Алое пламя

Вода всё ещё капала с его волос. Эймонд вышел из-за ширмы, небрежно обернув бёдра полотенцем, и Дейна забыла, как дышать. Капли влаги блестели на его плечах, стекали по груди, по рельефному животу, теряясь в дорожке серебристых волос, убегающей под ткань. В свете камина его кожа отливала теплым золотом. Он был высок, широк в плечах и узок в талии — альфа в самом расцвете сил, хищник, чьё тело было создано для битвы и для обладания. Дейна сидела в кресле, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Жар волнами прокатывался по её телу, заставляя кожу пылать. Она чувствовала, как влага собирается между бёдер, как ноет в низу живота, как напрягаются соски под тканью платья. Она забыла, кто перед ней. Забыла, что ненавидит его. Забыла, что он презирает её. Всё, что имело значение сейчас — это запах. Перец, металл, кожа, альфа. Сильный. Властный. Её. Она подалась вперёд, сама того не замечая. Её ноздри трепетали, втягивая его аромат. Инстинкт омеги, древний и могучий, полностью захватил её. Хотелось ластиться. Хотелось тереться щекой о его грудь. Хотелось упасть перед ним на колени и умолять — о прикосновении, о близости, о чём угодно, лишь бы он обратил на неё внимание. Эймонд замер. Полотенце застыло в его руке на полпути к волосам. Он медленно повернул голову, и его единственный глаз уставился на неё. Ноздри дрогнули. Он вдыхал её запах — и Дейна видела, как меняется его лицо. Сначала неверие. Потом осознание. Потом — что-то тёмное, глубокое, первобытное, вспыхнувшее в сапфировой глубине. Он всё понял. — Течка, — произнёс он. Это был не вопрос. Дейна не ответила. Она не могла. Губы дрожали, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Она знала, что сейчас произойдёт неизбежное: он окатит её презрением, как делал это уже столько раз. Напомнит, что она — жалкая омега, которую он не пожелал даже ради соблюдения традиций. Что он скорее порежет себе руку, чем притронется к ней. Отвернётся, уйдёт в смежную комнату, оставит её одну — горящую, изнывающую, умирающую от неутолённой потребности. Слёзы навернулись на глаза — не от обиды, а от отчаяния. — Пожалуйста, — прошептала она. Её собственный голос был чужим, хриплым, умоляющим. — Пожалуйста, Эймонд. Я не могу... я не вынесу... Она не знала, о чём просит. О прикосновении? О пощаде? О том, чтобы он не оставлял её одну в этом аду? Но слова лились сами, и она не могла остановить их. Гордость исчезла. Ненависть исчезла. Всё исчезло — кроме звериной, всепоглощающей потребности в альфе. В этом альфе. В том, кто стоял перед ней сейчас. Эймонд смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Его лицо было напряжено, желваки играли на скулах. В его глазу боролись два чувства — презрение, которое он взращивал в себе все эти дни, и что-то иное. Голод. Альфа внутри него чуял омегу в течке и не мог остаться равнодушным. А затем он просто подошёл. Ни слова. Ни насмешки. Ни торжества. Он наклонился, подхватил её на руки — одну под спину, другую под колени — и поднял так легко, словно она ничего не весила. Полотенце соскользнуло с его бёдер, но он не обратил на это внимания. Дейна ахнула, вцепляясь ему в плечи. Его кожа была горячей, влажной после ванны, и от неё исходил этот запах — перец, мужчина, альфа, — от которого у неё закружилась голова. Он отнёс её к кровати и опустил на простыни. Те самые простыни, на которых этим утром багровело пятно его крови. Теперь пятна не было — служанки застелили свежее, — но Дейна помнила о нём. И где-то в глубине её затуманенного сознания мелькнула мысль: сегодня всё будет по-настоящему. Эймонд навис над ней, опираясь на руки. Его мокрые волосы упали вперёд, щекоча её лицо. Капли воды срывались с них и падали на её щёки, на шею. Его глаз — совсем близко, она могла разглядеть каждую крапинку в сапфировой радужке. Он всё ещё смотрел на неё с напряжением — словно боролся с собой, словно что-то внутри него сопротивлялось этому так же яростно, как что-то другое стремилось к этому. Но потом он наклонился и поцеловал её. Это не был поцелуй формальности — как в септе, короткий и сухой. Это был настоящий поцелуй. Глубокий. Влажный. Его губы накрыли её рот, и Дейна застонала, подаваясь навстречу. Она почувствовала, как его язык раздвигает её губы, проникает внутрь, сплетается с её языком. Вкус у него был пряный, с оттенком вина и чего-то ещё — чего-то мужского, альфьего. Она таяла. Буквально таяла под ним, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как тело становится податливым и послушным. Её руки, вцепившиеся в его плечи, разжались и скользнули вверх — по шее, по затылку, зарываясь в мокрые волосы. Он оторвался от её губ и повёл носом по щеке, вдыхая её запах. Глубоко. Жадно. Как зверь. — Сладкая, — выдохнул он, и в его голосе было что-то, чего она никогда не слышала раньше. Не презрение. Не холод. А тёмное, властное, собственническое удовлетворение. — Ты пахнешь так сладко, что я едва не теряю разум. Его пальцы нашли застёжки её платья. Он не стал развязывать их — просто рванул ткань, и тонкий шёлк треснул, обнажая плечи, грудь, живот. Дейна ахнула, но не от стыда — от облегчения. Одежда душила её, жгла кожу, и теперь, когда он сорвал её, стало легче. Прохладный воздух коснулся разгорячённого тела, и она задрожала. — Моя, — произнёс он. Это было не признание. Это был приговор. — Моя омега. И она кивнула, впервые не споря. Да. Да. Твоя. Что угодно, только не останавливайся. Его губы спустились ниже — к шее. Он целовал её там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Дейна выгнулась под ним, и из её горла вырвался стон — низкий, вибрирующий. Он прикусил кожу зубами, и это было больно, но боль была сладкой, правильной, нужной. Её омега ликовала внутри: он метит меня. Он делает меня своей. — Ш-ш-ш, тише, — прошептал он, проводя языком по месту укуса, успокаивая. Его ладонь накрыла её грудь, и она снова застонала от этого прикосновения. Пальцы были грубыми — пальцы воина, привыкшие к мечу, — но он был бережен. Он обводил большим пальцем сосок, заставляя его твердеть, а губами тем временем прокладывал дорожку вниз — по ключицам, по ложбинке между груди, по животу. Дейна смотрела на него сверху вниз, на его серебряную макушку, склонённую к ней, и чувствовала, как внутри нарастает волна благодарности, обожания, покорности. Мой альфа. Мой. Наконец-то. Он вернулся к её губам и поцеловал снова — на этот раз нежно, почти ласково. Но когда он отстранился, в его глазу горел огонь. Она почувствовала движение его бёдер между своих ног и замерла на мгновение. Укол боли — острый, пронзительный, но такой короткий, что она едва успела его осознать. Она была готова. Её тело, подчиняясь природе омеги, раскрылось навстречу альфе, и боль почти сразу растворилась в ощущении наполненности. Правильности. Принадлежности. — Смотри на меня, — приказал он. И она послушалась. Её глаза встретились с его глазом, и в этот миг она почувствовала, как что-то сдвинулось. Не только в теле — в душе. Она больше не была отдельной. Она была его продолжением, а он — её. Эймонд начал двигаться. Его толчки были мощными, глубокими, размеренными. Он не брал её — он покорял. Утверждал своё право. Заявлял на неё права, которых никто не мог оспорить — ни Деймон, ни боги, ни сама Дейна. Каждое движение отдавалось в ней волной наслаждения, поднимающейся откуда-то из самых глубин. Она выгибалась под ним, подавалась навстречу, её бёдра двигались в одном ритме с его бёдрами. Их тела нашли общий язык быстрее, чем их разум когда-либо мог. Его рука скользнула в её волосы, сжала их на затылке, заставляя запрокинуть голову и открыть горло. Жест владения. Она застонала громче. Ей нравилось это. Нравилось быть под ним. Нравилось подчиняться. — Ты моя, — повторил он сквозь сжатые зубы, и в его голосе была сталь. — Скажи это. — Твоя, — выдохнула она. — Я твоя. Он наклонился и укусил её в основание шеи — туда, где у омег находится чувствительное место для метки. Не прокусил до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить след. Чтобы никто не усомнился: эта омега занята. Эта омега принадлежит ему. Волна наслаждения нарастала внутри Дейны. Она чувствовала, как мышцы сжимаются вокруг него, как по телу прокатывается дрожь — всё сильнее, всё неудержимее. И когда пик настиг её, она вскрикнула. Громко, без стыда, без всего — только чистый экстаз, разлившийся от макушки до кончиков пальцев. Эймонд двигался ещё несколько мгновений, а затем с глухим стоном вжался в неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже, чувствовала толчки внутри себя, чувствовала, как его тело сотрясается от разрядки. Он был тяжёлым, и ей нравилась эта тяжесть. Нравилось быть под ним. Раздавленной. Защищённой. Они лежали так несколько долгих минут, восстанавливая дыхание. Её пальцы рассеянно гладили его спину, его плечи, его волосы. По телу разлилась такая нега, какой она не испытывала никогда в жизни. Омега внутри неё мурлыкала, как довольная кошка у очага. Свершилось. Она связана. У неё есть альфа. Сильный. Заботливый. Тот, кто... Эймонд пошевелился и начал отстраняться. — Нет! Она вцепилась в его плечи с такой силой, что он замер. Его бровь приподнялась. — Что — нет? — Не уходи, — потребовала она. Голос всё ещё был хриплым, но теперь в нём появились требовательные нотки. Течка никуда не ушла — она лишь на время утихла, чтобы вспыхнуть с новой силой. — Я хочу ещё. Он посмотрел на неё сверху вниз. Что-то мелькнуло в его глазу — не раздражение, нет. Скорее, тёмное удовлетворение. — Ты ненасытна. — Я омега в течке, — отрезала она. — И ты мой муж. Так что да. Я ненасытна. Эймонд коротко хмыкнул. А затем Дейна с силой толкнула его, переворачивая, и оказалась сверху. Он не сопротивлялся, только смотрел на неё всё с тем же выражением — голодным и чуть насмешливым. — Хочу ещё, — повторила она, глядя ему прямо в глаз. — Я уже понял, — ответил он, кладя ладони на её бёдра и направляя. — Если уж браться за дело, то делать его как следует. Приступай, жена. Она послушалась. Ночь прошла в жару и тумане. Дейна запомнила её урывками — сбитыми, яркими, как вспышки молний. Его руки на её талии. Её спина, прижатая к его груди. Его губы на её позвоночнике. Её стоны, его рычание. Тёмная комната, освещённая лишь умирающим огнём камина. Кровать, превратившаяся в поле битвы и покоя одновременно. Они то сцеплялись в яростной, почти животной страсти, то лежали в изнеможении, переплетясь конечностями и тяжело дыша. А потом она снова чувствовала поднимающийся внутри жар, и всё начиналось заново. Она не помнила, сколько раз он брал её. Не помнила, сколько раз она брала его. Помнила только, что под утро, обессиленная, опустошённая и странно, почти пугающе удовлетворённая, провалилась в сон — глубокий, без сновидений. Пробуждение было медленным и нежным. Солнце уже поднялось, и его лучи проникали сквозь ставни, окрашивая спальню в золотисто-розовые тона. Дейна лежала на животе, раскинув руки в стороны, и чувствовала, как ноет каждая мышца. Приятная, тянущая боль — напоминание о прошедшей ночи. Она потянулась всем телом, чувствуя, как хрустят суставы, как тёплая волна растекается по уставшим конечностям. Первой мыслью было глубокое, всепоглощающее удовлетворение. Омега внутри неё была счастлива. Больше чем счастлива — она была на вершине блаженства. Альфа был рядом. Альфа взял её. Альфа отметил её. Она была желанной, нужной, взятой. Первая течка прошла так, как должно. Она повернула голову — и замерла. Эймонд спал рядом. На животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло до талии, обнажая его спину — широкую, мускулистую, покрытую дорожками царапин. Её царапин, с неожиданным удовлетворением отметила Дейна. Его серебряные волосы разметались по подушке, и в солнечном свете они казались почти белыми. Лицо во сне было расслабленным, лишённым привычного холодного напряжения, и она впервые заметила, что он, в сущности, красив. Тонкие черты, прямой нос, чёткая линия челюсти. А затем её накрыло. Злость. Жгучая, иррациональная, поднимающаяся откуда-то из глубины. Злость на себя — за то, что поддалась, за то, что стонала под ним, за то, что умоляла его. Злость на него — за то, что он посмел быть с ней, после того как отверг. За то, что сделал её счастливой этой ночью. Она понимала, что это глупо. Что он поступил правильно — более того, благородно. Что без альфы её течка превратилась бы в пытку. Что первая течка особенно опасна: омега, оставленная без альфы, страдает от невыносимых болей, которые могут привести к лихорадке, истощению и даже смерти. В старые времена таких омег привязывали к постели на неделю, и они выли, как раненые звери, пока их природа не утихала. Эймонд избавил её от этого. Переступил через своё презрение, через свою неприязнь и сделал то, что должен был сделать альфа и муж. Позаботился о ней. Но признать это означало признать, что она ему обязана. А Дейна не могла. Не сейчас. Поэтому она злилась. Эймонд, словно почувствовав её взгляд, шевельнулся. Его ресницы дрогнули — и глаз открылся. Сапфировый, ясный, уже совершенно проснувшийся, словно он и не спал вовсе. Их взгляды встретились. Он смотрел на неё несколько мгновений — и она видела, как в его глазу сменяются выражения. Сначала — тень того же удовлетворения, что испытывала и она. Потом — узнавание. Понимание. А потом — усталость. — Всё вернулось на круги своя, — произнёс он глухо, и в его голосе не было ни злобы, ни торжества, только констатация факта. — Ты опять меня ненавидишь. — Я никогда и не переставала, — отрезала она, хотя это было ложью. Прошедшей ночью она его обожала. Но признавать это сейчас было выше её сил. Эймонд сел на кровати и потянулся, разминая плечи. Одеяло соскользнуло ещё ниже. — Рад это слышать, — произнёс он, и уголок его губ дрогнул в привычной холодной усмешке. — А то я уже начал опасаться, что моя колючая жена превратилась в мурлыкающую кошку. — Не дождёшься, — бросила она, натягивая одеяло до подбородка. — То, что случилось ночью, ничего не значит. — Конечно, — согласился он, поднимаясь с кровати. Его движения были плавными, лишёнными стеснения. — Это просто биология. Инстинкты. Физиология. Ты меня по-прежнему ненавидишь, я тебя по-прежнему презираю. Ничего не изменилось. И от этих слов — рассудительных, спокойных, лишённых всякой страсти — Дейну захлестнула новая волна ярости. Именно потому, что они были правдой. По крайней мере, с его стороны. — Вот именно, — процедила она. — Но по крайней мере, — добавил он, натягивая чистую рубашку, — твоя течка прошла без эксцессов. И слуги не шепчутся о том, что принц-альфа оставил свою жену-омегу одну в её брачную ночь. Уже кое-что. Он заправил волосы за уши и повернулся к ней. — Я ухожу по делам. Вернусь к вечеру. Отдыхай. И вышел. Дейна осталась одна. Она откинулась на подушки и уставилась в потолок. Тело всё ещё пело отголосками прошедшей ночи, и она ненавидела его за это. Ненавидела его за то, что он мог просто встать и уйти, а она — нет. Через час пришли служанки. Они принесли огромную медную ванну, наполненную горячей водой с успокаивающими травами — ромашкой, лавандой, мелиссой. Пар поднимался к потолку, окутывая комнату умиротворяющим ароматом. Две девушки-беты помогли Дейне дойти до ванны и погрузиться в воду. Горячая вода обняла её ноющее тело, и она невольно застонала от облегчения. После ванны ей подали плотный завтрак — свежий хлеб с маслом и мёдом, куриный бульон, запечённые яблоки и кувшин разбавленного вина. Дейна, которая последние дни почти не ела, вдруг ощутила зверский голод и набросилась на еду. Тело требовало восполнить силы, потраченные за ночь. А потом пришёл мейстер. Это был не старый Меллос, который осматривал её до свадьбы, а другой — моложе, с аккуратной рыжеватой бородкой и спокойными серыми глазами. Он представился как мейстер Ормунд и сообщил, что принц Эймонд прислал его осмотреть принцессу после течки. Осмотр был деликатным и быстрым. Мейстер задал несколько вопросов — о самочувствии, о болях, о продолжительности жара. Дейна отвечала сквозь зубы, чувствуя, как привычная злость снова поднимается внутри. Эймонд прислал его. Эймонд позаботился. — Принц велел передать вам успокаивающий отвар, — сказал мейстер, доставая из сумки небольшой флакон тёмного стекла. — По одной ложке утром и вечером. Он поможет снять остаточное возбуждение и восстановить силы. А это — мазь для... внешнего применения. Она успокоит раздражение. Дейна приняла флаконы молча. Мейстер ушёл. Пришли служанки — сменить постель, проветрить комнату, унести остатки завтрака. Мирра, убиравшая поднос, украдкой улыбнулась, заметив на плече принцессы следы укусов, но ничего не сказала. И Дейна осталась одна. Она сидела в кресле у камина, глядя на два флакона, стоявшие на столике. Отвар. Мазь. Ванна. Завтрак. Мейстер. Всё это прислал Эймонд. Её муж. Её альфа. Которого она ненавидела. Или думала, что ненавидит. Она взяла флакон с отваром, повертела в пальцах, понюхала. Пахло мятой и чем-то сладковатым, успокаивающим. Он мог бы просто уйти. Мог бы оставить её одну — с болью, с жаром, с последствиями. Но он этого не сделал. Он прислал мейстера. Прислал лекарства. Прислал заботу — пусть холодную, пусть без лишних слов, но заботу. И от этой мысли Дейна разозлилась ещё сильнее. — Будь ты проклят, Эймонд, — прошептала она, сжимая флакон в ладони. — Будь проклят за то, что не даёшь мне тебя ненавидеть так чисто, как я хочу. Но проклятия не помогали. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями гордости, эгоизма и обиды, её омега была благодарна своему альфе. И это было самое невыносимое.