Риад.

Самолёт шёл на посадку, и за иллюминатором уже не было облаков — только бескрайняя охра земли, разрезанная зелёными лентами оазисов. Феликс прижался лбом к холодному стеклу и выдохнул. Ещё никогда он не улетал так далеко от дома. Сейчас он словно сбегал. Не от проблем. От себя. Парень провёл пальцем по стеклу, рисуя бессмысленные узоры. Двадцать четыре часа назад он сидел в своей сеульской квартире, смотрел на чемодан и не мог заставить себя положить в него хотя бы носки. Всё казалось неправильным. Не та поездка. Не то время. Не тот он. — Ты просто боишься, — сказала мама по телефону. — Боишься, что даже в Марокко не найдёшь того, что ищешь. — А я разве что-то ищу? — он сухо посмеялся. — Себя, — она была серьезна. — Ты всегда ищешь себя. Но знаешь, сынок, чтобы найти, нужно для начала перестать прятаться. Мама, как всегда, была права. Он сложил необходимые вещи, закрыл чемодан и заказал такси. Сейчас, глядя на чужую землю внизу, Феликс не был уверен, что сделал правильный выбор. Но выбора, кажется, и не было. Оставаться — значило медленно задыхаться в городе, где каждая улица напоминала о том, что он так и не вырос. Не стал тем, кем хотел. Не полюбил того, кого ждал. Самолёт коснулся взлётной полосы, и по телу пробежала дрожь — то ли от разницы давления, то ли от осознания: «Я здесь. Это не сон. Это Марокко». Руки слегка подрагивали. Пассажиры зашевелились, защёлкали ремнями, раздались радостные возгласы и хлопки. Феликс остался сидеть, вцепившись в подлокотники. За бортом было почти +38. Он проверял погоду перед вылетом. Но одно дело знать цифры, и совсем другое — видеть, как воздух дрожит над раскалённым асфальтом. — Молодой человек, вы выходите? — подошла стюардесса. — Да, извините. — Ликс встал, поправил воротник футболки и зашагал к выходу. В здании аэропорта его встретил липкий холод от кондиционеров, и он поёжился, хотя буквально пару секунд назад мечтал о спасительной прохладе. — Ликси! — раздалось где-то в толпе. Голос перекрыл все посторонние звуки. Феликс обернулся в поисках владельца столь знакомого голоса. Он успел только раскрыть рот, как его подхватили, оторвали от земли и закружили в объятиях. — Бин! Поставь меня! — раздался звонкий смех, перемешанный с возмущённым писком. Чанбин поставил парня на пол, но не отпустил — сжал в медвежьих объятиях, так что затрещали рёбра. — Ты прилетел! — его голос звенел от счастья. — Я уже думал, ты передумаешь. — Хотел, — признался, когда наконец смог вдохнуть. — И? — И вот я здесь. Они отстранились, разглядывая друг друга. Чанбин изменился — Феликс заметил это сразу. Друг всегда был крупным, но теперь казался вылепленным из другого теста. Загар лёг ровным слоем на кожу, делая её почти бронзовой, а глаза, в которых раньше всегда жила тревога и постоянная готовность к бою, теперь были спокойными. Тихими. Словно море после шторма. — Ты выглядишь… — младший задумался, подбирая слово. — Умиротворённым? — Пустыня делает своё дело, — старший усмехнулся. — А ты выглядишь как невыспавшийся котёнок. Не спал перед вылетом? — Я не спал все три дня до вылета. Бин смотрел на него долгим и недовольным взглядом, но ничего не сказал. Вместо этого подхватил чемодан и махнул рукой в сторону выхода: — Пойдём. Машина ждёт. — Какая машина? У тебя есть машина? — В Марокко без машины никуда. — Он уже шагал вперёд, и Феликсу приходилось почти бежать, чтобы поспеть за его широкими шагами. — Общественный транспорт есть, но в жару — это самая настоящая пытка. Они вышли на парковку, и воздух — плотный, горячий, пахнущий пылью и чем-то сладким — сразу ударил в лицо. Феликс зажмурился, делая шаг назад. — Адаптируйся, — старший посмеялся, не оборачиваясь. — Дыши медленнее. Организм привыкнет. Ликс вымученно простонал. — Завтра будет ещё жарче. — Ты меня не особо успокаиваешь. — Недовольно буркнул младший. Джип стоял в конце ряда — старый, пыльный, с облезшей краской на капоте. Феликс ожидал чего-то более… презентабельного. — Ты на нём ездишь? — спросил, с сомнением разглядывая машину. — Я на нём сплю иногда. Задние сиденья складываются. Очень удобно в долгих поездках. — Ты спишь в машине? — В пустыне — да. Звёзды просто невероятные. Но об этом потом. А сейчас поехали. Чанбин забросил чемодан в багажник и открыл перед Феликсом дверь. Из салона пахло пылью, нагретым пластиком и мятой — на зеркале заднего вида висела веточка высушенной мяты. — Это для удачи, — пояснил Чанбин, заметив взгляд Феликса. Они выехали с парковки, и Ли сразу потерялся в пространстве. Дорога была широкой, но хаотичной — разметка скорее угадывалась, чем виднелась, машины перестраивались без сигналов, а мотоциклы лавировали между рядами, как рыбы в косяке. — Здесь всегда так? — спросил парень, вцепившись в ручку над дверью. — Здесь так везде, — Чанбин вёл уверенно, почти расслабленно, будто хаос был его стихией. — Марракешцы не любят правила. Они любят скорость. — И риск? — И риск, — усмехнулся. — Но ты не бойся. Я местный уже почти два года. — Местный? — Ну, почти. Я выучил язык. Меня знают в медине. — Он бросил на Феликса быстрый взгляд. — Это много значит. Марокканцы не сразу принимают чужаков. — А тебя приняли? — Приняли. Бин продолжил о чём-то говорить, но Ликс смотрел в окно, пропуская слова мимо ушей. Город мелькал за стеклом — сначала современные здания и торговые центры, потом — пальмы, белые стены и те самые улочки, которые с высоты казались лабиринтом. — Это медина? — спросил Феликс, когда они свернули на дорогу, окаймлённую глиняными стенами. — Пока нет. Медина там, — Чанбин махнул рукой в сторону горизонта, где виднелись башни. — Сейчас заедем. Они проехали по широкому бульвару, обсаженному апельсиновыми деревьями, и свернули в арку. Феликс забыл, как дышать. Медина была словно другой планетой. Узкие улочки, вымощенные камнем, стены, выкрашенные в розовый, синий, терракотовый, балконы с коваными решётками, за которыми угадывались дворы. Люди в джелабах, женщины в ярких платках и дети, гоняющие мяч прямо посреди проезжей части. Запахи хлеба, пряностей, чего-то жареного и сладкого — смешивались в один густой, почти осязаемый коктейль. — Это сук? — спросил Феликс, прильнув к окну. — Пока нет, — уточнил Чанбин. — Сук там, дальше. Туда завтра пойдём, когда отдохнёшь. — Я не хочу отдыхать. Я хочу смотреть. — Ты устал с дороги, Ликси. — Бин хоть и говорил мягко, но в голосе чувствовалась сталь. — Поверь, в Марракеше нужно быть в ресурсе. Иначе он съест тебя. — Съест? — В переносном смысле. — Он свернул в переулок, где джип едва протискивался между стенами. — Город как огонь. Если подойти слишком близко — обожжёшься. Нужно найти дистанцию. Он затормозил перед синей дверью. Чанбин заглушил двигатель. — Приехали. — Это твой дом? — Наш дом, — поправил друга. — На ближайшие две недели. Он вышел из машины. Феликс выбрался следом, вдохнул, а выдохнуть забыл. Это был не дом. Это была сказка. Риад — как позже объяснил Чанбин — традиционный марокканский дом с внутренним двором. И двор этот был самым красивым местом, которое Феликс когда-либо видел. Пол выложен мозаикой — зелёный, синий, золотой — и перетекал в узор. В центре стоял фонтан, неглубокий, с водой, которая тихо журчала, создавая музыку. Вокруг фонтана виднелись апельсиновые деревья в глиняных горшках, а горьковато-сладкий воздух настойчиво заполнял лёгкие. — Это… — Ли прошёл вперёд, проводя пальцами по прохладной плитке. — Это восхитительно. Чанбин усмехнулся, закрывая за собой дверь. — И это твой дом на ближайшее время. — Сколько ты платишь за такое? — Несколько лет жизни и полное отсутствие личного пространства, — усмехнулся друг. — Но оно того стоит. Он подхватил чемодан и повёл Феликса вверх по лестнице — узкой, каменной, с перилами из кованого железа. На стенах висели старые фотографии и керамические тарелки с арабской вязью. — Что здесь написано? — «Дом там, где твоё сердце», — перевёл старший. — Или что-то в этом роде. Арабский — довольно поэтичный язык, у каждого слова много смыслов. — А твоё сердце здесь? Он остановился на лестнице, оборачиваясь. — Моё сердце, — сказал медленно, — было разбито, когда я приехал. Марокко собрало его заново. И теперь оно бьётся настойчивее. Ликс промолчал, не зная, что добавить. Его комната была на втором этаже, с окнами, выходящими во двор. Кровать — кованая, с балдахином из тонкой ткани. Подушки расшиты в яркие узоры, а на полу — ковёр, настолько мягкий, что ноги утопали в нём, как в облаке. — Почему ты тратишь на меня столько? — Ты говоришь о деньгах, Ликси? — Бин поставил чемодан в угол. — Я сдаю две комнаты туристам, но ты не турист. Ты — семья. Семья не платит. — Бин… — Не начинай. — Он подошёл, положив руки на плечи младшего. — Ты прилетел. И теперь здесь. Это всё, что нужно. Он улыбнулся так тепло и по-родному, без намёка на ту грусть, что пряталась раньше в глазах. — Отдыхай. Через час жду на чай во дворе. Будем привыкать к местной жизни. — К местной жизни? — Феликс насторожился. — Тут всё неспешно, — старший уже выходил. — Никто никуда не бежит. Время течёт иначе. Ты скоро почувствуешь и поймёшь, о чём я. Он закрыл дверь, и Ли остался один. Стоял посреди комнаты, слушая, как за окном журчит фонтан, как где-то далеко кричат дети, как город живёт своей жизнью, в которую он только что вошёл и не знал, как себя вести. Он прилёг на кровать, но, едва прикрыв глаза, провалился в сон, даже не заметив, как. Разбудил его голос старшего. — Ликси? — донеслось снизу. — Ты живой? — Да, — крикнул, поднимаясь и потирая сонные глаза. — Сейчас спущусь. Он умыл лицо холодной водой, поправил волосы и вышел в коридор. Лестница вела во двор, где друг уже сидел за низким столиком, разливая чай. — Как спалось? — спросил, не глядя. — Как убитому, — ответил, усаживаясь на подушку напротив. — Кажется, я отрубился ещё до того, как голова коснулась подушки. — Организм знает, что ему нужно. Чанбин протянул ему маленький стакан — горячий, почти обжигающий. Чай был мятным, с очень сладким привкусом. — Пей маленькими глотками. Это марокканский ритуал. — Это так важно? — Здесь чай — это способ сказать «добро пожаловать» или «я тебя уважаю», иногда даже «мы теперь семья». В одном стакане столько смыслов, что кофе даже не снилось. Феликс пил и чувствовал, как тепло разливается по телу. Мята, сахар и что-то ещё — травяное, терпкое, чужое, но не пугающее. — Расскажи, как ты здесь оказался. — Рассказывал уже. — Расскажи ещё. По-другому. Так, как сам себе рассказываешь. — Не унимался младший. Чанбин отставил стакан, посмотрел на фонтан. Вода журчала, и в этом звуке было что-то гипнотическое. — Я приехал два года назад, — начал он. — У меня был билет в один конец и рюкзак за спиной. Ни плана, ни языка, ни друзей. Я думал — месяц, отдохну, приду в себя и вернусь обратно. — И что случилось? — Марокко случилось. — Он усмехнулся, продолжая рассказывать. Феликс слушал, не перебивая. — Потом я познакомился с Хасаном, — продолжил он. — Он владелец этой гостиницы. У него заболела жена, и он не мог вести дела. Я предложил свою помощь, а он согласился. — Так и живёшь здесь? — Так и живу, — кивнул. — Помогаю туристам, вожу экскурсии, иногда — по вечерам — провожу занятия по медитации на крыше. — Медитация? — Йога и дыхательные практики. — Он заметил удивление на лице друга. — Не смотри так. Пустыня учит дышать. Без этого здесь — никак. Феликс допил чай, поставив стакан на стол. — А ты не скучаешь по дому? — По Корее? — Он задумался. — Скучаю иногда. По еде и снегу. — А по людям? — Конечно. По тебе, родителям, старым друзьям. Но они периодически приезжают. И ты приехал. — Губы расплылись в улыбке. — Я приехал, — повторил Феликс, пробуя эти слова на вкус. Они сидели в сумерках, когда небо стало фиолетовым, а звёзды высыпали одна за другой, словно монетки на чёрный бархат. Чанбин зажёг свечи и поставил их по краям фонтана — вода мгновенно заискрилась, затанцевав огоньками. — Тебе нравится? — Очень, — выдохнул Ликс. — Слишком. — Слишком? — Как будто это всё сон. — Неуверенно прошептал младший. Тот внимательно посмотрел на него, с той тихой серьёзностью, которая появилась у него только после переезда. — Марокко — не сон. Но ты прав — иногда кажется, что мир становится слишком красивым, чтобы быть настоящим. Здесь это нормально. Ликс хотел спросить ещё о чём-то, но в этот момент со стороны кухни послышался звон посуды и дразнящий запах, от которого заурчало в животе. — Ужин, — объявил старший, поднимаясь. — Готов помочь на кухне? — Я не умею готовить. — Значит, научим. Они пошли на маленькую, но уютную кухню с медными кастрюлями на стенах и огромной печью, в которой что-то томилось. Чанбин надел фартук, достал овощи, специи и мясо. — Будешь резать лук, — сказал он, протягивая нож. — Только не плачь. — Я всегда плачу от лука, — возразил парень. — Возьми в рот немного воды, когда будешь резать. Не помогает, но смешно выглядит. Феликс взял в рот воды. Смешно он действительно выглядел — с надутыми щеками и красными от слёз глазами. Чанбин сфотографировал его на телефон. Они готовили, перебрасываясь шутками и воспоминаниями. Тажин с курицей и лимонами, овощной салат, хлеб, который Чанбин пёк сам. — Ты научился печь? — Глаза округлились от удивления. — Хлеб здесь — как рис в Азии. Без него еда — не еда. Они ели на террасе — под звёздами, при свечах. Еда была острой, яркой, непохожей на всё, что Феликс пробовал раньше. Он жевал и чувствовал, как вкусы взрываются на языке — лимон, кумин, кориандр, шафран… слишком много всего. Чанбин показал Феликсу террасу — плоскую крышу, с которой открывался вид на мечеть и огни города. — Завтра в это же время здесь будет муэдзин. Голос у него красивый, протяжный. Тебе должно понравиться. Они стояли рядом, глядя на город, который не спал даже в час ночи. Феликс чувствовал усталость — не ту, ломотную, от перелёта, а другую, приятную, как после долгой прогулки. — Пойдём спать, — сказал старший. — Завтра будет долгий день. — Какой? — Увидишь. — Он шутливо подмигнул, направляясь в дом. Феликс лёг, накрывшись тонким одеялом, смотрел на потолок, где тени от решётки плясали в лунном свете. И улыбался — впервые за долгое время не потому, что так нужно, а потому, что действительно хотелось. Разбудил его голос, но не Чанбина — другой, далёкий и красивый. Ли открыл глаза, прислушиваясь. Муэдзин. Голос плыл над городом, переливался, поднимался к небу и падал вниз. Феликс не понимал слов, но смысл смутно угадывался — в интонации, паузах, в том, как дрожал на высоких нотах. Он подошёл к окну. В розовом свете раннего утра медина казалась другой — тихой, почти безлюдной, залитой мёдом и теплом. — Ты уже встал? — Чанбин стоял в дверях с чашкой кофе. — Я думал, ты проспишь до обеда. — Голос разбудил. — Адаптация идёт быстрее, чем я думал. — Он чуть прищурился, улыбаясь. Феликс оделся, выбрав лёгкие штаны и рубашку с длинным рукавом, как ему и советовали, чтобы защитить кожу от беспощадного солнца. Завтрак был уже накрыт во дворе. — Едим здесь, — сказал, указывая на подушки. — Свежий хлеб, оливки, сыр, мёд и кофе. — Тут всегда так? — Когда есть гость — да. Они ели не спеша, говоря о всяких пустяках — о погоде, котах, чае и прочем. — Сегодня идём на сук. Только для начала несколько правил. — Каких? — Первое: ничего не покупай в первый день. Смотри, трогай, нюхай, но не доставай кошелёк. Второе: не улыбайся продавцам слишком широко. — Почему? — Он захлопал своими длинными ресницами. — Потому что у тебя улыбка доверчивого ребёнка. Тебя разведут. Сначала сделают скидку, но взамен попросят зайти на чай. А за чаем — вынудят купить что-то ещё. Феликс засмеялся. — Ты слишком серьёзно об этом говоришь. — Ликси, торговля здесь — искусство, а ты — новичок. Они вышли в половине одиннадцатого. Жара ещё не набрала полную силу, но воздух уже дрожал над мостовой. Феликс шёл за Чанбином, стараясь запомнить дорогу. Влево, потом направо, потом через арку, потом мимо лавки с кожаными сумками, потом — ещё один поворот. — Мы не заблудимся? — спросил он. — Мы уже заблудились, — ответил Чанбин. — Два раза. Это часть плана. — Какого плана? — Показать тебе, что не знать, где ты, — нормально. Когда они вышли на площадь, Феликс ахнул. Джама-эль-Фна — сердце Марракеша — кипела жизнью в одиннадцать утра. Зазывалы в ярких одеждах кричали о соке, орехах и сувенирах. Змеи в корзинах покачивали головами в такт флейтам, а обезьянки в крошечных джелабах сидели на плечах хозяев. — Это… — слов не находилось. — Базар, — усмехнулся Чанбин. — Добро пожаловать. Он взял Феликса за руку и повёл в толпу. Люди расступались перед Бином, здоровались, хлопали по плечу. — А ты популярен. — Я свой. Здесь это дороже денег. Они прошли мимо горок пряностей, где шафран соседствовал с кумином, а кардамон — с гвоздикой. Феликс вдыхал запахи — они были слишком яркими, чужими и живыми. — Хочешь сок? — спросил Чанбин, указывая на лоток с апельсинами. — Хочу. Продавец ловко выжал сок и протянул стакан Феликсу. — Боже, — прошептал он. — Какой же он сладкий! — Марокканские апельсины, — Чанбин пожал плечами. Они двинулись дальше — в сук, где ряды лавок тянулись до самого горизонта. Ткани, ковры, керамика, лампы, тапочки, серебро, медь, кожа. Продавцы хватали за рукав, приглашая посмотреть их товар, и обещали лучшую цену. — Не смотри в глаза, — шепнул старший. — Иначе пропадёшь на час. В одной из лавок, торгующей коврами, Феликс всё-таки попался. Продавец — пожилой и добродушный мужчина — улыбнулся и сказал: — Садись. Хочешь чай? — Он не хочет, — Чанбин попытался увести друга, но Феликс уже сел на подушку. — Хочу. Тот вздохнул, закатив глаза, и сел рядом. — Ну, начинается. Три ковра, две джелабы, один медный чайник и бесконечные стаканы мятного чая спустя Феликс вышел из лавки с пустыми руками и счастливой улыбкой. — Я ничего не купил, — отчитался он. — Это потому, что я сказал хозяину, что ты мой друг. Он бы не взял с тебя денег, но я предупредил, что ты не берёшь подарки. — Почему? — Потому что если ты возьмёшь подарок — ты будешь должен. А в долгах перед марокканцами быть невыгодно. — Они что, мстят? — Дарят в ответ. И так по кругу, пока вы не станете кумовьями. Феликс рассмеялся на всю улицу. Прохожие улыбаясь оборачивались на парня — его смех был заразительным даже здесь, за тысячи километров от дома. — Ты изменился, — сказал старший, глядя на него. — Я же только приехал. — И всё равно уже не тот, кто вышел из самолёта. — Он кивнул на отражение в витрине. — Посмотри. Феликс повернулся. В отражении он увидел загоревшего, улыбающегося парня с счастливыми глазами. Вовсе не того, кто месяц назад не мог встать с дивана. Другого. Настоящего. — Это Марокко. Ты был прав. — Я всегда прав, — Чанбин обнял его за плечи. — А теперь — домой. Жара набирает силу, и если мы не уйдём сейчас, то застрянем здесь до вечера. — А что плохого? — А то, что вечером у меня для тебя сюрприз. — Какой? — Увидишь. Они вернулись в риад, когда солнце стояло в зените. Феликс упал на кровать, включил вентилятор и закрыл глаза. — Ты живой? — крикнули снизу. — Почти. Но это лучшая смерть в моей жизни. Бин засмеялся так громко, что смех перекрыл даже шум фонтана. Следующие часы парень провёл в полудрёме — где-то между сном и явью, слушая, как город гудит за стенами. Ему казалось, что он всегда здесь жил — в этой белой комнате, с тенями на стенах и запахом апельсиновых цветов. — Подъём, Ликси. Пора. — Старший стоял в дверях, одетый в белую джелабу, с браслетами на запястье. — Оденься красиво. — Зачем? — Сегодня пятница. Мы идём в гости. — К кому? — К моему другу, — он загадочно улыбнулся. — К очень старому другу. Феликс не спеша оделся и спустился вниз. Чанбин оценивающе оглядел его — белая рубашка, льняные штаны и сандалии. — Сойдёт, — сказал он. — Идём. Они вышли из дома, но на этот раз пошли не в сторону сука, а в другую — вглубь медины, туда, где улочки становились всё уже, а стены — выше. — Кто этот друг? — Ты увидишь. Парни остановились у такой же синей двери, как и у Чанбина. Он постучал — три раза, пауза, два раза. Дверь открылась. В дверях стоял мужчина. Высокий, с чёрными как смоль волосами, собранными в хвост. Высокие скулы, пухлые губы, тёмные глубокие глаза. Одет он был в тёмно-синюю джелабу, а на запястье блестел серебряный браслет. — Это Хёнджин, — сказал Чанбин. — Мой старый друг. Феликс поднял глаза. Кажется, он снова забыл, как дышать.