Алое пламя

Дни после течки потекли странно — ни мирно, ни враждебно. Скорее, они застыли в каком-то льдистом нейтралитете, который Дейна не могла ни растопить, ни разрушить. Эймонд обращался с ней с той же холодной вежливостью, что и со слугами: «доброе утро», «как тебе спалось», «не желаешь ли вина». Слова правильные, тон — пустой. За этими фразами не было ни тепла, ни злобы. Только лёд. Самое странное заключалось в том, что Дейна отвечала ему тем же. Она больше не боялась неизвестного. Чего бояться, если всё уже свершилось? Она прошла через первую течку, и её тело больше не было загадкой для неё самой. Она перестала быть наивной девой, дрожащей от одной мысли о прикосновении альфы. Теперь она знала, что это такое. Знала его тело. Знала его запах. Знала, как он двигается, как дышит, как смотрит, когда теряет контроль. И это знание давало ей странную, извращённую уверенность. Она больше не жертва обстоятельств. Она — жена. Омега, прошедшая через течку. Женщина, познавшая мужчину. Но близости она избегала. Спала на своей половине кровати, отгородившись подушками. Переодевалась только за ширмой. Не прикасалась к нему — даже случайно. И он, казалось, делал то же самое. Игнорировал её тело. Игнорировал её запах. Игнорировал само её присутствие в своей спальне — ровно до тех пор, пока этого требовали приличия. Зато теперь ей снова было позволено выходить из покоев. Это стало для неё глотком свежего воздуха. Не то чтобы она любила прогуливаться по коридорам Красного замка или вести беседы с придворными дамами. Но после недель заточения даже скучные занятия казались освобождением. Эймонд снял запрет на следующий же день после окончания течки — коротко, сухо, без объяснений. «Можешь выходить, — сказал он. — Но Мирра будет сопровождать тебя повсюду. И никаких походов в Блошиное дно». Последнюю фразу он произнёс с лёгкой усмешкой, но Дейна лишь закатила глаза. Первым делом она отправилась в Драконье логово. Её драконица, Моргулия, была ещё молода — всего двадцать лет от роду, почти ровесница самой Дейны. Она была стройной и гибкой, с чешуёй цвета тёмной бронзы, отливающей алым на сгибах крыльев. Когда принцесса вошла в логово, драконица издала низкий, вибрирующий звук — нечто среднее между мурлыканьем и рокотом далёкого грома — и потянулась к ней мордой. Дейна прижалась лбом к тёплой чешуе и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. — Скучала по мне? — прошептала она. — Я тоже. Драконы не судили. Не презирали. Не запирали в спальне и не смотрели холодными сапфировыми глазами, от которых внутри всё переворачивалось. После логова она иногда проводила время с Хелейной. Единокровная сестра была странной, но безобидной. Она могла часами сидеть у окна, наблюдая за бабочками в саду, и бормотать что-то себе под нос — обрывки фраз, похожих на пророчества или детские стишки. Иногда она говорила вещи, от которых у Дейны мурашки бежали по коже: «Зелёное пламя и чёрное пламя сольются, и погаснут оба», — произнесла она однажды, глядя на Дейну своими большими, чуть расфокусированными глазами. Но уже через мгновение она снова улыбалась своей рассеянной улыбкой и спрашивала, не хочет ли сестра попробовать лимонный кекс. С Алисентой было сложнее. Королева-мать держалась с Дейной ровно — без вражды, но и без теплоты. Она была матерью Эймонда, и уже одно это делало их отношения натянутыми. Но традиции требовали, чтобы невестка проводила время со свекровью, и Дейна подчинялась. Скрипя зубами, она приходила в покои Алисенты, где они вместе вышивали или слушали музыкантов, и поддерживала светскую беседу. В один из таких дней они сидели в солнечной галерее, выходящей окнами в сад. Алисента с присущей ей аккуратностью вышивала герб дома Хайтауэров — зеленую башню на серебряном поле. Её пальцы двигались размеренно и точно, стежок за стежком. Дейна же ковыряла иглой кусок ткани без особого энтузиазма. Вышивка никогда не была её сильной стороной. — Ты слишком сильно затягиваешь нить, — заметила Алисента, бросив взгляд на её работу. — От этого ткань морщится. Попробуй ослабить натяжение. Дейна стиснула зубы, но послушалась. — Брак — это во многом похоже на вышивку, — продолжила королева, не отрываясь от своего рукоделия. — Слишком сильное натяжение — и ткань рвётся. Слишком слабое — и узор выходит неряшливым. Нужно чувствовать меру. — Я учту это, ваше величество, — сухо ответила Дейна, втыкая иглу в ткань с чуть большей силой, чем требовалось. — Эймонд — непростой человек, — продолжала Алисента, словно не заметив её тона. — Он горд, как все Таргариены. Упрям. Своеволен. Но он справедлив, Дейна. И он заботится о тех, кто принадлежит ему. Если ты дашь ему шанс... — Я ничего ему не давала, — отрезала принцесса. — Меня отдали ему. Это разные вещи. Рука Алисенты на мгновение замерла. Затем она снова заработала иглой. — Понимаю, — сказала она спокойно. — Я тоже не выбирала мужа. Но я научилась любить его. И он научился ценить меня. Иногда этого достаточно. Дейна промолчала. Она хотела сказать, что её ситуация совсем другая — что её отдали не просто за незнакомого лорда, а за человека, которого она презирает всем сердцем. Но вместо этого она решила зайти с другой стороны. — А что Рейнира? — спросила она, стараясь придать голосу безразличный тон. — Ей ведь тоже не давали выбирать. Лейнор Веларион был решением Совета. Но она всё равно нашла способ жить так, как хочется ей. Разве нет? Тишина. Алисента отложила вышивку и посмотрела на Дейну долгим, тяжёлым взглядом. В её карих глазах читалось понимание — и укоризна. — Рейнира, — проговорила она медленно, — делает то, что хочет, не думая о последствиях. И последствия всегда наступают. Рано или поздно. Ты хочешь спросить меня не о Рейнире, Дейна. Ты хочешь спросить о нём. Дейна почувствовала, как щёки заливает краска. Она открыла рот, чтобы возразить, но королева уже покачала головой. — Я не стану обсуждать это, — сказала она, и её голос прозвучал почти печально. — Ты теперь жена моего сына. Прошу тебя помнить об этом. И она вернулась к своей вышивке, давая понять, что разговор окончен. Дейна сидела, глядя на свою искорёженную ткань, и чувствовала, как внутри закипает раздражение. На Алисенту — за её наставления. На себя — за то, что её так легко раскусили. И на Деймона — за то, что он всё ещё где-то там, на Драконьем камне, с Рейнирой, счастливый и недосягаемый. Вечер наступил быстрее, чем она ожидала. Эймонд вернулся поздно. Когда дверь отворилась, Дейна уже сидела за туалетным столиком, расчёсывая волосы на ночь. Длинные серебряные пряди струились сквозь зубья гребня, потрескивая от статического электричества. Она подняла взгляд на зеркало и увидела его отражение. Он был напряжён. Даже не так: он был угрюм. Его челюсти были сжаты, на лбу залегла морщина, а движения — когда он снимал дублет и бросал его на стул — были резкими, лишёнными обычной плавной грации. — Что-то случилось на Совете? — спросила она, не успев подумать, стоит ли задавать этот вопрос. Эймонд замер. Его глаз встретился с её взглядом в зеркале. — Отцу хуже, — произнёс он наконец. Гребень застыл в её волосах. Сердце сжалось — болезненно, остро. Визерис. Её отец. Человек, который выдал её замуж против воли. Который наказал её так сурово. И который, несмотря ни на что, оставался единственным родителем, которого она знала. Мать умерла, производя её на свет. Отец был всем. — Насколько хуже? — спросила она тихо. — Мейстер говорит, что он почти не встаёт, — Эймонд стянул сапоги, не глядя на неё. — Боли усилились. Он спит большую часть дня. И... — он помедлил, — ещё один палец пришлось удалить. Дейна опустила взгляд на гребень в своих руках. Она знала, что отец болен — с детства знала. Язвы, появляющиеся без причины. Инфекция, которую не могли вылечить лучшие мейстеры Цитадели. Медленное, неумолимое гниение. Но знать — и слышать, что конец приближается, — это были разные вещи. — Я могу увидеть его? — спросила она. — Завтра, — ответил Эймонд. — Сейчас ему нужен покой, так сказал мейстер. Она кивнула и вернулась к расчёсыванию, но теперь её мысли были далеко. Отец умирает. А когда он умрёт... что тогда? Рейнира станет королевой. Или начнётся война за престол. А она, Дейна, окажется меж двух огней: женой зелёного принца и сестрой чёрной королевы. От этой мысли у неё похолодело внутри. Эймонд тем временем переоделся в свободную рубаху и уселся за дубовый стол в смежной комнате. Оттуда донёсся шелест бумаг. Дейна бросила взгляд в приоткрытую дверь: он сидел, склонившись над свитками, хмуря лоб и покусывая кончик пера. В свете свечей его лицо казалось вырезанным из мрамора — прекрасное и холодное. Она попыталась читать. Взяла с полки первый попавшийся фолиант — какую-то историю войн в Дорне, — но строки расплывались перед глазами. Скука. Тревога. Раздражение. Все эти чувства смешались в ней, и ей нужно было на кого-то их выплеснуть. Она подошла к двери кабинета и прислонилась к косяку. — Ты всегда такой угрюмый после Совета, или сегодня особый случай? Эймонд не поднял головы. — Тебя это не касается. — Конечно, — протянула она. — Что может касаться меня? Я всего лишь твоя жена. Мне положено сидеть в углу, вышивать и молчать. — Вышивать ты, насколько я заметил, так и не научилась, — отозвался он, перелистывая страницу. — А молчать у тебя не получается тем более. Она хмыкнула. Могла бы обидеться, но колкость была почти дружелюбной. По его меркам. — Что ты читаешь? — спросила она. Только теперь он поднял голову. Его бровь изогнулась — удивлённо, почти иронично. — С каких пор тебя интересует, что я делаю? — С тех пор, как мне стало скучно, — ответила она, складывая руки на груди. — Ты мой муж. Ты обязан меня развлекать. — Я ничего тебе не обязан, — отозвался он. Но в его голосе не было прежней стали — скорее, ленивая усмешка. — Так что это? — она кивнула на свитки. Эймонд помолчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор. Затем пожал плечами. — Отчёты из порта. Я отвечаю за укрепление обороны столицы. По приказу отца и Десницы. Мы усиливаем гарнизон, перевооружаем Золотых плащей. А здесь, — он постучал пальцем по пергаменту, — проект перестройки восточного мола. Кто-то из прежних строителей ошибся в расчётах, и теперь один из волнорезов дал трещину. Если его не починить до зимы, штормы разрушат его полностью. Дейна подошла ближе, заглядывая в бумаги через его плечо. Чертежи, цифры, заметки на полях — острым, угловатым почерком Эймонда. — И что ты собираешься делать? — спросила она. — Пока не знаю, — признался он, и в его голосе мелькнула тень досады. — Мастер над кораблями предлагает класть новый камень. Но это дорого и долго. А других идей у него нет. Дейна задумалась. Она вспомнила, что читала когда-то о навигационных цепях, которые использовали в Лиссе для защиты гаваней. Толстые железные цепи, натянутые между башнями и перекрывающие пролив. Они останавливали вражеские корабли лучше любых волнорезов — и обходились дешевле. — А если не чинить мол, а поставить цепи? — произнесла она задумчиво. — Не здесь, а в проливе. Натянуть их между башнями на обоих берегах. Тогда никакой флот не пройдёт. Эймонд замер. Его глаз поднялся к её лицу — внимательный, цепкий. — Цепи, — повторил он медленно. — Это лисийская технология. О ней мало кто знает. — Я умею читать, — сухо заметила она. — И у меня хорошая память. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Дейна уже начала жалеть, что вообще открыла рот. Но затем уголок его губ дрогнул — не в усмешке, а в чём-то, похожем на уважение. — Интересно, — произнёс он. — Это... неожиданно разумно. — О, спасибо за великую похвалу, — фыркнула она. — Ты удивлён, что у меня есть мозги? — Я удивлён, что ты решила ими воспользоваться при мне, — парировал он. — Обычно ты предпочитаешь демонстрировать мне что угодно, кроме ума. — Может быть, ты просто не даёшь мне повода, — отрезала она. — С тобой легче ругаться, чем разговаривать. — Взаимно, — сказал он, и на этот раз усмешка была почти настоящей. Они замолчали. Эймонд что-то пометил на полях своего пергамента, а Дейна отошла к окну, глядя на звёздное небо над Королевской Гаванью. Странное чувство поселилось в груди — что-то между удивлением и смущением. Они только что поговорили. Нормально. Почти мирно. Она дала ему совет, и он принял его без насмешки. Она не знала, что делать с этим знанием. Позже, когда они оба легли в постель, разделённые невидимой границей, Дейна не могла уснуть. Она лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и думала. Он не такой уж плохой. Эта мысль была опасной, и она знала это. Но она закралась в её голову и отказывалась уходить. Он холодный — да. Он жёсткий и язвительный. Но он не тупой. Не пустой. Подо льдом скрывался сложный, работающий механизм — ум, стратегия, даже какая-то сухая, извращённая забота. И он был красив — об этом она тоже думала, хотя гнала эту мысль изо всех сил. Её мысли перетекли к ночам течки. К его рукам. К его губам. К тому, как он накрывал её своим телом и заставлял мир исчезнуть. Жар начал подниматься откуда-то из глубины живота, расползаясь по телу. Дейна заворочалась, сжимая бёдра. Простыня стала слишком грубой, слишком тёплой. Запах Эймонда — перец, металл, мужчина — заполнял её ноздри, и она ненавидела то, что её тело на него отзывалось. Ненавидела то, что хотела снова почувствовать его тяжесть на себе, его движения внутри. — Если ты не успокоишься, мне придётся тебя трахнуть, — раздался спокойный голос из темноты. Дейна замерла. — Я ничего не делаю! — возмутилась она, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Ты ворочаешься и шумно дышишь, — сообщил Эймонд всё тем же невозмутимым тоном. — И от тебя пахнет желанием. Это отвлекает. — Я не... — Ты лгунья. — Он повернулся на бок, и она ощутила его взгляд на себе — даже в темноте. — Я чую тебя. Ты мокрая от одного только запаха в этой комнате. — Это физиология, — выпалила она, повторяя его собственные слова. — Инстинкты. Ничего не значит. — О? — в его голосе появилась насмешка, но не прежняя, холодная, а почти... игривая? — Значит, если я сейчас лягу сверху, это будет просто физиология? — Только попробуй, — прошипела она, но голос предательски дрогнул. В следующую секунду он перекатился через разделявшие их подушки и навис над ней. Его колени вжались в матрас по бокам от её бёдер, его руки упёрлись в подушку над её головой. Его глаз сиял в темноте — сапфировым, почти потусторонним светом. Его запах обрушился на неё, как волна, и она невольно втянула воздух. — Вот видишь, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Ты хочешь этого. Твоё тело тебя выдаёт. — Моё тело — глупое, — отрезала она, но её ладони уже сами легли на его грудь, словно пытаясь оттолкнуть и притянуть одновременно. — Оно не понимает, что ты — ублюдок. — А твой рот понимает? — спросил он, наклоняясь. И поцеловал её. Это был не тот поцелуй, что в первую ночь течки — властный, утверждающий право. Этот был другим. Медленным. Томным. Его губы коснулись её губ мягко, дразняще, словно пробуя на вкус. Его язык не врывался — он скользнул по нижней губе, очертил её контур и лишь затем проник внутрь. Дейна застонала, не в силах сдержаться. Её пальцы вцепились в его рубашку, рот раскрылся навстречу. Она чувствовала, как его сердце бьётся под её ладонью — сильно, ровно. Как его дыхание смешивается с её дыханием. Вкус у него был пряный — перец, вино, что-то тёмное и мужское. Она таяла. Снова. Опять. И ненавидела себя за это — но недостаточно, чтобы остановиться. Его тело прижалось к ней, и она почувствовала его твёрдость. Новый прилив жара заставил её выгнуться. Она была готова. Сейчас. Снова. Её омега ликовала: альфа хочет нас, альфа берёт нас. Мой альфа. Мой. И тогда Эймонд отстранился. Она моргнула, не понимая. Он смотрел на неё сверху, и в его глазу плясали насмешливые искры — но не злые. Скорее, почти нежные, насколько это вообще было для него возможно. А затем он наклонился, поцеловал её в кончик носа и сказал: — Спи, жена. Спокойной ночи. И перекатился на свою половину, натягивая на себя одеяло. В спальне повисла тишина. Дейна лежала, ошеломлённая, раскрасневшаяся, возбуждённая до такой степени, что каждый нерв вибрировал, как натянутая струна. Она хотела его. Только что. Сейчас. А он... — Ты!.. — она села на кровати, задыхаясь от ярости. — Ты... ты ублюдок! — М-м, — донеслось с его стороны — самодовольное, ленивое. — Да, я такой. — Ты специально! Ты... ты... — она не находила слов. Схватила подушку и изо всех сил швырнула в него. Подушка ударилась о его спину и безвольно упала на пол. Он даже не пошевелился. — Взбесилась? — поинтересовался он, не оборачиваясь. — Ты! — она ударила его кулаком в плечо. — Ты оставил меня! Так нельзя! Это... это... — Это месть за то, что ты разорвала мои бумаги в день после свадьбы, — произнёс он с явным удовольствием. — Сладких снов, Дейна. — Будь ты проклят! — она рухнула обратно на подушку, всё ещё дрожа от желания и злости. — Будь ты проклят, Эймонд! Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! — Конечно, — отозвался он. — Именно поэтому ты только что готова была раздвинуть подо мной ноги. Она задохнулась от возмущения, но не нашлась с ответом. Потому что он был прав. Именно это она и хотела сделать. И он знал это. Знал — и всё равно отстранился. «Муж-мучитель, — подумала она, зажмуриваясь. — Холодный, расчётливый, жестокий мучитель». Но даже так, проваливаясь в беспокойный сон, она всё ещё чувствовала на губах вкус его поцелуя. И не могла понять, что злит её больше: то, что он оставил её неудовлетворённой, или то, что он вообще решил к ней прикоснуться. Или то, что её тело до сих пор молило о продолжении — с ним, с этим ублюдком, который имел наглость целовать в нос и говорить «спокойной ночи» таким голосом, от которого внутри всё переворачивалось.