Инверсия

Гермиона Грейнджер проснулась от звука собственного крика. Это случалось с ней часто — слишком часто, чтобы обращаться к колдомедикам, и достаточно редко, чтобы каждый раз чувствовать себя так, будто кто-то выпотрошил её изнутри и оставил сушиться на холодном сквозняке. Ей снилась война. Точнее, ей снился один конкретный момент снова и снова: Выручай-комната, адское пламя, и лицо Грегори Гойла, искаженное ужасом, когда тот понял, что умрет. Что Драко не спасет его. Не сможет. Или не захочет. А она была слишком далеко, чтобы на это хоть как-то повлиять. Она села на постели, чувствуя, как простыни липнут к спине. Лондон за окном был серым, как лицо мертвеца. Дождь барабанил по стеклу, и в этом звуке ей слышался шепот: «Ты все равно умрешь, Гермиона. Вопрос только в том, как именно». Она ненавидела это время суток — раннее утро, когда мир еще не проснулся, а ты уже лежишь с открытыми глазами и понимаешь, что твоя жизнь — это просто череда попыток забыть прошлое. Но прошлое не забывается. Оно вгрызается в тебя, как старая крыса, и жрет изнутри. Работа в Аврорате была её искуплением и попыткой почувствовать хоть какой-то контроль. Так ей сказал какой-то дурацкий психолог, к которому её отправил Гарри. Так она сама себе повторяла каждое утро перед зеркалом в ванной, глядя на шрам на ребрах. Он почти исчез, остался лишь тонкий серебристый рубец, похожий на паутину. Иногда — когда она приближалась к разгадке очередного дела или когда её накрывала волна ненависти к самой себе — этот рубец начинал зудеть. Не болеть, нет. Чесаться. Как старая рана, которая никогда не заживет до конца. В то утро рубец чесался особенно сильно, она пыталась вспомнить, когда подобное происходило в последний раз и четырехнулась, когда картинка возникла перед глазами. Это был момент, когда она увидела первое дело, которое оказалось гребанной проходкой в её личный Ад. Череда похожих преступлений затянула её на последующие два года.

***

Англия, Министерство магии 2005 год Гермиона разбирала международные сводки для рутинного отчёта. Ей попалось пражское дело — пыльное, забытое, с пометкой «закрыто». Она почти пролистала его. Но что-то заставило её остановиться. Колдография места преступления. Ванная комната. Тело мужчины, сползшее по стене. Лужа крови, растёкшаяся по белому кафелю. И разрез — на бедре, на бедренной артерии. Она смотрела на этот разрез и чувствовала, как внутри неё что-то медленно переворачивается. Самоубийство? В бедренную артерию? Это было смешно. Люди, которые решаются на самоубийство, режут запястья — это больно, но инстинктивно понятно. Или прыгают с моста. Или пьют яд. Но чтобы человек, сидя в ванной, аккуратно перерезал себе бедренную артерию — самую глубокую, самую труднодоступную, — и спокойно ждал, пока кровь вытечет? Нет. Так не бывает. И угол разреза. Она изучила его, приблизив колдографию. Не горизонтальный — под углом вверх. Так режет тот, кто стоит над жертвой. Не тот, кто режет себя сам. Она заказала дополнительные материалы из Праги. Протокол вскрытия. Показания соседей. Соседи упоминали, что за день до смерти к жертве приходил «молодой человек, светловолосый, хорошо одетый». Его не нашли. Его не искали. Гермиона закрыла дело и долго сидела в тишине. Солнце за окном её кабинета уже село, а она всё сидела и думала об этом «светловолосом молодом человеке», который вошёл в квартиру контрабандиста, перерезал ему артерию и вышел — а полиция списала всё на самоубийство. Тогда появилась одна из первых записей в ее блокноте, который после пополнялся с ужасной скоростью: «Я не знаю, почему это зацепило меня. Я видела сотни убийств в отчётах. Я сама участвовала в войне. Но это… это было другое. Не солдат, убивающий по приказу. Не Пожиратель, бросающий Аваду в толпу. Это был кто-то, кто пришёл к конкретному человеку, встал рядом, перерезал артерию и смотрел, как он умирает. Кто-то, кто знал, что делает. Кто-то, кто не оставил следов, — и не потому, что боялся, а потому, что ему было интересно, заметит ли кто-нибудь».

***

Настоящее время       — Снова кошмары? Гермиона вздрогнула. Она не слышала, как Рон подошёл — а ведь когда-то, в Хогвартсе, она узнавала его шаги за три коридора. Теперь его голос заставал её врасплох, как будто она забыла, что они живут вместе. Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Волосы взлохмачены после сна, старая футболка с логотипом «Пушек Педдл» растянута на животе — он так и не избавился от привычки заедать стресс, а стресс в последние годы стал их основным блюдом на ужин.       — Я тебя разбудила? — спросила она, не оборачиваясь. — Прости.       — Ты не разбудила. — Он прошёл к столу, и половицы скрипнули под его весом. — Я и не спал толком. Гермиона сжала кружку обеими ладонями. Кофе остыл, но она продолжала его пить — просто чтобы занять руки. Просто чтобы не смотреть на мужа. «Не спрашивай», — мысленно приказала она. — «Пожалуйста, не спрашивай, что мне снилось».       — Хочешь рассказать? — спросил Рон. Она закрыла глаза. Вот он — момент выбора. Можно повернуться и сказать: «Мне приснилась Выручай-комната, адское пламя и Гойл, падающий в огонь. Мне приснилось, что я снова там, и снова не могу спасти его, и снова вижу лицо Драко Малфоя — не испуганное, нет, просто наблюдающее. Как будто он ждал, чем всё закончится. Как будто ему было интересно». Можно сказать: «Я думаю о нём, Рон. Я думаю о нём больше, чем о тебе. И это разъедает меня изнутри, но я не могу остановиться». Она открыла глаза.       — Ничего особенного, — сказала она ровно. — Просто старые воспоминания. Тишина. Она физически ощутила, как Рон сдувается — словно из него выпустили воздух. Он не поверил. Она знала, что он не поверил. Но он не стал спорить. Он давно перестал спорить.       — Я приготовлю тебе твой любимый завтрак, — сказал он, и его голос звучал так старательно-бодро, что у неё защемило в груди. — И расскажу какую-нибудь глупую историю с работы. Вчера Джордж решил протестировать новую взрывающуюся бомбу-вонючку прямо в подсобке. Пожарных вызывали, представляешь? В четвёртый раз за месяц. По-моему, они уже хотят брать с нас абонентскую плату. Он подошёл к ней сзади и обнял. Его руки были тёплыми, знакомыми — руки человека, которого она знала больше двадцати лет. Когда-то от этих прикосновений у неё подкашивались колени. Когда-то она не могла дождаться, когда он вернётся домой. Теперь она просто терпела. Нет — не так. Она не терпела. Она принимала его прикосновения, как принимают лекарство, которое уже не помогает, но которое продолжаешь пить, потому что боишься, что без него станет хуже. «Ты не заслуживаешь этого», — подумала она. — «Ты не заслуживаешь мужа, который обнимает тебя, пока ты думаешь о другом мужчине, который скорее всего является убийцей». Но вслух она сказала:       — Пожарные? Бедный Джордж.       — Бедный Джордж? — Рон фыркнул. — Это я бедный! Я полдня заполнял отчёты для страховой! Он убрал руки слишком быстро — она заметила это. Раньше он держал её минутами, не желая отпускать. Теперь он отпускал её через несколько секунд, словно боялся, что она попросит его убрать руки первой. Он отошёл к плите и начал готовить. Яичница с беконом — её любимая, хотя она сто раз говорила, что может позавтракать и просто тостом. Он всё равно готовил. Это был его способ говорить «я здесь, я рядом», когда слова уже не работали.       — И вот стоим мы, значит, в дыму, — рассказывал он, разбивая яйца на сковороду, — а Джордж орёт: «Это не взрыв, это презентация продукта!» А пожарный на него смотрит и говорит: «Сэр, у вас брови горят». Гермиона издала звук, который должен был быть смехом. Получилось что-то среднее между смешком и вздохом. Рон не обернулся. Но его плечи едва заметно опустились. «Он всё слышит», — поняла она. — «Он слышит, что мой смех фальшивый. Он слышит, что я не здесь. И он продолжает готовить завтрак, потому что это единственное, что он ещё может для меня сделать». На секунду ей захотелось встать, подойти к нему и обнять в ответ. Просто прижаться щекой к его спине и сказать: «Прости меня. Прости, что я стала такой. Прости, что я не могу вернуться. Прости, что я выбираю работу — или не работу, а что-то худшее, что-то, чего ты не заслуживаешь. Прости, что я всё ещё здесь, хотя меня уже нет». Но она не встала. Вместо этого она прокручивала в голове свой сон — снова и снова, как заезженную пластинку. Выручай-комната. Адское пламя. Гойл. И лицо Драко Малфоя в отсветах огня. «Почему мне приснился он? — думала она. — Почему не Гойл? Почему не Беллатриса? Почему не Волдеморт? Почему именно он стоит в углу моего сна и смотрит на меня так, словно ждёт чего-то?» «Это просто мозг подкинул часть пазла», — ответила она себе. — «Ничего больше. Подсознание обрабатывает расследование. Это нормально». «Лжёшь», — сказал внутренний голос. Тот самый, который звучал как Минерва Макгонагалл вперемешку с её собственной совестью. — «Ты лжёшь себе так же, как лжёшь Рону. Почему ты не расскажешь ему? Почему ты не можешь просто открыть рот и сказать: "Мне страшно, Рон. Мне страшно не потому, что какой-то психопат может меня убить. Мне страшно потому, что я не хочу его останавливать"?»       — …и тут он говорит: «Дайте мне огнетушитель!» — продолжал Рон, переворачивая яичницу. — А огнетушитель, конечно, заколдованный. Вместо пены — конфетти. Представляешь?       — Представляю, — сказала Гермиона, и на этот раз её голос прозвучал почти нормально. Почти по-настоящему. Почти как раньше. Рон поставил перед ней тарелку. Яичница, бекон, тост, нарезанный по диагонали — так, как она любила. Он помнил. Он всегда помнил такие мелочи. А она не могла вспомнить, когда в последний раз делала что-то подобное для него.       — Рон? — позвала она, когда он уже садился напротив со своей тарелкой.       — Да? Она посмотрела на него. На его уставшее лицо. На морщинки вокруг глаз, которых не было ещё пять лет назад. На его руки — руки человека, который столько раз сжимал её в объятиях и столько раз отпускал. «Скажи ему. Скажи сейчас. Пока он ещё здесь. Пока ты ещё можешь».       — Ничего, — сказала она. — Просто… спасибо. За завтрак. Он улыбнулся — чуть грустно, чуть вымученно. И начал есть. А Гермиона сидела напротив, ковыряла яичницу вилкой и думала о том, что каждое утро их брак умирает чуть-чуть больше. Не с криком, не с битьём посуды. Тихо. Почти незаметно. В паузах между «доброе утро» и «как прошёл день». В несказанных словах, которые копились на кухонном столе, как неоплаченные счета. Когда-то они были лучшими друзьями. Когда-то они спасли мир вместе. Когда-то он смотрел на неё так, словно она была единственной женщиной во вселенной. Теперь он смотрел на неё так, словно ждал, когда она исчезнет. И самое страшное — она тоже этого ждала.

***

Ты когда-нибудь пробовал держать в руке человеческое сердце? Нет, не метафорически. Самое настоящее, еще теплое, скользкое от крови. Драко пробовал. Ему не понравилось — слишком много шума, слишком много грязи. Он предпочитал другие методы. Более элегантные. Бедренная артерия. Его любимый способ. Один точный разрез проклятым ритуальным кинжалом, который он забрал из коллекции Лестрейнджей после войны, — и человек истекает кровью за две-три минуты. Быстро. Эффективно. И — что самое важное — очень, очень больно. «Шторм» нашли его через год после войны. Он тогда разбирался с кучей бюрократии и законов, чтобы поймать шанс на нормальную жизнь. Смешно. Нормальная жизнь. Он не знал, что это такое. Он никогда не жил нормально. Норма — это то, что случается с другими людьми, теми, чьи отцы не клали кинжал на стол со словами «когда-нибудь ты поймёшь, для чего он нужен». Теми, чьи матери не плакали по ночам в запертой спальне, пока в подвале их дома пытали людей. Он пытался. Мерлин свидетель, он пытался. После войны он ходил на слушания Визенгамота в лучшем костюме и с лучшей улыбкой, говорил правильные слова о «раскаянии» и «переосмыслении». Ему верили — или делали вид, что верили. Его оправдали, дали разрешение на палочку, разрешили жить. Но жить он не мог. Каждое утро он просыпался с пустотой внутри — той самой, которая раньше заполнялась интригами, опасностью, адреналином. Теперь там не было ничего. Он ходил по квартире, смотрел в окно, листал книги, которые не мог дочитать. Еда потеряла вкус. Вино — аромат. Женщины — интерес. Он умирал от скуки. Они подошли к нему после очередного заседания Визенгамота. Человек в серой мантии без опознавательных знаков, с лицом, которое забывалось через секунду после того, как ты отводил взгляд. Мистер Грин — он представился так, хотя Драко сразу понял, что имя фальшивое.       — Мистер Малфой, — сказал он, понизив голос. — Мы знаем, что вы на самом деле чувствуете. Мы знаем, что заседания, бумажки, попытки быть «хорошим» — это не для вас.       — Вы ничего обо мне не знаете, — холодно ответил Драко, хотя внутри у него похолодело. Потому что этот человек знал. Он видел это по его глазам.       — Мы знаем, что вы уже убивали, — продолжал Грин, не смутившись. — И мы знаем, что вам понравилось. Первый раз был в Праге, верно? Вы тогда ещё не умели заметать следы, но инстинкт у вас был. Потрясающий инстинкт. Вы молодцы, что не побоялись взять заказ от неизвестных. Драко промолчал. Прага. Как много скрыто в одном слове. Он думал, что об этом никто не знает. Малфой вышел на этот заказ неожиданно, когда сидел в баре с не самой приятной репутацией и услышал с соседнего столика, что ищется человек на одну сделку. Кровавую сделку. И тогда в его пустой душе произошел отклик и прежде чем взвесить свое решение, он пересел к мужчинам за столик, которые скорее выглядели как люди с подворотни, нежели как те, кто может предложить хоть какие-то деньги за убийство.       — Мы предлагаем вам работу, — сказал Грин. — Не только за деньги. За нечто большее. За возможность делать то, что вы любите. За ощущение контроля. За ощущение… жизни. — Он сделал паузу и добавил, почти шёпотом: — Хотите попробовать это по-настоящему? Драко согласился не сразу. Он колебался несколько недель. Но каждую ночь, лёжа без сна, он вспоминал Прагу. Вспоминал, как тот мужчина смотрел на него расширенными от ужаса глазами. Как его губы беззвучно шевелились, пытаясь вымолить пощаду. Как тёплая кровь текла по пальцам. Он вспоминал и чувствовал то, чего не чувствовал больше нигде. Жизнь. Контроль. Смысл. Он согласился. И через месяц убил снова. На этот раз — для них. На этот раз — профессионально. А потом ещё. И ещё. И с каждым разом он чувствовал, что пустота внутри отступает. Не исчезает — но становится меньше. Словно каждая перерезанная артерия выпускала не только чужую кровь, но и его собственную боль. Он больше не был тем Драко Малфоем, которого все знали. Того, кто верил в семейные законы, в наслаждение от денег, в чёткость и понятность этой жизни. Того, кто испытывал страх, находясь со Смертью в одном помещении, и кто струсил убить Дамблдора. Того больше не существовало. Он умер где-то в подвалах особняка Малфоев, под крики Беллатрисы и собственный крик от очередного Круциатуса. Новый Драко не верил ни во что, кроме остроты лезвия и красоты абсолютного контроля. И теперь он был лучшим. Виртуозом смерти. Живым только в этот момент, когда лезвие касается кожи, и в глазах жертвы загорается тот самый огонек ужаса, который он так хорошо знал. Он дарил им тот же страх, который когда-то испытал сам. И это было... справедливо? Нет. Это было просто приятно. Его последняя работа — Леонид Брик, политик-теоретик, который, как выяснилось, был не просто политиком, а коллекционером. Он коллекционировал магглов. В прямом смысле. Держал их в подвале своего поместья в Девоншире, использовал для экспериментов с темной магией. «Шторм» заказали его устранение — политический конкурент заплатил достаточно, чтобы имя Леонида исчезло из газет. Он выжег на стене его кабинета надпись: «Теперь чисто». Свою новую визитную карточку. И свой способ сказать: Я здесь. Я существую.