Тьма и еще темнее

Фёдор рассеянно крутил в длинных бледных пальцах новоприобретенную волшебную палочку. Его невольный опекун забрал всю семью и сбежал на кубок мира по квиддичу. Про квиддич Фёдор прочитал еще во второй день своего пребывания в новом мире, почти сразу же после разговора по душам с Драко. Который по видимому решил, что у Фёдора раздвоение личности. До начала учебного года оставалось чуть меньше двух недель, а Фёдор только был на середине третьего курса. Еще половину надо было успеть пройти, но заклинания давались ему легко. Еще легче ему давались яды, но Малфои об этом пока не знали. А вот легилименция давалась ему с относительным трудом, но вместе с психологическими приёмами оказывала сокрушительное влияние. Больше всего это влияние подтверждала виолончель, ожидающая своего часа в дальнем углу, шапка ушанка и небольшая белая сова, слепая на один глаз. Достоевский несколькими взмахами палочки перекрасил ей здоровый глаз в зеленый и добавил полосочку темных перьев. Имя совы с первого взгляда на слепой глаз стало само собой разумеющимся. Николай, коротко Коля. Сова тихонько ухнула, отвлекая от прочтения очередной главы по трансфигурации. Фёдор задумчиво посмотрел на нее, уложив голову на перекрещенные пальцы. Почему-то превращать ее в бокал не хотелось. — Ладно уж, Бог с тобой, —Фёдор взмахнул в сторону довольно ухающего Коли учебником и пошел практиковаться. И заодно придумывать, как объяснить Малфоям появление еще одной совы. Потому что Николая им представить он забыл. Вернее не захотел. Совёнок был найден в лесу, жалобно ухающим и смотрящим грустными глазами на возвышающегося над ним человека. Применение легилименции было бы кстати, но оно отнимало больше всего сил, так что легче было просто показать и рассказать. В крайнем случае, почему бы не использовать ту самую тьму, появившуюся в глубине сознания, после удара о жесткий пол особняка?

***

Платформа 9¾ была слишком многолюдной. Люди сталкивались друг с другом, постоянно касались Фёдора, только Драко, почему-то доверчиво вцепившийся ему в руку, что конечно тоже раздражало, но меньше, останавливал Фёдора от убийства всех вокруг. Всё-таки блондин здорово напоминал Гоголя, хоть и был менее активным. Сова жизнерадостно заухала в клетке, отвлекая все внимание на себя. Фёдор сморщил нос, но промолчал. Когда он представлял нового питомца приемному семейству, Драко начал что-то спрашивать, но запнулся на полуслове и убежал в комнату, со словами, что нужно сложить вещи. Странный какой-то. Яркое утреннее солнце вызвало приступ тошноты и отвращения к этому грешному миру. Пребывание в теле вампира не слишком хорошо сказалось на здоровье Фёдора, блюда с чесноком он терпеть не мог, от серебра шарахался, а солнце вызывало брезгливость. Яд, вколотый в тюрьме перед смеющимся Дазаем смешался с кровью, растворился в ней и к сожалению пришел в этот мир вместе с носителем. Фёдор узнал об этом совершенно случайно, когда укусившая его собака через полчаса начала кашлять кровью, а затем умерла. Кто-то болезненно влетел в бок. Стайка одинаково рыжих детей, два близнеца, один староста, судя по значку, один мелкий и единственная девочка. Слишком шумные, слишком яркие, для любившего темноту и тишину Фёдора. При их появлении оба Малфоя одинаково высокомерно вздернули носы. Драко отпустил Фёдора и направился к мальчику, судя по всему, самому младшему среди братьев, если не считать сестру. В перепалку Достоевский не вслушивался, но "предатель крови" и "потакатель избранного" расслышал хорошо. Неожиданно из зачарованной стены вылетел еще один рыжий, чуть не сбил опешившего Драко с ног. Чуя. Эта мелкая рыжая бестия, не слишком давно красиво обманувшая Фёдора. Вернее Накахара так считал. Достоевский никому не собирался рассказывать что отлично знал все планы Дазая (ну почти) и неподчинение Чуе вампирам. Но ему это знать не обязательно. Пафосно взмахнув мантией (когда живешь с Малфоями и не такому научишься, хотя у Доста своего пафоса достаточно) он без объяснений схватил Драко за рукав, оставив Люциуса разбираться с этими рыжими. Найти свободное купе не составило большого труда, так что вскоре Достоевский уткнулся в один из новых учебников четвёртого курса, а Драко, немного презрительно сморщив нос ушел за "одним знакомым" Поезд тронулся ровно в 11:00. Шесть часов дороги начались, а Драко все еще где-то шлялся. Фёдор никогда бы в жизни никому не признался, что ненавидит новейшие транспортные средства. Особенно после инцидента с вертолётом. Дверь резко распахнулась. На пороге купе стоял один из знакомых (ну как знакомых) Достоевскому рыжиков, темноволосый мальчик в очках с незаметным шрамом на лбу, кудрявая девчонка и еще кто-то за их спинами. Кто был четвертым Достоевский знал наверняка, но решил подождать, чтобы не открывать все карты сразу. — Где этот высокомерный мудак? — тёмноволосый, по видимому главный, поправил съезжающие очки и сложил руки на груди. Достоевский равнодушно отложил книгу, откинул волосы назад и пожал плечами. — Понятия не имею. Ушел за какими-то знакомым где-то с полчаса назад, — Фёдор по крысиному улыбнулся. — Кстати, привет Чуя. Ты стал заметно ниже с нашей последней встречи. — Что ты там ляпнул мудила?! — Как Достоевский и ожидал, Наказара вспылил мгновенно. На мгновение гравитация прижала его к сиденью, но быстро поставленный щит отлично справился с задачей. — Ты же сдох, какого хрена? — Чуя наконец протиснулся мимо более высоких товарищей и встретился глазами с фиолетовыми глазами Достоевского. Тот нарочито медленно встал. Разница в росте около 20 сантиметров заставила Чую задрать голову вверх. — Да, все так и было. Не без твоей помощи, прошу заметить. — Достоевский умело нанес удар под дых, не шевельнувшись. Как и ожидалось, Чуя задохнулся от такой наглости и решительно развернувшись, ушел из купе. — В смысле ты сдох? — Очкарик решил так просто не сдаваться. Достоевский раздраженно дернул плечом. После яркого света сил на тёмную магию не было, а вопросы начали раздражать. — В прямом. Ваш новый приятель дважды посодействовал моей смерти. Зараза. — Последнее слово сорвалось с губ автоматически, но и не слишком громко. — Ооо, так вот где наш выскочка Поттер! Шляется вместе с предателем крови и вонючей грязнокровокй! Почему же я не удивлен? — Услышав нарочито вежливо-агрессивный тон Малфоя Достоевский справедливо решил, что имеет право вернуться к чтению. Не тут то было. Белое и пушистое недоразумение решило именно в этот момент заявить о себе громким уханьем. — Коля заткнись, — Достоевский шикнул на довольно пищащую птицу. Николай развеселился еще сильнее и начал раскачиваться на жёрдочке. Ну точь в точь как оригинал. Очкарик, названный Поттером недоверчиво приподнял бровь: — А зачем ты назвал птицу в честь того сумасшедшего пуффендуйца? Какой смысл? Фёдор замер, чувствуя, как желудок почему-то начал проваливается вниз. Совпадение? Возможно. В Божью помощь Фёдор верил. Если Гоголю суждено вернутся, он так и сделает. Где-то за спиной устало вздохнул Драко, так и не сумевший пропихнутся мимо незванных гостей. Фёдор медленно обернулся и сразу же оказался прямо перед Поттером, так, что тот аж отшатнулся. — В каком смысле "сумасшедшего пуффендуйца"? — В обычном смысле, — "Избранный" попятился. — Где он? — Мы то откуда знаем, тебе нужен, сам и ищи! Вон, уже Чую спугнул, недоумок! — Рыжий, до этого просто смотревший с открытой ненавистью, пошел в наступление. Тихие шаги дальше по коридору заставили всех обернуться. Вначале обернулся Достоевский, потому что остальные просто не услышали. Потом Драко с трагическим выдохом уткнулся лицом в ладони, а затем уже тройка гриффиндорцев одновременно повернулись в сторону источника шума. — Вы не видели крысу? Я никак не могу ее найти... Вернее его. Эта крыса очень важна для меня. Вы не видели? Белобрысый подросток смотрел прямо в душу единственным, не скрытым от людей керамической картой, глазом, к тому же перечёркнутым длинным тонким шрамом. Достоевский зачем-то помотал головой. Блондин неуверенно повернулся к нему, замер, а потом резко кинулся вперед сбивая всех с ног. — Ты живой! Прости меня, прости, я не хотел, не хотел, не хотеееееееел! — Радостный крик на глазах перешел в отчаянный вопль, а затем сменился тихими всхлипами. Гоголь (а кто же еще) тихо плакал, уткнувшись Достоевскому в грудь, прямо на глазах у удивленных школьников. Фёдор аккуратно завел рыдающего друга (?)/ подчиненного (?) в купе и осторожно усадил на сиденье, устраиваясь рядом. — Коля. Ты меня слышишь? Достань чай, выпей и успокойся. А потом нормально поговорим. Драко осторожно устроился напротив, троица злейших врагов неуверенно топталась на пороге. Гоголь всхлипнул еще пару раз, дрожащей рукой нырнул под шинель и выудил две чашки горячего чая одновременно. Достоевский задумчиво покачал головой, на что Николай, решительно бряцнув чашками о стол, вцепился в него еще крепче. Вдох-выдох, убивать новоприобретенного старого друга не хорошо. — Я знал что ты не умер. Знал... Но тебя не было три года. Три! Я искал тебя везде... Везде, понимаешь! Но тебя нигде не было. Вообще нигде. С двумя глазами искать было легче... —Гоголь еще сильнее всхлипнул, окончательно завываясь лицом в мантию на груди друга. — А год назад... Мы сражались с кем-то, кто насылает кошмары. Там был ты... Ты говорил, что все кончено, нет смысла тебя искать, тебя больше нет, а потом ты исчез, была только лужа крови и ничего, тебя не было, ничего, даже руки. В прошлый раз была рука, и Гончаров тоже помнил, что она была... А теперь не было ничего совсееееееем! — Протяжный вопль успел вырваться у Гоголя до установки звукопоглащающего заклятия. От протяжного воя лучшего друга у Достоевского заложило уши. Он прижал его к себе, зная, что Коли хватит еще минуты на две, не больше. Каждая истерика Николая оканчивалась тем, что он просто засыпал, чаще всего уткнувшись в объект своих страданий, то бишь в грудь Федора. — Я тебя видел несколько раз, после того как мне оставили шрам... Но Гончаров не пускал, говорил что тебя там нет и не будет! Я... Я пытался его отравить, чтобы пойти к тебе, но он не пил яд.... — Тихое лопотание медленно сошло на нет, Коля засопел и еще крепче обхватил Фёдора руками. — Брысь отсюда. —Тихий приказ был до того неожиданным и жутким, что неразлучная троица тут же испарилась, по пути закрыв дверь. Достоевский обернулся к замершему напротив Драко. — Что вы с ним сделали? —голос был хриплым, пару раз сорвался всего за один короткий вопрос, но Фёдор отлично умел держать себя в руках. Но не в такой момент. Драко дернулся, видимо раздумывая, что с ним станет за плохие новости. — Он... Ну был странным. Особенно в первый год. Он постоянно кого-то искал, высматривал, видимо тебя. Но при этом он успевал срывать уроки, смешить весь класс и периодически ввязываться в драки, откуда каким-то образом исчезал. А на второй год... Решил проследить за "Избранным". Гермиона тогда лежала в больничном крыле, стала жертвой Василиска. А твой... друг заметил, как остальные двое, Поттер и Уизли куда-то ведут одного из учителей. Сунулся по тихому за ними... Сначала видел, как учителя Обливиэйтом жахнули, потом был обвал, а потом... Зачем-то полез к подружке Поттера, младшей Уизли, сразу после убийства Василиска. А Поттер, чёрт бы его побрал, ясно же что мозгов нет, оцарапал его клыком Василиска по глазу. Как он потом сам оправдывался, подумал что "Это был Волан-Де-Морт". Ему ничего не было, даже наказания. Как обычно докинули кучу очков Гриффиндору, те опять выиграли. Друга твоего спасли, но он немножечко кукухой поехал. Начал бросаться, только этот, как его, точно, Гончаров, его удерживал. Сигма тоже помогал... — Сигма живой? Ясно... Что произошло на третьем курсе? — В голосе стала яда больше чем слов. — Мы сражались с боггартом на Защите от Тёмных искусств, ну и... Когда была его очередь, появился ты, говорил очень уверенно, что тебя нет, не было, во всем виноват Дазай Осаму и всё такое. Потом был взрыв, куча крови, там лежала рука, вся в бинтах, а когда она исчезла он взвыл и попытался прыгнуть в окно. Его удержали, но он пару раз пытался утопится, спрыгнуть с крыши и всё со словами, что ты его ждешь. Вроде всё. Фёдор задумчиво прикрыл глаза, одновременно пытаясь выпутать пальцы из волос Гоголя. Не получилось. Информация привычно легла на полочки, но что-то не складывалось. —Осаму здесь? —Драко вздрогнул от неожиданного вопроса. Затем неуверенно кивнул: —Да, но сейчас я его не найду. Я как раз пытался сходить за ним, но он видимо сел в другую часть поезда. —Ясно... — От этого протяжно-тягучего тона у Драко пошли мурашки по коже. —А Дазай общается с этим вашим трио? Драко неуверенно кивнул. —Вроде да, но чаще всего он предпочитает донимать Сигму. К Николаю не лезет, один раз тот его чуть не прирезал. Фёдор удовлетворительно хмыкнул. —Значит за дело. Найди Гончарова, привели сюда. Гоголя я не оставлю. Драко обиженно сморщился, как будто хотел заявить, что тебе надо, ты и иди, но почему-то заткнулся и послушно ушел. Фёдор посидел еще пару минут, собираясь с силами, потом осторожно прокусил кожу указательного пальца и уставился на приличных размеров каплю крови. Небольшая пентаграмма кровью на стене, несколько тягучих слов на Богом забытом языке, восстановление сил требует глубокой концентрации. Достоевский осторожно снял карту с уцелевшего глаза Гоголя и положил руку тому на висок. Гоголь осторожно протянул окровавленную конечность лучшего друга Гончарову. Он успел с ним познакомится на одном из заданий, на котором они успели еще и перемыть косточки всем сразу, кроме Дос-куна, конечно же. Яркий белый свет испепелил все вокруг быстро, Николай лишь успел заметить, как бетонная стена, только что стойко стоявшая на своем законном месте, чернеет и скукоживается, как какой-то лист бумаги. Воспоминания первого года обучения Достоевский решил не смотреть. Сейчас самое главное — клык Василиска и нечто, названное боггартом. Николай стоит в глубине какого-то подземелья над распростёртым на камне телом. Недалеко сидит еще один мальчик, Гарри Поттер, только что уничтоживший дневник клыком гигантской змеи. Неожиданно он вскакивает. —Отойди от неё! Не прикасайся! Интересно, как столько ярости может поместиться в одном маленьком двенадцатилетнем ребенке? Гоголь примирительно поднимает руки, начинает осторожно отходить, раздумывая, не закутаться ли в Шинель и не слинять ли отсюда. Мальчик, названный Гарри Поттером бросается вперед, занося руку для смертельного удара. Тонкая полоска, прошедшая прямо по глазу, до жути напоминает Гоголю шрам, оставленный ему Достоевским. Воспоминания приходят слишком быстро, вот они с Федей сидят и пьют чай, вот Федя пытается его убить за отобранную ушанку, вот он держит Фёдора за руки и увлеченно рассказывает ему правила смертельной игры... Протяжный вопль потрясает подземелье, девочка в ужасе вскакивает, "Избранный" бросается к ней... А перед глазами у Николая сцены из прошлого, как-то бред вперемешку с реальностью, один глаз как будто сожгло огнем, яд распространяется, попутно отрезая способность что-то вспоминать... А потом тьма. —Он ведь поправится? Сигма. Пришел, значит. А зачем, спрашивается? Он не Федя. Он не поможет справится с огромной дырой в груди. Гоголь судорожно втягивает воздух, подскакивая на кровати, краем глаза замечая чей-то до жути знакомый силуэт. Темный плащ, белая ушанка, за которую можно получить леща, темные волосы, прядями спадающие на аметистовые, с каплями тёмного вина, глаза. Николай видит Достоевского, подрывается, вскакивает, заставляя отшатнутся профессоров и Сигму... Никого нет. Там, где только что был Фёдор, смысл жизни отчаявшегося шута, нет ничего. Вообще ничего. Просто осколок тьмы, медленно разрастающийся и поглощающий больничное крыло, а затем, наверное, и весь Хогвартс... Только ничего этого Николай уже не видит. Слезы застилают глаза, воздух неприятно жжет лёгкие, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Где-то на грани ускользшего сознания слышится чей-то голос, взволнованный, взбудораженный. Точно не голос Феди, успевает мелькнуть в угасающем сознании последняя мысль. Фёдор преследует его везде. Каждая вещь хоть как-то образом напоминает Гоголю о нем, периодически он его видит, но мираж рассеивается, оставляя Николая один на один с жестоким миром. Он начал молится, отчаянно, даже не надеясь на успех, но надеясь, что Дост оценит его старания. Хоть когда нибудь. Лето пролетело одним днем, Гоголь даже не покидал комнату, выделенную ему в дырявом котле. На автомате съедал принесенную еду, даже не обращая вниманияна вкусовые качества, также на автомате бесцельно бродил по Косой Аллее, пока не наткнулся на магазинчик волшебного зверья. Темно-серая крыса, после заклятия сменившая цвет глаз на аметистово-винный, заботливо окрещённая Фёдором, стала частичной заплаткой в дыре в районе сердца, пока эта самая заплатка не была в клочья разорванна ярко рыжим котом выскочки из Гриффиндора. Боль. Много боли. Николай не помнил ничего, кроме невообразимой пустоты в груди и покалывания порезов на руках, нанесённых, чтобы хоть как-то вернутся в опостылевшую реальность. Третий год страданий в новом мире. И если первый год еще удавалось переделать в страдания нового мира от присутствия Гоголя, то теперь все было наоборот. Глаза Фёдора мерещились ему в любом слабо освещённом закутке, во снах, в реальности, везде. Никуда было не убежать от пронизывающего взгляда, ворошившиго воспоминания, как ворошат лён в октябре. Каждое слово сказанное ему превращалось в голове в непонятный гул, забрасывающий его в тот миг, когда вертолет начал кривой подъем, чтобы встретится со стеной "особо охраняемой" тюрьмы. Фёдор немного помотал головой, чтобы избавиться от чужого ощущения пустоты внутри. Надо сосредоточиться, третий курс, проклятый боггарт, будоражащий самые потаенные страхи. Вдох, выдох, новое прикосновение с виску у полузакрытого зеленого глаза. Николай нерешительно мялся с ноги на ногу. Заклинания давались ему тяжелее чем остальным, в теперь еще и решили первое занятие сразу практическим. Странно. После двух недель в лазарете призрак, или же наваждение Фёдора перестало его преследовать, хоть и не убралось ощущение зияющей внутренней раны. Как там сказал профессор? Самые потаенные страхи? Гоголь отлично знал чего боится. Вернее надеялся, что главным ужасом его жизни окажется просто-напросто смерть. —Николай Гоголь, прошу выйти вперед. Николай сделал два глубоких вдоха и вышел вперед, прямо перед чей-то страх в лице окровавленного привидения. Призрак повернул пустые глазницы в его сторону, ненадолго замер, а потом в классе появился Достоевский. Такой же как и всегда, немного самоуверенный, скрывающий все свои чувства, но легко улыбающийся Гоголю. В той же самой тюремной одежде, в какой Гоголь видел его в последний раз наяву. Николай замер. Достоевский медленно подошел к нему, внимательно заглянул в не скрытый картой здоровый глаз, улыбнулся, легко и свободно, а потом начал растворятся в воздухе. — Федя ты куда?! Не покидай меня снова, я не выдержу! —Гоголь сам не знал, зачем пытается поговорить с наваждением. Но начал. А зря. —Ты что, так и не понял? —Голос Достоевского был немного хриплым, наверное опять забыл куртку, пока гулял или опять мерзнуть начал... —Меня никогда и не было. Даже если и был, меня уже не вернуть. Ты ведь помнишь Осаму? Из-за него меня нет. И больше никогда не будет. И не было, все это лишь плод твоего воображения, я в твоей голове понимаешь? — Достоевский говорил тихо, даже ласково, но в словах чувствовалась та самая сталь, из-за которой и умирали люди. Бесконечная боль вывернула внутренности наизнанку, когда перед глазами возник тот проклятый вертолет. Взрыв, пятна крови... Рука Достоевского, так противно напоминающая о его смерти пошла рябью и исчезла. Как будто ничего не было. Осталась только огромная лужа крови и один в конец свихнувшийся подросток.