Инверсия

С тех пор как Гарри и Джинни превратили мрачный дом Блэков в семейное гнездо, здесь стало светлее, но тьма всё ещё таилась по углам, как старая плесень, которую невозможно вывести до конца и это приносило Гермионе необъяснимое чувство спокойствия. А тишина, если она случалась, в доме на площади Гриммо, 12, была не просто отсутствием звуков. Это была плотная, застоявшаяся тишина, которая бывает только в очень старых домах, где стены пропитаны чужими секретами, как старая губка — пролитым вином. И иногда, особенно в те моменты, когда дом пустовал, Гермиона заглядывала сюда, чтобы воспользоваться библиотекой. Сейчас она сидела за рабочим столом, заваленным пергаментами, книгами семьи Блэк по способам взлома самых сильных охранных систем и снова смотрела на фотографию Агаты Новак. Снимок был сделан каким-то шустрым маггловским репортёром, но даже сквозь зернистость снимка было видно, какой страх плескался в глазах ребенка. И что-то в этом взгляде заставляло старый шрам от заклятия Долохова на ребрах Гермионы снова глухо ныть. Кикимер, постаревший и почти оглохший на одно ухо, бесшумно поставил перед ней чашку чая и так же бесшумно растворился в тенях. Гермиона к чаю не притронулась. Вместо этого она развернула карту Лондона и отметила красными чернилами место убийства Валентина, потом — кафе «Мороженное из Сказки», и, наконец, последнее известное место жительства её бывшего однокурсника. Она пыталась найти Драко Малфоя уже неделю, но тот как в воду канул. Никто не видел его в Министерстве (захаживал, но редко и по каким-то своим темным делам), никто не замечал в Лютном переулке. Его не было даже на дуэлях в Данвиче, где собирались те, кто тосковал по «старым добрым временам». Драко Малфой просто исчез, растворился, как призрак. И это бесило её больше всего. Словно он нарочно дразнил её своим отсутствием, подозревая, что она ищет. Единственной зацепкой оставались упоминания о новой организации, названия которого никто не знал. Данные о ней всплыли в одном из отчетов Отдела Тайн, которые ей удалось добыть с огромным трудом. Эта организация — не Пожиратели Смерти. Не последователи Грин-де-Вальда. Это было что-то новое. Что-то более скользкое, более безликое. Бизнес. Словно убийство поставили на конвейер, убрав всю эту глупую идеологию и оставив лишь чистую, холодную механику денег и власти. Внутренняя чуйка кричала о том, что Малфой, похоже, был их лучшим станком. Жаль, что этот крик слышала только она. Она отхлебнула остывший чай и поморщилась. Ей нужен был информатор. Человек, который знал бы Драко Малфоя как свои пять пальцев и при этом мог пойти навстречу к ней. Но такого пока не было. Поэтому оставалось просто ждать, искать и продолжать изучать информацию. Она начала корпеть над фолиантом «Ритуалы крови: от Вавилона до Волдеморта», когда дверь на кухню скрипнула, и в комнату вошла Джинни. Джинни Поттер, в прошлом — Уизли, а в настоящем — женщина, которая могла загнать в угол любого одним только взглядом, — прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, а на лице играла та самая ухмылка, которую Гермиона помнила ещё со школьных времён. Ухмылка, которая обычно не предвещала ничего хорошего.       — Так я и думала, что ты придешь сегодня и я найду тебя здесь, — сказала Джинни. — В окружении книг, с таким лицом, будто ты пытаешься расшифровать язык змей. Снова.       — Я не пытаюсь расшифровать язык змей. Я изучаю ритуальные клинки и способы взлома самых сильных защит, — ответила Гермиона, не отрываясь от страницы.       — О, это гораздо безобиднее, — фыркнула Джинни. — А то я уж испугалась, что ты опять влезла в какую-нибудь смертельно опасную авантюру. Гермиона наконец подняла голову. Джинни смотрела на неё с тем особым выражением, которое означало, что разговор пойдёт не о книгах.       — Как дети? — спросила Гермиона, надеясь сменить тему.       — У мамы в Норе. Все трое. Я буквально выпинала их туда, сказала, что бабушка испекла пирог. Пирога не было, но они узнают об этом только к вечеру. — Джинни прошла в комнату и опустилась на стул рядом. — Так что у нас есть редкий момент тишины, и я намерена использовать его с толком.       — Для чего?       — Для разговора, который я откладывала уже долго. Гермиона отложила книгу. В воздухе повисло то самое напряжение, которое бывает перед разговором, где один человек собирается сказать что-то, что другой не хочет слышать.       — Звучит зловеще.       — Звучит зловеще, потому что это зловеще, — кивнула Джинни. — Гермиона, я хочу поговорить о Роне. Имя повисло в воздухе, как непрошеный гость. Гермиона моргнула, но больше ничем не выдала своих эмоций. Годы тренировок — тех самых, о которых Джинни не знала, — научили её держать лицо.       — А что с ним? — спросила она ровным голосом.       — Вот именно, — Джинни подалась вперёд. — «А что с ним?» — это примерно то же самое, что ты говоришь каждый раз, когда я поднимаю эту тему. А я поднимаю её потому, что мой брат всё ещё влюблён в тебя, уже является твоим мужем, а ты большинство ночей не появляешься дома и делаешь вид, что ничего не происходит.       — Я не делаю вид.       — Делаешь. Ты делаешь вид так старательно, что это уже можно в учебник по Окклюменции записывать. Гермиона вздохнула и откинулась на спинку стула. Она знала, что этот разговор неизбежен, но надеялась, что он произойдёт когда-нибудь потом — когда дело будет закрыто, когда она разберётся с тем, что творится у неё внутри. Но Джинни никогда не умела ждать.       — Послушай, — начала Гермиона, тщательно подбирая слова, — Рон — замечательный. Он всегда был замечательным, Джин. Просто сейчас нужно немного времени разобраться в работе.       — Ха, — отрывисто бросила Джинни. — Рон хотел жену, которая будет сидеть в Норе, печь пироги и болеть за «Пушек» в квиддичной ложе. А ты хотела не этого. И он с этим смирился, поменялся, что мешает тебе тоже немного измениться и пойти к нему навстречу?       — Некоторые люди, — поправила Гермиона, и в её голосе проскользнула та самая стальная нотка, которая была совсем не характерна для прежней Гермионы, — не меняются. Или меняются так, что становятся... хуже. Джинни прищурилась. Она уловила эту нотку, и её охотничий инстинкт — тот самый, что когда-то помогал ей ловить снитчи, — немедленно проснулся.       — Что это значит? — спросила она.       — Ничего. Просто...       — Нет, не просто. Ты говоришь загадками, Гермиона. После войны мы все думали, что у тебя депрессия и тебе нужно время, поэтому ты периодически выпадала из разговоров или в принципе пропадала на часы, а то и дни в своих мыслях. Но это было не так, верно? — Джинни наклонила голову, и её глаза сузились. — Ты что-то скрываешь. Гермиона молчала. Пауза затянулась, заполняя библиотеку той самой густой, осязаемой тишиной, которая бывает только перед грозой.       — Мы говорили о Роне, — напомнила она наконец.       — Мы говорим о Роне, но говорим и о тебе. — Джинни оперлась руками о стол и заглянула подруге прямо в лицо. — Я знаю тебя двадцать лет, Гермиона Джин Грейнджер. Я знаю, как ты выглядишь, когда врешь. Ты выглядишь как человек, который собрался сдавать экзамен и заучил ответы наизусть. И сейчас ты выглядишь именно так.       — Я не вру. Я просто... не рассказываю всего.       — О, это великолепное различие! — Джинни всплеснула руками. — «Не рассказываю всего». Знаешь, кто так говорит? Люди, у которых есть что скрывать. Люди, которые хранят тайны. Люди, которые... — она внезапно остановилась, и её лицо изменилось. — Гермиона, ты ведь не влезла во что-то опасное? Что-то, о чём мы не знаем? «Если бы ты знала», — подумала Гермиона. Но вслух она сказала:       — Я работаю над делом. Под грифом «совершенно секретно». Я не могу рассказывать детали, но это важно.       — Важно настолько, что ты опять забываешь есть, спать, проводить время с мужем и отвечать на письма своих друзей?       — Я не забываю. Я просто не отвечаю.       — Это ещё хуже! — Джинни расхохоталась, но смех получился горьким. — Знаешь, Рон спрашивал о тебе. На прошлой неделе. Он спросил, не знаю ли я, счастлива ли ты. И я не смогла ответить, потому что я понятия не имею, счастлива ли ты. Ты вообще бываешь счастливой, Гермиона? Или ты просто переходишь от одного дела к другому в надежде, что следующая проблема заменит предыдущую? Гермиона закрыла книгу. Раздался глухой стук, который эхом разнёсся по пространству.       — Ты хочешь правду? — спросила она тихо.       — Хочу. Хочу правду. Хочу, чтобы ты перестала притворяться, что всё в порядке, когда я вижу, что это не так. Гермиона встала. Она была выше Джинни, но сейчас чувствовала себя так, словно стояла на краю пропасти и смотрела вниз. Джинни была её подругой. Её сестрой — не по крови, но по всему остальному. И врать ей становилось всё труднее.       — Я не счастлива, — сказала она наконец. — Я не помню, когда в последний раз была счастлива по-настоящему. Я помню, как была довольна результатами работы. Я помню, как испытывала облегчение, когда очередная операция заканчивалась успешно. Но счастье?.. — Она покачала головой. — Счастье — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Джинни смотрела на неё во все глаза. Потом медленно, очень медленно, она взяла Гермиону за руку. Её пальцы были тёплыми, и от этого прикосновения что-то внутри Гермионы — то самое, что она годами прятала, — дрогнуло.       — Ты пугаешь меня, — тихо сказала Джинни. — Ты говоришь, как человек, который уже сдался. А я отказываюсь в это верить. Потому что та Гермиона, которую я знаю, никогда не сдаётся.       — Может быть, та Гермиона умерла, — прошептала Гермиона, и в этих словах было больше правды, чем она собиралась открыть. — Может быть, она умерла где-то по пути, и её место занял кто-то другой? Джинни сжала её ладонь сильнее.       — Тогда мы её воскресим. Вместе. Ты, я, Гарри, Рон. Мы вытащим тебя из этого, во что бы ты ни вляпалась. Потому что мы — семья. И мы не бросаем друг друга.       — Даже если человек изменился настолько, что вы его не узнаете?       — Даже если он превратился в дракона и отрастил хвост, — отрезала Джинни. — Спроси Чарли, он подтвердит. Гермиона не выдержала и улыбнулась. Это была слабая, неуверенная улыбка, но она была настоящей.       — Ты невозможна, — сказала она.       — Я в курсе. Это у нас семейное. — Джинни отпустила её руку и отступила на шаг. — Ладно, лекция окончена. Но мы ещё вернёмся к теме Рона. И к теме твоей загадочной секретной операции. И к теме того, почему ты выглядишь так, словно не спала с прошлого Рождества. Обещаю.       — Жду с нетерпением, — сухо ответила Гермиона. Джинни направилась к двери, но на пороге обернулась.       — Кстати, — добавила она, и её ухмылка вернулась на место, — книга, которую ты читаешь. «Ритуалы крови». Ты в курсе, что она проклята?       — Что? — Гермиона резко повернулась к фолианту.       — Да-да, — кивнула Джинни, явно наслаждаясь моментом. — Старое фамильное проклятие Блэков. Тот, кто прочитает больше трёх глав, начинает говорить исключительно гекзаметром. Гарри выяснил это на собственном опыте, когда пытался выведать, как обновить пару защит. Три дня изъяснялся стихами. Авроры до сих пор вспоминают.       — Это неправда.       — Может быть, и так, — Джинни подмигнула. — Но ты ведь не рискнёшь проверять, правда? И она исчезла за дверью, оставив Гермиону одну на кухне — с проклятой книгой, неразрешённым разговором о Роне и странным, почти забытым чувством, которое, возможно, было надеждой. Или её бледной тенью. Гермиона ещё долго сидела в тишине, прежде чем снова открыть книгу. Но теперь слова на странице расплывались, и она думала не о ритуальных кинжалах, а о том, что сказала Джинни. О семье, которая не бросает. Но она не сказала Джинни всей правды. Не сказала, что та Гермиона умерла не метафорически — она умерла по-настоящему, в один конкретный день, в одной конкретной гостиной. Австралия. Август 1998 года. Три месяца после Битвы за Хогвартс. Гермиона стояла в дверях дома, который сама выбрала для родителей. Небольшой коттедж в пригороде Мельбурна, с верандой и кустом жасмина под окном — мама всегда любила жасмин. Она выбрала этот дом за то, что мама была бы счастлива здесь, если бы ещё помнила, кто она.       — Моника, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул.       — Да? — Моника Уилкинс— в прошлом Моника Грейнджер, в прошлом мама — улыбнулась ей вежливой, безличной улыбкой. — Мы знакомы? Гермиона смотрела на неё и не могла дышать. Эта женщина — эта незнакомая женщина с лицом её матери — смотрела сквозь неё. Ни единой искры узнавания. Ни единой тени любви. Только вежливость. Только пустота.       — Нет, — ответила Гермиона. — Мы не знакомы. Простите. Я ошиблась дверью. Она вышла, закрыла за собой калитку и шла по улице, пока ноги не отказали. Села на скамейку в чужом парке. Смотрела на детей, играющих в мяч. На собак, бегущих за палками. На нормальных людей, живущих нормальную жизнь, в которой нет войны, нет тёмных лордов, нет решений, которые ломают тебя навсегда. Она убила их. Не физически — хуже. Она убила всё, что они знали о ней. Каждый поцелуй перед сном. Каждую книгу, прочитанную вслух. Каждый день рождения, каждый спор, каждое «мы гордимся тобой». Всё стёрто. Всё превращено в пыль. Она сделала это, чтобы спасти их. Но спасённые родители больше не были её родителями. А спасённая дочь больше не была их дочерью. Гермиона просидела в том парке до темноты. И когда она наконец встала и пошла к точке аппарации, что-то внутри неё уже умерло. Не та девочка, которая читала учебники и верила в справедливость. Нет — та часть, которая умела быть счастливой. Просто быть счастливой, без причины, без цели, без чувства вины, которое душит каждое утро. Вот когда умерла та Гермиона. И вот когда начала рождаться новая.

***

Гермиона вернулась домой, когда уже стемнело и сразу переместилась в свой кабинет. Рон сейчас задерживался на работе, поэтому никто не мешал ей налить в бокал два пальца виски, упасть в мягкое кресло и смотреть на огромную стену, увешанную делами, картами и протоколами разных стран и времен. Только теперь она не пыталась увидеть будущее, а наоборот заглядывала внутрь себя, в самые затаенные уголки воспоминаний. Когда она впервые задумалась над тем, чтобы залезать в голову придуркам, сумасшедшим и психопатам? Она сделала резкий глоток и снова наполнила бокал. Впервые она почувствовала тьму, когда стирала память родителям. Она до сих пор помнила запах дома, который уже не повторить, потому что больше этого дома не было - воздух был наполнен лимонной полиролью и старыми книгами.       — Как же сильно я по Вам скучаю, — Гермиона смотрела в стену и ничего не видела. — Мама, что бы ты сейчас сказала обо мне, когда я скорее побегу за каким-нибудь психом, а не к психологу? Ты бы наверняка поблагодарила Гарри, так как он меня к нему отводил. Но это ни черта не помогло. Она снова долила себе виски и продолжила рассуждать вслух.       — Ах да, вы бы наверное с папой спросили, почему? Вы были самыми лучшими родителями, поэтому наверняка бы сначала поинтересовались мотивом, моими чувствами, мыслями, а потом уже начали бы читать морали. Гермиона откинулась на спинку кресла и устремила взгляд в потолок. Бокал раскачивался в её руке, в такт рассуждениям в голове. Она сначала склоняла голову в одну сторону, потом в другую, рассуждая о том, как сформулировать все то, что хотела бы им сказать.       — А все потому, мама, что я была на войне. — она хмыкнула, будто это была какая-то шутка. — И когда война закончилась, я поняла, что без изучения психов я не разберусь сама в себе, — после чего сделала глоток и снова погрузилась в воспоминания.

***

Битва за Хогвартс. Зелёная вспышка осветила Большой зал, и на долю секунды все тени стали резкими, как рисунок тушью, — каждая трещина в камне, каждый волосок на чьей-то руке. А потом свет погас, и тело Волан-де-Морта рухнуло на пол с тем самым глухим, окончательным стуком, с каким падают на пол увесистые медицинские энциклопедии. Гермиона моргнула. Что-то внутри неё — какой-то таймер, отсчитывавший ритм опасности с одиннадцати лет, — вдруг затих. Она стояла, и мир вокруг неё рушился в обратную сторону, собираясь из хаоса в новый, странный порядок. Первое чувство было почти неуместным: не радость, не облегчение, а жадное, нездоровое любопытство. Её взгляд метался не к Гарри, не к Рону, который где-то рядом хрипло кричал, — она смотрела на тело. На то, как остывает плоть, как за секунду до этого живое, наполненное страшной волей лицо становится просто восковой маской, похожей на манекен. Ей захотелось подойти, прикоснуться, проверить, нет ли пульса на белой, как рыбье брюхо, шее. Пальцы её непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя аккуратные красные полумесяцы. Она одёрнула себя: «Это мерзко, Грейнджер. Ты что, с ума сошла?» Но голос разума в голове прозвучал слабо, словно радиопомеха из далёкого города. А второй голос — тихий, почти неслышный, шептал другое: «Ты хочешь знать, как это работает. Ты всегда хотела знать». Она увидела, как Гарри наклоняется, подбирает Бузинную палочку. В его движениях не было торжества, только бесконечная усталость, как у хирурга после многочасовой операции. Он посмотрел на неё — сквозь толпу, сквозь дым и пыль, и кивнул. Просто кивнул, чуть заметно. И этот кивок означал всё: «Мы сделали это. Я жив. Ты была права насчёт Даров». Но что-то внутри Гермионы уже отпочковалось от этой общей радости и поплыло в другую сторону. Она снова посмотрела на труп Тома Реддла. И тут её настигло чувство, похожее на дежавю, только страшнее: она вспомнила свою собственную руку, держащую палочку перед лицом матери. Вспомнила, как мамины глаза остекленели, как она перестала быть Моникой Уилкинс. Тогда Гермиона тоже применила силу, чтобы стереть, уничтожить чью-то личность. Она, как и он, играла в Бога. Разница была лишь в мотивах: у неё — любовь, у него — ненависть. Но результат — одинаков. Пустота. Её дыхание участилось, а перед глазами поплыли чёрные точки. Ей вдруг до дрожи, до холодного пота, захотелось разобрать его. Не физически, нет. Понять: в какой момент мальчик-сирота Том Реддл превратился в это? Где тот рубильник в душе, который щёлкает, переключая человека с добра на зло? И существует ли он в ней самой? Она, Гермиона Джин Грейнджер, староста школы и лучшая ученица, всегда боялась не Волан-де-Морта. Она боялась той своей части, которая была способна стереть память родителям. И теперь, глядя на поверженного врага, она испытывала не радость, а голод — острый, как после двухдневного голодания, голод понять тьму. Потому что если ты поймёшь, как устроена машина, ты сможешь управлять ею. А если нет — она будет управлять тобой. Это было её прозрение, тихое и совсем не пафосное. Пока Рон подхватывал её на руки и кружил, пока все вокруг захлёбывались слезами и смехом, пока Гарри сгибал над коленом проклятую палочку, Гермиона Грейнджер стояла на пороге взрослой жизни и думала о книгах. О тех книгах, которые Министерство Магии прячет в Отделе Тайн. О знаниях, которые даются не для применения, а для контроля. Она станет тем, кто изучит запретное. Не чтобы использовать, а чтобы понять. Чтобы однажды, когда тьма снова постучится в дверь — или проснётся внутри неё самой, — она встретит её не с палочкой, а с формулой обезвреживания. Она смотрела на тело Волан-де-Морта, и в её сердце, словно ядовитый, но красивый цветок, распускалась эта мысль: «Я должна узнать, почему он стал таким. Я должна понять свою собственную тьму, приручить её, дать ей имя и запереть в клетку из силлогизмов». И она знала, что этот путь займёт всю жизнь. И что никто — ни Рон, ни Гарри, ни даже её будущие дети — никогда не должны узнать, как сильно её влечёт не свет, а тусклое, холодное мерцание механизма, который сжигает души. Она моргнула, и наваждение прошло. На лицо вернулась улыбка, дрожащая и мокрая от слёз. Она обняла Рона, вдохнула запах его пота, крови и жизни. Но глубоко внутри, запертое на ключ, осталось маленькое семя — жажда понять тьму, чтобы никогда не стать ею. И это семя будет расти всю её взрослую жизнь, прорастая то в поправках к законам о тёмных артефактах, то в долгих ночах над старинными фолиантами, то в осторожных, почти нежных прикосновениях к границам дозволенного. Так рождается не злодей, а страж на границе. Человек, который знает, что самое страшное чудовище живёт не в Запретном лесу. Оно смотрит на тебя из зеркала, и у него твои собственные глаза.