмма сжала лист в пальцах, потом разжала и расправила на столе. Она знала, когда Дженна пишет коротко и сухо, значит, она глубоко внутри себя, в той части, куда никто не может войти, даже Эмма. Это её броня, защита от мира, который слишком часто пытался её сломать. Эмма привыкла. Но каждый раз, видя такую записку, чувствовала укол в груди. Она прошла на кухню. Поставила чайник, достала из шкафчика кружку. Большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем. Ту самую, которую она привезла из прошлой квартиры, потому что не могла с ней расстаться. Эта кружка была с ней через всё. Через переезды, через ссоры, через дни, когда она не знала, выживет ли до вечера. Когда она смотрела на эту кружку, ей казалось, что всё ещё может наладиться. Чайник закипел, Эмма заварила чай, не зелёный, не чёрный, а какой-то травяной, который Дженна купила в магазине здорового питания и который Эмма пила только потому, что других вариантов не было. Она стояла у окна, пила чай и смотрела на сад. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начинало светлеть, переходя из тёмно-синего в бледно-лиловый, а потом в розовый, который постепенно разгорался, обещая новый день. Розы в саду были влажными от росы, и их бутоны казались почти чёрными в этом неверном свете. Эмма смотрела на них и думала о том, как много они пережили за последние дни. Как много ещё предстоит пережить. В саду было тихо, только ветер иногда шевелил кусты, и тогда капли росы падали на землю с мягким шелестом. Где-то вдалеке проснулась птица и запела свою утреннюю песню. Эмма закрыла глаза и позволила себе на минуту забыть, кто она и что её ждёт. Она просто стояла, слушала и чувствовала, как мир вокруг неё живёт своей спокойной, размеренной жизнью. Потом она открыла глаза, допила чай, поставила кружку в раковину и пошла одеваться. Она выбрала джинсы, футболку и свитер. Волосы собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Кобуру надела на пояс, проверила глок. Магазин был полон, патрон в магазине, предохранитель снят. Она взвесила пистолет в руке, чувствуя знакомую тяжесть, которая почему-то сегодня казалась больше обычного. Может быть, потому что сегодня они начинали настоящую охоту. Она взяла ключи от машины, проверила, не забыла ли телефон. Потом села за стол и написала записку Мие. Только её почерк был крупнее, округлее, с длинными хвостиками у букв. Она старалась писать разборчиво, чтобы Мия точно всё поняла. «Мы с Дженной уехали по делам. В холодильнике яйца, хлеб, сыр. Мука для блинов в шкафу. Если что — звони. Ключи в сейф-боксе, но лучше сиди дома. Никому не открывай. Даже если скажут, что от шерифа». Она положила записку на стол, придавив её той же солонкой, и вышла из дома. Улица была пустой. Только её машина стояла у тротуара, покрытая каплями утренней росы, да где-то вдалеке слышался звук мотора, быстро удалявшийся в сторону города. Эмма села в машину, завела двигатель. Мотор взревел, прогреваясь, и она выехала на дорогу. В зеркалах заднего вида дом становился всё меньше, пока не превратился в маленькую точку, а потом и вовсе исчез за поворотом. Она подумала о том, что Мия проснётся через пару часов и прочитает записку. Интересно, что она подумает? Испугается ли? Или уже привыкла? Эмма надеялась на второе. Мия оказалась крепче, чем они думали. Поездка в Лос-Анджелес заняла чуть больше часа. Эмма ехала не спеша, наслаждаясь тишиной, которая в машине казалась почти полной, потому что радио она не включила, а окна были закрыты. Она смотрела на пейзажи за окном. Городские кварталы сменялись пригородами, а пригороды индустриальными зонами. Солнце уже поднялось выше, и свет падал на дорогу под острым углом, заставляя Эмму щуриться. Она опустила солнцезащитный козырёк, но это почти не помогло. Она достала из подстаканника упаковку жвачки, закинула одну подушечку в рот и принялась жевать. За окнами потянулись склады, авторемонтные мастерские, заборы под колючей проволокой. Она думала о том, как много Дженна взяла на себя. Слишком много. Поиски Холлидея, защиту Мии, координацию с ФБР, и всё это с двумя сломанными рёбрами, с сотрясением, с синяками на лице, которые ещё не прошли, с болью, которую она тщательно скрывала, но которую Эмма видела в каждом её движении, в каждом вздохе. Дженна никогда не жаловалась. Никогда не просила помощи. Даже когда ей было хуже всего, она сжимала зубы и шла вперёд, будто мир рухнет, если она остановится хотя бы на секунду. Эмма иногда злилась на неё за это. Злилась, потому что сама не могла так. Она просила помощи, когда было трудно. Она жаловалась, когда болело. Но Дженна была другой. Она несла свой крест молча, и это делало её одновременно сильной и уязвимой. Солнце тем временем поднималось всё выше. Его лучи пробивались сквозь утреннюю дымку, окрашивая небо в золотистые тона. Эмма вспомнила, как в детстве она любила смотреть на рассветы, как вставала раньше всех, выходила на крыльцо и смотрела, как мир просыпается. Тогда всё было просто. Не было Холлидея, не было погонь, не было страха за тех, кого любишь. Только тишина и свет. Сейчас тишина была другой. Она была напряжённой, натянутой, как струна, которая может лопнуть в любой момент. Эмма поймала себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз видела рассвет просто так, не в машине, не на задании, а сидя на крыльце с чашкой кофе. Может быть, когда-нибудь, когда всё закончится, они с Дженной смогут себе это позволить. Дорога была почти пустой. Только грузовики изредка проезжали мимо, и фуры, и редкие легковушки, водители которых, как и Эмма, спешили по своим делам в этот ранний час. Она свернула на знакомую улицу, проехала мимо старого склада, мимо авторемонтной мастерской, мимо пустыря, где вечно собирались подростки с банками пива и громкой музыкой. Сегодня пустырь был пуст. Только ветер гонял по нему мусор, поднимая в воздух пластиковые пакеты и обрывки газет. Эмма заметила, что на складе кто-то разбил окно. Может быть, вандалы, а может быть, и нет. Она мысленно сделала пометку сообщить в патруль, но тут же забыла. Гараж был расположен в промзоне, на юго-востоке города, среди безликих серых зданий, заброшенных цехов и редких офисов, которые открывались только ближе к полудню. Дженна выбрала это место год назад, когда поняла, что её служебные кабинеты и машины могут быть прослушаны. Гараж принадлежал другу её отца, старому механику, который уехал во Флориду и оставил помещение в аренду за символическую плату. Здесь не было камер, не было соседей, не было лишних глаз. Идеальное место для того, чтобы прятаться от мира, когда мир охотится на тебя. Эмма помнила, как они впервые приехали сюда. Тогда Дженна была полна энтузиазма, говорила, что это их маленькая крепость. Теперь крепость стала тюрьмой, в которой они добровольно заперли себя. Эмма припарковалась у ворот, заглушила двигатель и вышла из машины. Воздух здесь пах маслом, бензином и чем-то металлическим, почти кровавым. Она сжала ключи в руке, ощущая холод металла, и подошла к железной двери сбоку. Постучала три раза, как они договаривались. Тишина. Потом щелчок замка, и дверь открылась. Дженна стояла на пороге. Она была в тех же джинсах и свитере, что и вчера, только волосы были собраны в пучок на затылке, и под глазами залегли глубокие тени, которые говорили о том, что она не спала не только сегодняшнюю ночь, но, возможно, и предыдущую. Её лицо было бледным, почти серым, синяки на скулах желтели по краям, но глаза горели. Горели тем огнём, который Эмма видела только в самые критические моменты. Когда Дженна готовилась к бою, к допросу, к чему-то, что требовало всех её сил. Этот огонь был одновременно и пугающим, и обнадёживающим. Эмма заметила, что Дженна держит в руке кофе, уже остывший, недопитый. Видимо, она забыла о нём несколько часов назад, погрузившись в работу. — Ты приехала, — сказала Дженна. — Я то приехала, — ответила Эмма. — Но почему ты уехала одна и без меня в четыре утра? Мы должны делать это вместе. Ты обещала. Помнишь, мы дали друг другу слово после больницы? Никаких одиночных вылазок. Только вместе. — Я не могла спать. Я лежала, смотрела в потолок и думала. А потом поняла, что мы искали его неправильно, и мне нужно было сесть и разложить всё по полкам, пока мысль не улетучилась. Я не стала тебя будить, потому что тебе нужно было отдохнуть. У тебя рука ещё не зажила, у тебя синяки под глазами, и ты вчера еле держалась на ногах после всего. Ты же знаешь, я не могу работать, когда знаю, что ты страдаешь из-за меня. Ты нужна мне отдохнувшей, Эмма. Не на адреналине. — Я в порядке, Дженна. Ты тоже не железная. Твои рёбра ещё болят, у тебя сотрясение, и ты не спала всю ночь. Ты не можешь брать всё на себя. Мы команда или ты забыла, как мы вместе брали того наркобарона в прошлом году? Поодиночке мы ничто. Вместе мы сила. — Угу, — буркнула Дженна, скрестив руки на груди. Она вошла внутрь, и Дженна закрыла за ней дверь, повернув ключ два раза. Щелчок замка прозвучал в тишине гаража как выстрел, и Эмма вздрогнула, хотя знала, что это всего лишь дверь. Гараж был просторным, с высоким потолком и бетонным полом, покрытым пятнами масла и копоти. В углу стоял старый подъёмник, на котором когда-то чинили грузовики, но теперь он был накрыт брезентом и казался призраком прошлого. Вдоль стен тянулись стеллажи с инструментами, канистрами и какими-то деталями, назначение которых Эмма не могла определить. Но в центре комнаты, там, где раньше была смотровая яма, теперь стоял большой стол, заваленный ноутбуками, планшетами, папками и распечатками. На стене, прямо над столом, висела карта города. Огромная, почти во всю стену, вся в булавках, нитях, стикерах. Красные булавки, синие, жёлтые, зелёные. И фотографии. Фотографии, приколотые к карте булавками, соединённые красными нитями, образующими паутину, которая сходилась к центру, к лицу Холлидея. Эмма заметила, что ночью Дженна добавила несколько новых нитей и новых фотографий. На одной из них была Карен Хилл. Фотография была любительской, видимо, из социальных сетей. Женщина улыбалась, держа в руках бокал. Эмма подошла ближе, рассматривая карту. На ней были отмечены дома, где мог бывать Холлидей, места, где его видели в последний раз, адреса его сообщников, маршруты, которые он использовал для перемещения по городу. Фотографии были разными. Кто-то на них был в форме полицейского, кто-то в гражданском, кто-то на рабочем месте, кто-то на улице. На некоторых фотографиях лица были вырезаны из газет или распечатаны с экрана компьютера. Эмма узнала некоторых. Люди, которых она видела каждый день в участке. Люди, которые улыбались ей, здоровались, желали доброго утра и при этом работали на человека, который хотел её убить. Ей стало не по себе. Она вспомнила, как вчера, когда они уезжали из гаража, Дженна долго смотрела на эту карту, и в её глазах было что-то, похожее на отчаяние. — Я работала с четырёх утра, — сказала Дженна, подходя к столу и садясь на стул. Голос её был хриплым, будто она не пила воду несколько часов. — Вернее, с половины пятого. Не могла уснуть, вставала, садилась за ноутбук в спальне, но там неудобно, маленький экран, и Мия в соседней комнате. Боялась разбудить её стуком клавиш. Поэтому я собралась и уехала сюда. Здесь тихо, никто не мешает. Только стены и я. И ещё эти проклятые лица на стене. — И что ты нашла? — спросила Эмма, садясь напротив. — Мы искали его неправильно, — сказала Дженна, и в её голосе появилось что-то новое. Не усталость и не злость, а просветление, почти озарение. — Всё это время, все эти дни мы искали Холлидея как преступника. Как убийцу. И как террориста. Мы смотрели на его прошлое, на его связи, на его мотивы. Но мы забыли, что он не работал один. — У него были помощники, — кивнула Эмма. — Мы знаем про Мартинеса. — Не только Мартинес был его помощником. У него ещё были помощники, — Дженна развернула ноутбук так, чтобы Эмме было видно. — Я проверила всех, кто имел доступ к моему графику за последние три года. Не только в ФБР, но и в LAPD. И в других структурах. Я искала не преступников, а людей, у которых могли быть причины помочь ему. Долги, шантаж, страх, обида на начальство. И нашла троих. Эмма посмотрела на экран. На нём был список имён, сопровождаемый фотографиями, датами рождения и краткими биографиями. Три лица, три человека, которые, возможно, знали Холлидея лучше, чем кто-либо ещё. Она заметила, что напротив каждого имени Дженна написала красным маркером: «Это помощник Холлидея?». — Маркус Торн, ему тридцать три года, техник из криминалистической лаборатории, — начала Дженна. — Работает в лаборатории в соседнем округе, час езды от Лос-Анджелеса. Это он подменил образцы ДНК после взрыва на складе. Я проверила его банковские счета, он получил крупную сумму через подставную компанию вскоре после того, как Холлидей был объявлен мёртвым. Торн жив, работает до сих пор. Женат, двое детей. Никто не знает, что он сделал. Ни жена, ни коллеги, ни друзья. Он живёт двойной жизнью. Представляешь, просыпается утром, целует жену, ведёт детей в школу, а потом идёт на работу, где когда-то подделал ДНК, чтобы спасти убийцу... — Второй? — Второй это Рональд Блэк, ему пятьдесят три года, работает охранником на складе. Том самом, который взлетел на воздух. Он открыл ворота Холлидею в тот день, чтобы тот мог заехать внутрь и заложить взрывчатку. Потом он скрылся с места преступления до приезда полиции. Его нашли через неделю в мотеле. Он утверждал, что ничего не знал, что его заставили, но доказательств не было. Дело закрыли за недостатком улик. Блэк живёт в Калифорнии. Пока мы не знаем точно где, но я проверю. Надеюсь, он ещё жив, когда мы до него доберёмся. — Третий? — Третий это самый важный, — Дженна перевела взгляд на Эмму. Её глаза сузились, голос стал тише, почти шёпотом. — Карен Хилл, ей сорок пять лет, диспетчер в департаменте полиции Лос-Анджелеса. Она навела Холлидея на пустой склад. Сказала ему, где и когда не будет полицейских машин, какие улицы перекрыты, а какие нет. Она помогала ему планировать маршруты, и она жива, Эмма. Она живёт здесь, в Лос-Анджелесе. Я нашла её адрес. Мы можем поговорить с ней. Эмма молчала несколько секунд, переваривая информацию. Трое помощников. Трое людей, которые знали Холлидея, которые помогали ему, которые, возможно, знают, где он сейчас прячется. И если они успеют, если они доберутся до Карен раньше, чем он успеет её заткнуть, они смогут наконец закончить эту игру. Но что-то внутри Эммы сжалось. Холлидей не был дураком. Он знал, что они ищут. И он наверняка уже принял меры. Эмма вспомнила, как в одном из старых дел, когда они преследовали серийного убийцу, тот всегда успевал заметать следы за два дня до того, как полиция подходила к разгадке. Она боялась, что сейчас повторится то же самое. — Мы не можем прийти к ней просто так, — сказала Эмма наконец. — Нам нужен ордер на допрос. Или хотя бы официальное приглашение. Если мы вломится к ней без всего, любой адвокат разнесёт наши показания в пух и прах. А у Холлидея, судя по всему, хорошие адвокаты. — Я уже оформила всё через ФБР, — сказала Дженна. — Сэм помогла удалённо. У нас есть официальный запрос на беседу с Карен Хилл по делу о террористической угрозе. Это не ордер на арест, но этого достаточно, чтобы задать ей вопросы. Если она не захочет говорить, мы найдём другой способ. А если она начнёт юлить, я нажму на её сына. Не угрожая, конечно. Просто напомню, что его будущее зависит от того, насколько честной она будет с нами. — Ты всегда умела находить слабые места, — сказала Эмма, и в её голосе не было осуждения. — Это единственная причина, по которой я ещё жива, — ответила Дженна. Эмма кивнула. Она смотрела на карту, на фотографии, на красные нити. Паутина сходилась к центру. К лицу Холлидея, которое смотрело на неё со стены пустыми глазами. Она думала о том, что где-то в этом городе есть женщина, которая знает Холлидея. Которая, возможно, говорила с ним, которая, возможно, знает, где он сейчас прячется. И если они успеют, если они доберутся до неё раньше, чем он успеет её заткнуть, они смогут наконец закончить эту игру. Эмма подошла к карте и коснулась пальцем фотографии Карен. Женщина улыбалась, не зная, что её улыбка станет последней. — Когда мы поедем к ней? — спросила Эмма. — Завтра утром, — ответила Дженна. — Я хочу сегодня подготовиться. Составить вопросы, проверить ещё раз её биографию, найти слабые места. Не хочу ехать с пустыми руками. Если она заговорит, я должна быть готова задать правильные вопросы в правильной последовательности. Один неверный шаг, и она захлопнется, как раковина. А если она не заговорит, у меня должен быть план Б. — Тогда начнём. Они работали весь день. Дженна сидела за ноутбуком, просматривая базы данных, выискивая любую информацию о Карен Хилл, которая могла бы помочь на допросе. Она читала её старые сообщения, её посты в социальных сетях, её фотографии, её комментарии под чужими постами. Она искала любую деталь, любую мелочь, которая могла бы открыть дверь в душу этой женщины. Эмма изучала карту города, отмечая места, где Карен бывала чаще всего. Её дом, работа, магазины, которые она посещала, маршруты, которыми она пользовалась. Она представляла, как Карен идёт по улице, как заходит в кофейню, как достаёт телефон, чтобы ответить на сообщение от Холлидея. Как её жизнь текла параллельно их жизни, пересекаясь только в самые опасные моменты. Иногда Эмма ловила себя на мысли, что почти сочувствует Карен. Ведь она, скорее всего, не знала, что делает. Ей просто нужны были деньги или она боялась. Но сочувствие быстро проходило, когда Эмма вспоминала, сколько людей пострадало из-за Холлидея. Они не замечали времени. Солнце поднялось высоко, потом начало клониться к закату, а они всё сидели, перебирая бумаги, читая отчёты, споря о стратегии и тактике. Иногда они замолкали, погружённые в свои мысли, и тишина в гараже становилась почти осязаемой, плотной, как старая патока. Эмма заказала пиццу через приложение на телефоне, и курьер привёз её через полчаса. Они ели холодную пиццу, запивая её водой из бутылки, и не отрывались от работы. Пальцы Дженны бегали по клавиатуре с той скоростью, которая говорила о годах тренировок и тысячах часов, проведённых за компьютером. Иногда она останавливалась, закрывала глаза и массировала виски, потому что у неё начиналась мигрень от напряжения. Но она не жаловалась. Она просто делала своё дело. Эмма заметила, что Дженна уже третий раз пьёт обезболивающее, но ничего не сказала. — У неё есть сын, — сказала Дженна, откусывая кусок пиццы. — Ему пятнадцать лет. Учится в школе в пригороде. Я проверила его страницы в социальных сетях. Он выкладывал фотографии с матерью. Она выглядит нормально, не как человек, который дружит с террористом. Счастливая улыбка, ухоженные волосы, модная одежда. Если бы я не знала, кто она, я бы подумала, что это обычная женщина, живущая обычной жизнью. Мальчик её обожает. На всех фото он обнимает её или стоит рядом, положив голову ей на плечо. — Может быть, она не знала, кому помогает, — предположила Эмма. — Может быть, Холлидей использовал её, как использовал других. Заплатил, пригрозил, обманул. Может быть, она думала, что делает одолжение старому другу, а не помогает убийце. Такое часто бывает. Люди не хотят видеть правду, особенно когда она страшная. — Может быть, — согласилась Дженна. — Но она всё равно будет допрошена. Если она невиновна, она расскажет всё, что знает. Если виновна, мы найдём способ вытащить из неё правду. Я не оставлю камня на камне. Эта женщина знает слишком много. И я не могу позволить ей молчать. Ради Мии. Ради нас. — Ты всегда была жёсткой, — сказала Эмма, улыбнувшись. — Это единственная причина, по которой я ещё жива, — ответила Дженна, и в её голосе не было улыбки. К пяти часам вечера они закончили. Дженна закрыла ноутбук, потёрла глаза и потянулась, хрустнув спиной. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она выглядела довольной. У них был план. Были вопросы. Были зацепки. Эмма собрала бумаги в папку, застегнула её и положила в рюкзак, который взяла с собой. Она заметила, что Дженна смотрит на карту, и в её взгляде читалось что-то, похожее на надежду. — Поехали домой, — сказала Дженна. — Мия, наверное, уже волнуется. Мы обещали приехать к ужину. — Поехали. Они вышли из гаража. Дженна закрыла дверь на два замка и проверила ручку, дёрнула её, убедилась, что заперто. Они сели в свои машины и поехали домой, каждая в своём автомобиле, как всегда, потому что утром разъезжались в разные стороны, а завтра снова поедут на допрос. Эмма смотрела в зеркало заднего вида, как чёрный Форд Дженны сворачивает за угол, и чувствовала, как внутри разливается усталость. Не физическая, хотя и физическая тоже. А какая-то глубокая, въевшаяся, которая не проходит даже после долгого сна. Она подумала о том, что завтра, возможно, всё решится. Или не решится. И эта неизвестность была хуже всего. Дорога домой заняла больше часа, потому что они попали в вечерние пробки. Эмма стояла в очереди на светофорах, смотрела на красные огни машин впереди и думала о завтрашнем дне. О Карен Хилл. О том, что они узнают от неё. О том, сможет ли она привести их к Холлидею. Она включила радио, нашла какую-то медленную песню, кажется, это был Джон Мейер, и поехала под неё, напевая себе под нос. Музыка успокаивала, напоминала о том, что есть жизнь за пределами гаража, за пределами расследования, за пределами страха. Но сегодня даже музыка не могла заглушить тревогу. Она приехала домой в половине седьмого. Дженна уже была там, её чёрный Форд стоял у тротуара, всё ещё тёплый после поездки. Эмма заглушила двигатель, вышла из машины и направилась к дому. Дверь была открыта, и изнутри доносились запахи еды. Запах лука, чеснока, грибов и свежего хлеба. Мия опять колдовала на кухне. Эмма улыбнулась, несмотря на усталость. Что-то в этом запахе было таким домашним, таким безопасным. Она зашла внутрь. На кухне горел свет, и Мия стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Она обернулась, когда Эмма вошла, и улыбнулась. Улыбка была тёплой, домашней, и Эмма на секунду почувствовала себя почти нормальной. — Вы вернулись, — сказала Мия. — Я приготовила грибной суп, по бабушкиному рецепту. Дженна уже в душе, сказала, что устала и хочет смыть с себя этот день. — День был долгим, — сказала Эмма, садясь за стол. — Мы нашли кое-что важное. — Расскажете за ужином? — Обязательно. Мия кивнула и вернулась к плите. Эмма смотрела на неё, на её быстрые движения, на её сосредоточенное лицо, и думала о том, что эта девушка не знает, насколько опасен мир, в который она втянулась. Не знает, что человек, который фотографировал её у отеля, всё ещё на свободе. Не знает, что завтра Эмма и Дженна поедут допрашивать женщину, которая помогала этому человеку. Мия была невинна в этой войне, и Эмма поклялась себе, что сделает всё, чтобы она осталась невинной. Даже если для этого придётся убить Холлидея своими руками. Дженна спустилась через десять минут. Она была в чистой футболке и спортивных штанах, с мокрыми волосами, закрученными в пучок на затылке. Её лицо было свежим, но под глазами всё ещё залегли тени, и Эмма видела, как она осторожно двигается, бережёт рёбра, которые всё ещё болели после вчерашнего. Она села за стол, взяла ложку и с аппетитом, которого Эмма не видела в ней уже несколько дней, начала есть суп. — Пахнет вкусно, — сказала Дженна. — Мия, ты волшебница. — Это бабушкин рецепт, — ответила Мия, разливая суп по тарелкам. — Тот самый, который она нам завещала. Помнишь, Дженна? Ты тогда сказала, что это самый вкусный суп в мире, а бабушка обиделась, потому что ты не доела до конца. Ты была такой упрямой, даже в шесть лет. — Я была ребёнком, — сказала Дженна. — Мне тогда было шесть лет, и я терпеть не могла грибы. А теперь обожаю. Люди меняются. — Люди меняются, — повторила Мия, ставя тарелки на стол. — Но бабушкин суп остаётся прежним. Они ели молча. Суп был тёплым, наваристым, с маслянистым бульоном и крупными кусками грибов, которые таяли во рту. Эмма закрыла глаза от удовольствия. Она не помнила, когда в последний раз ела домашнюю еду, не заказанную через приложение и не разогретую в микроволновке. Может быть, в том году, когда они с Дженной ездили в горы и готовили на костре. Или ещё раньше, в её прошлой жизни, когда у неё была мать, которая пекла пироги по воскресеньям. Те времена казались такими далёкими, почти нереальными. Иногда Эмме казалось, что её жизнь раскололась на «до» и «после». — Вкусно, — сказала Эмма, когда доела. — Спасибо, Мия. Ты спасла нас от голодной смерти. — Не за что, — улыбнулась Мия. — Вы же спасли меня от того психопата. Это самое меньшее, что я могу сделать. После ужина Мия убрала тарелки и вымыла посуду. Эмма хотела помочь, но Мия отправила её на диван, сказав, что она и так много работала сегодня. Дженна села рядом с Эммой, и они смотрели на тёмное окно, за которым медленно опускалась ночь. За окном было темно, только луна иногда выглядывала из-за облаков, отбрасывая серебристый свет на сад. — Сегодня она гадала на картах в беседке, — сказала Дженна, кивая в сторону кухни, где Мия возилась с кастрюлями. — Она выложила карты на стол и смотрела на них, будто искала ответы на вопросы, которые не могла задать вслух. Я наблюдала за ней из окна. Она выглядела такой беззащитной, такой юной. Я вспомнила, как в детстве она всегда гадала на ромашках: «любит не любит». Теперь она гадает на картах: «жив буду умру». — И что она увидела? — спросила Эмма. — Не знаю, — ответила Дженна. — Я не спрашивала. Боялась услышать ответ. Карты иногда говорят правду, которую не хочешь знать. Может быть, они сказали ей, что всё будет хорошо. А может быть, они сказали ей, что мы все умрём. Я не хочу знать. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы Мия уехала в свой университет и больше никогда не видела этого кошмара. Они замолчали. Эмма смотрела в окно, на тёмные силуэты деревьев, на кусты роз, которые почти сливались с ночной темнотой. Луна ещё не взошла, и звёзды казались особенно яркими, рассыпанными по чёрному бархату неба. Она думала о завтрашнем дне. О Карен Хилл. О том, что они узнают и что будут делать с этой информацией. Мия вышла из кухни, вытерла руки о полотенце и зевнула. — Я спать, — сказала она. — Завтра, наверное, снова будет долгий день. — Да, — ответила Дженна. — Спи. Завтра мы, возможно, уедем рано. Но оставим записку. — Хорошо, — Мия подошла к Дженне, поцеловала её в щёку, потом кивнула Эмме и ушла наверх. Эмма слышала, как она поднимается по лестнице, как закрывает дверь своей комнаты. Потом тишина. Дженна и Эмма остались одни. В гостиной было тихо, только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, и где-то за окном шумел ветер, срывая последние листья с деревьев. Эмма смотрела на эти часы, на их стрелки, которые медленно ползли по кругу, и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера они были в больнице. А завтра поедут допрашивать женщину, которая, возможно, держит в руках ключ к разгадке. Время было их врагом и их союзником одновременно. Дженна взяла бутылку вина, которую они не допили вчера, и два бокала. Налила вино, один бокал протянула Эмме, второй взяла себе. Они чокнулись, сделали по глотку. Вино было тёмно-красным, густым, с ароматом вишни и дуба. Эмма чувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, успокаивая нервы. Но сегодня вино не могло заглушить тревогу. Каждый глоток напоминал ей, что время уходит. — Я боюсь, Эмма, — сказала Дженна, глядя в бокал. — Не за себя, а за Мию и за тебя. За то, что не успею. Что он ударит первым. Что мы приедем к Карен, а она уже мертва. Или откажется говорить. Или скажет, что не знает ничего. И мы останемся с пустыми руками. И тогда он победит, Эмма. Он победит, потому что мы не сможем его найти. — Мы не останемся с пустыми руками, — сказала Эмма. — У нас есть три имени. Три человека, которые помогали ему. Даже если Карен не заговорит, заговорят другие. Мы найдём способ. Мы всегда находим способ. Помнишь дело Бейкера? Все говорили, что это тупик, а мы нашли убийцу за три дня. Просто потому, что не сдались. Не сдадимся и сейчас. — А если нет? — Дженна подняла голову, и Эмма увидела в её глазах слёзы, которые она сдерживала весь день. — Если он уйдёт? Если он исчезнет, как исчезал раньше? Если мы никогда его не найдём, и он будет охотиться на нас всю жизнь? Что тогда, Эмма? Мы будем жить в страхе до конца своих дней? — Тогда мы будем готовы всю жизнь, — ответила Эмма, ставя бокал на стол и беря Дженну за руки. — Но мы найдём его. Я обещаю тебе. Не потому, что я уверена. А потому, что я не могу представить себе жизнь, где мы постоянно оглядываемся через плечо. Где Мия не может спокойно учиться. Где мы не можем спать, не боясь, что кто-то войдёт в нашу спальню. Я не позволю этому случиться. Клянусь тебе. Дженна молчала. Слёзы катились по её щекам, падая на свитер, на руки, на бокал с вином, стоявший на столе. Она не вытирала их, не пыталась сдержать. Просто плакала, и Эмма смотрела на неё и чувствовала, как всё внутри сжимается от боли и любви одновременно. Она обняла Дженну, прижала к себе, положила подбородок на её макушку. Дженна уткнулась лицом в её плечо и плакала, не скрываясь, не стесняясь, не боясь показаться слабой. Эмма гладила её по спине, по волосам, по плечам, и ждала, когда слёзы иссякнут, когда дыхание выровняется, когда напряжение отпустит. Она знала, что Дженне нужно выплакаться, чтобы снова стать сильной. Они сидели так долго. Минуту, две, десять. Вино в бокалах нагрелось и потеряло вкус. За окном ветер стих, и ночь стала тихой и прозрачной, звёздной и холодной. Где-то вдалеке залаяла собака, и её лай эхом разнёсся по пустынной улице. Потом Дженна отстранилась. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красными, но в них уже не было той безнадёжности, которая пугала Эмму больше всего. В них снова горел огонь. Тот самый, который она видела утром в гараже. — Пойдём спать, — сказала Дженна. — Завтра рано вставать. — Да, — ответила Эмма. — Пойдём. Они поднялись наверх. Мия уже спала, за дверью её комнаты было тихо, свет не горел. Дженна зашла в спальню, разделась, легла в кровать. Эмма легла рядом. Они лежали в темноте, держась за руки, и слушали, как за окном шуршат шины машин, как где-то далеко лает собака, как тикают часы на стене. Эмма чувствовала, как дыхание Дженны становится глубже, как её тело расслабляется, как сон подкрадывается незаметно, заволакивая сознание. — Ты боишься? — спросила Дженна. — Да, — честно ответила Эмма. — Но я боюсь не его. Я боюсь потерять тебя. Без тебя этот дом станет просто зданием. Без тебя эта война не имеет смысла. — Не потеряешь. — Знаю. Они замолчали. Эмма обняла Дженну, прижала к себе, уткнулась носом в её волосы, пахнущие шампунем с кокосом и вечерней прохладой. Дженна заснула первой. Эмма лежала и слушала её дыхание, чувствуя, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, но с чувством тревоги, которая не отпускала её даже во сне. Ночью Дженна заплакала снова. Эмма проснулась от того, что Дженна вздрагивала, всхлипывала и что-то шептала на непонятном языке. Её лицо было искажено страхом, ресницы дрожали, пальцы сжимали край одеяла. Эмма не стала будить её. Она просто прижала Дженну крепче, обхватила руками, притянула к себе и стала гладить по спине, по волосам, по плечам, шепча что-то успокаивающее, бессвязное, что должно было прогнать кошмары. Дженна постепенно успокоилась, дыхание выровнялось, слёзы высохли, и она снова погрузилась в глубокий сон. Эмма лежала, глядя в потолок, и думала о том, что они должны поймать Холлидея. Не ради правосудия, не ради закона, а ради того, чтобы Дженна перестала плакать по ночам. Утром они проснулись рано. Солнце только начинало вставать, и его первые лучи проникали сквозь шторы, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Эмма открыла глаза и увидела, что Дженна уже не спит. Она сидела на краю кровати, смотрела в окно и держала в руках телефон. — Ты не спала? — спросила Эмма. — Спала, — ответила Дженна. — Урывками. Но лучше, чем прошлой ночью. — Ты плакала во сне. — Знаю, я помню. Мне снилось, что я не успела. Что он нашёл Мию раньше, чем мы. Что я стою над её телом и не могу помочь. А ты стоишь рядом и тоже не можешь помочь. И мы просто смотрим, как она умирает, и ничего не делаем. Её глаза были открыты, и она смотрела на меня, и я ничего не могла сделать. — Это был только сон, — сказала Эмма, садясь и обнимая Дженну со спины. — Мия в своей комнате, спит. С ней всё хорошо. Я проверяла, когда вставала ночью. Всё будет хорошо. — Я знаю, — Дженна отложила телефон и повернулась к Эмме. — Но страх не уходит от того, что я знаю. Он живёт во мне, Эмма. Я чувствую его в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. Иногда мне кажется, что он станет частью меня навсегда. Что даже когда мы поймаем Холлидея, я всё равно буду бояться. — Мы вытащим его, — сказала Эмма. — Как хирург вытаскивает пулю. Это больно, но потом становится легче. Поверь мне. Я знаю, о чём говорю. — Надеюсь. Они оделись, спустились на кухню и быстро позавтракали. Мия ещё спала, и они не стали её будить. Эмма оставила записку на столе, придавив её той же солонкой, что и вчера. «Мы уехали, вернёмся к вечеру. Не выходи из дома, не открывай дверь никому, кроме нас. Звони, если что-то случится». Они вышли из дома. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на мокрую от росы траву, на розы, которые ещё цвели наперекор осени, на старые дубы, которые теряли листву, но стояли крепко, укоренённые в землю. Эмма глубоко вдохнула свежий воздух и почувствовала, как лёгкие наполняются чем-то новым, чем-то, что пахло решимостью. Поездка в Лос-Анджелес заняла обычный час. Эмма ехала за Дженной, наблюдая, как её чёрный Форд лавирует между рядами, обгоняет фуры и легковушки, не сбавляя скорости. Город встретил их привычным шумом, запахом бензина и выхлопных газов, толпами людей, которые спешили по своим делам. Эмма смотрела на них и думала о том, что никто из них не знает, что две женщины в двух машинах едут на допрос, который может изменить всё. Она чувствовала себя невидимкой, наблюдателем, который видит мир, но мир не видит её. Дом Карен Хилл находился в спальном районе, на юго-востоке города, среди таких же безликих двухэтажных зданий с крошечными палисадниками и припаркованными у тротуаров машинами. Эмма припарковалась у дома напротив, Дженна рядом с ней. Они вышли из машин, огляделись по сторонам. Улица была тихой, почти безлюдной. Только несколько машин проехали мимо, да где-то вдалеке играли дети, их крики доносились с другой стороны квартала. Ветер гонял по асфальту сухие листья, и они шуршали, как шёпот. Эмма обратила внимание, что все окна в доме Карен были закрыты шторами, хотя час был уже не ранний. Это её насторожило. Дом Карен был невзрачным, серым, с облупившейся краской на ставнях и заросшим палисадником, в котором вместо цветов росли какие-то сорняки. Дверь была старой, деревянной, с облупившейся краской. Эмма заметила, что почтовый ящик переполнен, а на крыльце лежит забытая кем-то газета. Это были плохие знаки. Она переглянулась с Дженной, и та кивнула. Дженна подошла к двери и постучала. Тишина. Постучала снова. Ни ответа, ни звука. Она обернулась к Эмме, и в её глазах мелькнула тревога. Дверь была не заперта. Дженна толкнула её, и она открылась с лёгким скрипом, пропуская внутрь запах. Запах был сладковатым, приторным, с металлическим оттенком. Эмма узнала этот запах. Она знала его слишком хорошо. Запах смерти. — ФБР! — крикнула Дженна, доставая пистолет и входя в дом. — Есть кто дома? Тишина. Только звук её шагов по деревянному полу, только скрип половиц под её ногами. Эмма вошла следом, держа пистолет наготове, а палец на спусковом крючке. Гостиная была пуста. Кухня тоже. На столе стояла чашка с остывшим кофе, рядом лежала раскрытая книга. Жизнь остановилась здесь дня два назад, не больше, но уже начала разлагаться, издавая тот самый сладковатый запах, который Эмма ненавидела больше всего на свете. Она заметила, что на кухонном столе лежит детский рисунок — видимо, сын Карен рисовал для неё. Сердце сжалось. — Наверху, — сказала Дженна, кивнув на лестницу. Они поднялись на второй этаж. В спальне дверь была приоткрыта, и оттуда доносился тот самый запах. Дженна толкнула дверь ногой, и они вошли внутрь. Карен Хилл лежала на кровати. Она была мертва уже несколько дней, может быть, двое, может быть, трое. Эмма не стала проверять. Она видела достаточно трупов за свою карьеру, чтобы определить смерть на расстоянии. Серая кожа, остекленевшие глаза, неестественная поза. И кровь. Кровь на простынях, на подушке, на стене за кроватью. Карен была в ночной рубашке, и Эмма подумала, что её убили, когда она спала. Она даже не проснулась. У Карен было пулевое ранение в голову. Выстрел с близкого расстояния, без следов борьбы. Карен даже не поняла, что произошло. — Кто-то успел раньше, — сказала Эмма, опуская пистолет. — Он зачистил хвосты. Убил её и, возможно, убил других. — Торн и Блэк, — кивнула Дженна, и её голос был пустым, безжизненным. — Нужно проверить, живы ли они. Надеюсь, хоть кто-то остался в живых. — Я позвоню в участок, — сказала Эмма. — Вызову криминалистов. Скажу, что сообщение анонимное. Не хочу, чтобы наше имя связывали с этим местом. — Хорошо, — ответила Дженна, выходя из спальни. Её лицо было бледным, но спокойным. Слишком спокойным. Они вышли из дома. Эмма достала телефон, набрала номер диспетчера и, изменив голос, сообщила о трупе по этому адресу. Она говорила быстро, путано, как напуганный прохожий, который случайно забрёл в открытый дом. Диспетчер сказала, что полиция выедет в ближайшее время. Эмма сбросила звонок и посмотрела на Дженну. Та стояла у своей машины, сжимая ключи в руке, и смотрела на дом, где лежало тело женщины, которая могла привести их к Холлидею. — Он опередил нас, — сказала Дженна. — Он знал, что мы её найдём. Он знал, что она заговорит. Поэтому он убил её. Он всегда на шаг впереди. Чёрт бы его побрал. — Или она не хотела говорить, — тихо сказала Эмма. — И он убил её, чтобы она не раскрыла его тайны. Теперь мы никогда не узнаем, что она знала. Но, возможно, это и к лучшему. По крайней мере, нам не придётся смотреть в глаза её сыну и объяснять, почему его мать мертва. — Торн и Блэк, — повторила Дженна. — Мы должны проверить их. У нас есть время. Она села в машину, завела двигатель и выехала со стоянки, даже не дождавшись Эммы. Эмма смотрела вслед чёрному Форду, который скрылся за поворотом, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Холод, который появляется перед каждым серьёзным испытанием. Она села в свою БМВ, достала телефон и набрала номер Сэм. — Сэм, — сказала она, когда та ответила. — Карен Хилл мертва. Убита два-три дня назад. Проверь Маркуса Торна и Рональда Блэка. Узнай, живы ли они. Срочно. — Поняла, — ответила Сэм. — Ваши телефоны прослушиваются? — Возможно, — сказала Эмма. — Говори коротко. Просто скажи, есть ли что-то. — Я позвоню, — сказала Сэм и сбросила звонок. Эмма убрала телефон и поехала за Дженной, не зная, куда она направилась, но надеясь, что она поехала в гараж. Там был их штаб. Их убежище. Их место, где они могли спрятаться от мира и строить планы. Дорога до гаража заняла двадцать минут. Дженна уже была там. Эмма увидела её чёрный Форд у ворот, всё ещё тёплый после поездки. Она припарковалась рядом, вышла из машины и постучала в железную дверь. Дженна открыла почти сразу. Её лицо было красным, глаза опухшими, будто она плакала по дороге, но слёз уже не было. Только решимость. Та самая решимость, которая помогала ей выживать в самые тёмные времена. — Входи, — сказала она. — У нас есть пара часов, прежде чем Сэм позвонит. Давай работать. Они сели за стол. Дженна открыла ноутбук, начала просматривать базы данных, искать любую информацию о Торне и Блэке. Эмма изучала карту, раскладывая факты, как пазл, который никак не хотел складываться. Сэм позвонила через два часа. — Маркус Торн жив, — сказала она. — Я проверила его по камерам наблюдения, он был на работе сегодня утром в своей лаборатории в соседнем округе. Ничего подозрительного. Он вёл себя как обычно, болтал с коллегами, пил кофе. Выглядел спокойным и расслабленным. — А Блэк? — Рональд Блэк мёртв, — голос Сэм был ровным, но Эмма слышала в нём напряжение. — ДТП, два дня назад, на трассе. Грузовик врезался в его машину. Водитель грузовика утверждает, что Блэк выехал на встречную полосу. Экспертиза подтвердила, что он был пьян. Никаких следов насилия. Чистое ДТП. Но я не верю в совпадения. — Он убил их, — сказала Дженна, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Карен и Блэк мертвы. Торн жив, потому что он нужен Холлидею. Или потому что он сам Холлидей. Что думаешь, Сэм? — Что? — Эмма повернулась к Дженне. — Подумай, — Дженна встала и начала ходить по гаражу, жестикулируя. — Торн единственный, кто жив из всех, кто помогал Холлидею. Он техник, он мог подменить образцы ДНК. Он мог инсценировать смерть Холлидея. Он мог быть тем, кто всё это время водил нас за нос. Может быть, Холлидей давно мёртв, а Торн использует его имя, чтобы запугивать нас. Или, может быть, Торн и есть Холлидей. Изменил внешность, сменил имя, начал новую жизнь. Сэм, проверь его старые фотографии. Сравни с Холлидеем. Есть ли сходство? — Но зачем ему это? — спросила Сэм из динамика телефона, который Дженна поставила на громкую связь. — Не знаю, — ответила Дженна. — Может быть месть? Одержимость? Безумие? Но мы должны это выяснить. Сэм, добудь мне всё, что можно, на Маркуса Торна. Адрес, семья, работа, привычки, маршруты. Всё. Каждую мелочь. Каждое фото в его телефоне. Каждый звонок за последний год. Я хочу знать, что он ел на завтрак в прошлую среду. — Поняла, — ответила Сэм. — Всё будет к вечеру. Она сбросила звонок. Дженна села за стол, закрыла лицо руками и замерла. Эмма подошла к ней, положила руку на плечо, сжала. — Мы найдём его, — сказала Эмма. — Даже если это Торн. Даже если это кто-то другой. Мы найдём его и остановим. Клянусь тебе. — Если мы не остановим его, он убьёт всех, кто нам дорог, — тихо сказала Дженна. — Он уже начал. Карен и Блэк мертвы. Следующими можем быть мы или Мия. Или Торн. Или Сэм. Или Эдди. Никто не в безопасности. — Поэтому мы должны быть быстрее. Они работали до вечера. Сэм прислала досье на Торна через три часа. Эмма и Дженна изучили его вдоль и поперёк, каждую деталь, каждую дату, каждое имя. Человек без прошлого. Без семьи, без друзей, без социальных сетей. Идеальный кандидат на роль того, кто может быть кем угодно, даже Холлидеем. Но что-то не сходилось. В семь вечера они собрались и поехали домой. Мия снова приготовила ужин, на этот раз пасту с овощами, и они ели молча, погружённые в свои мысли. Мия не задавала вопросов, она видела, что Дженна не в настроении говорить, и не настаивала. Только иногда бросала на них тревожные взгляды, но молчала. Эмма была благодарна ей за это. После ужина Мия ушла в свою комнату, пообещав завтра приготовить что-то особенное, может быть, пирог. Дженна и Эмма сидели на диване, пили вино и смотрели в темноту за окном. — Завтра мы едем к Торну, — сказала Дженна. — Он в соседнем округе, там всего-то час езды. Я хочу поговорить с ним лично. Посмотреть в его глаза. Увидеть, есть ли в них та пустота, которую я видела в глазах Холлидея. Если он Холлидей, я узнаю его. Я знаю этого человека. Я чувствую его кожей. — Мы с ним поговорим, — поправила Эмма. — Хорошо. Они сидели так до полуночи, пока вино не закончилось, а сон не сморил их. Дженна заснула первой, прижавшись к плечу Эммы. Эмма не стала её будить, просто обняла крепче, поцеловала в макушку и закрыла глаза. Где-то в темноте, возможно, в соседнем округе, возможно, ближе, чем они думали, человек с пустыми глазами ждал. Он знал, что они ищут его. Знал, что они едут к Торну. И он был готов встретить их. Охота продолжалась. Завтрашний день мог стать решающим или последним. Эмма молилась, чтобы он оказался не последним.