Habibi

      Едва гремит премьера, ритмика жизни захватывает в водоворот. Нет времени на отдых, нет времени на мысли. Всё, что успевает Лео, это ухватить по меньшей мере от четырёх до шести часов сна между усиленными репетициями и выступлениями и перекусывать шоколадными батончиками из автомата. Ему влетает за это, и раз в неделю все артисты собираются за большим столом, чтобы нормально поесть.       График в этот раз отличается от предыдущих: желающих увидеть выступление слишком много, билетов не хватает. Приходится давать представления не дважды в день, а трижды. По особенным поводам даже ночью, но двойная оплата того стоит. И всё равно восхищение в глазах тех, кто всегда держат лицо на публике, гораздо дороже его выпендрёжному сердцу.       После таких ночей Лео спит в гримёрке, свернувшись на неудобном маленьком диванчике. Ему ничего не снится. А поутру приходится заниматься разминкой чуть дольше, чем обычно, и он ворчит. Но всё равно на выступлении широко улыбается. Он забывает о дискомфорте и тянущих ощущениях в мышцах сразу же, как выходит на манеж.       Все проблемы остаются за его пределами — таково правило. Лео его обожает. Ему жаль, что основной его проблемой является он сам.       Фуэго эти дни слишком взбудораженный, но сколько бы Лео ни спрашивал его, тот никак не хочет признаваться. Очевидно, он придумывает какую-то новую хитровыебанную штуку, которую они обязательно попробуют, и Лео почти отстаёт от него.       Конечно, он капризничает для вида и пытается каким-нибудь окольным путём выведать хотя бы намёк. Но Фуэго крепкий орешек. Да и Лео не в том настроении, чтобы его раскалывать. Поэтому выбирает подождать, погружаясь в бешеный темп с головой.       Да и, если честно, за всей этой суматохой он забывает об этом. Он разрывается между цирком и своими ребятами, с которыми встречается теперь намного чаще. Насколько это возможно, он пытается быть с ними. Ему весело наблюдать за немного неловкими взаимодействиями Рафа и Анджело сейчас, когда у них нет никого, кого бы они оба могли бы дразнить. Теперь у Лео миллион поводов делать это с ними — он не шибко сдерживается.       Он безмерно благодарен Анджело за поддержку, за разговоры, когда он не может уснуть, а младший висит с ним на проводе, и они оба молчат порой, но само присутствие очень помогает заземляться.       (Он не пытается притворяться, будто говорит с Донни, но темнота комнаты слишком густая, а он слишком устал, чтобы сопротивляться. Тело прекрасно помнит чужие прикосновения и обманывает).       Он также благодарен и Рафаэлю, который, несмотря на работу, находит время, чтобы початиться и помочь в цирке. И приходит на премьеру.       (Он ищет глазами знакомое лицо. И не находит).       Он чуть не выпрыгивает из костюма, когда видит их двоих на пороге своей гримёрки, когда очередное выступление заканчивается. На тот момент Лео уже порядочно вымотан, это конец дня, мышцы ломит. Он растирает шею с глухим ворчанием, но, увидев их, забывает об усталости и уматывает с ними в Город, чтобы перекусить и поболтать. Он истинно наслаждается их восхищёнными отзывами, без стеснения купаясь в лучах внимания и подначивая, чтобы получить ещё.       (Одно из мест всегда остаётся свободным, стул не занимает никто. Две из четырёх камер сердца Лео болезненно пусты).       С папой… Не так. С папами, к сожалению, проводить столько времени не получается, но Лео пытается. Он готовит на них то, что они любят, а для себя отдельно. Они как-то случайно пробуют что-то из его тетради и требуют добавки, устраивая самую настоящую забастовку. Он не может не светиться от удовольствия, когда видит, как им это нравится.       (Он танцует на кухне, когда никого там нет, когда никого нет дома в принципе — танцует так, будто завтра не наступит).       (Он полностью погружается в воспоминания о том, как они танцевали вдвоём, невпопад, но так естественно и так свободно).       (Он глотает слёзы и выдыхает смех — голова кружится, кружится, кружится. Он танцует, и танцует, и танцует, пока силы не покидают его; он падает от бессилия и улыбается сквозь боль настолько широко, насколько это возможно; он смеётся, раскинув руки).       Он не пытается избегать разговоров о Донни — в конце концов, он не испытывает ненависти или неприязни. Он только тоскует по нему и, засыпая в холодной постели, обнимает подушку. Все его вещи пылятся в коробках, так и не распакованные, в его старой комнате в отчем доме. Никто не дёргает его лишний раз, а большего он просить и не может.       В одной из коробок он держит самые памятные фотографии, с которыми не может расстаться и не сможет ни за что. Он может только представлять, насколько тошно Дону будет избавляться от остальных. Он призрачно улыбается фантому недовольного лица, презрению в изгибе губ, отвращению в глазах.       (Он безумно хочет поцеловать все эти места, не пропустив ни миллиметра).       (Он знает, что ему нельзя).       Говорят, работа помогает независимо от того, какая это сфера. Лео не совсем согласен, но. У хандры нет шансов подкрасться к нему, когда он занят настолько сильно. Буквально каждая минута в сутках у него идёт под отчёт. Иногда ему приходится наглеть — порталы освещают призрачно-голубым окрестности. Но так он не опаздывает, если проспит, слишком вымотанный тренировками, выступлениями и воспоминаниями, и не заставляет себя ждать.       Больше всех нетерпение показывает Фуэго, когда наконец-то созревает, чтобы раскрыть карты. Этот день освобождён от репетиций, артистам нужен отдых после настолько плотного графика. Но Лео неугомонный, Фуэго точно такой же, и они встречаются у входа в цирк. Хватает всего одного хитрого взгляда в сторону, чтобы они метнулись внутрь наперегонки.       Натягивать сетку над манежем скучно и муторно, Лео ворчит и жалуется. Фуэго с другого конца арены велит ему заткнуться — классика.       — Короче, — слишком возбуждённо говорит он, притягивая Лео к себе, будто они обсуждают какой-то заговор, — смотри: ты раскачиваешься так сильно, как только можешь, потом делаешь эту свою — взиу-пшш! — штучку с порталами, прыгаешь в него и я ловлю тебя на другом конце! Ну?!       — Ни в коем случае! — Лео отстраняется так порывисто, что чуть не запинается о собственные ноги. — No-no-no! Никаких порталов на выступлении!       — Почему нет?! — Фуэго экспрессивно взмахивает руками, верхний ряд глаз вспыхивает от недовольства. — Никто такого ещё не делал! Да никто и не сможет, потому что ни у кого больше нет артиста, который открывает порталы силой мысли!       — Я делаю это не силой мысли! — протестует Лео. Он хлопает в ладоши, показывая, что это работает не так. — Для этого нужен какой-нибудь артефакт, не знаю, что-то, на что можно перекинуть ним-       Он резко замолкает и щурится, замечая, как глаза товарища начинают сиять от возбуждения только сильнее. Лео выпрямляется и качает головой, складывая руки на груди в категорическом отказе.       — Фуэго. Hermano. Нет. Порталы нельзя использовать для выступлений. Это слишком опасно.       — Но ты же уже столько лет ими занимаешься! — Фуэго замолкает под тяжестью взгляда мечника. Очень сложно объяснить ему истинную причину, Лео не знает, как сделать это, не вдаваясь в некоторые компрометирующие подробности и не травмируя нежную психику непричастного к сражениям обывателя. Но сосчитать, сколько раз порталы действительно были необходимы для нападения, спасения и отступления, невозможно.       С одной стороны, да, это добавило бы зрелищности. Но с другой — Лео не хочет переплетать своё прошлое, боевое прошлое, с настоящим, в котором место есть пока только для тренировочных боёв. К тому же, он не хочет светить своими навыками перед кем угодно, потому что не знает, кто следующим будет претендовать на корону мирового господства.       — Просто поверь мне, — говорит он чуть мягче, снижая градус напряжённости, — это не игрушка, амиго. Я не могу относиться к оружию настолько пренебрежительно.       Фуэго шмыгает, раздосадованный, и слабо пинает барьер, возле которого они стоят. Как бы ни были жгучи его эмоции там, под плотной красной кожей, он принимает позицию Лео и соглашается с ней. Фуэго далеко не глупец. Лео уже рассказал ему достаточно, чтобы тот имел представление о смертоносности одачи.       — Ладно, — наконец говорит он и, едва Лео успевает вздохнуть с облегчением, резко тычет в его сторону пальцем. — Но взамен! Ты! Сделаешь ту штуку с тройным сальто. НЕТ!! С четвертным!       Лео стонет, обмякая на месте, и всё равно ползёт к станции. Фуэго явно не упустит своего. В прошлый раз у Лео получилось только двойное, но это не была его вина. Фуэго дал ему недостаточно сильный импульс, они оба были уставшие. В этот раз, похоже, он просто хочет наверстать упущенное, доказать себе что-то. И, может, совсем немного помучить Лео в отместку за то, что отказал ему.       Здесь, в цирке, где некому за ними присмотреть в этот час, они могут позволить себе чуть больше веселья. Например, вместо двух рук в поддержке они используют одну и долгое время просто раскачиваются, пока трапеция не замедляется. Лео приходится использовать своё тело, чтобы раскачать её снова достаточно для того, чтобы Фуэго смог забросить его на станцию.       Они прогоняют номер от начала до конца дважды, избегая театральности. Пока Фуэго оттачивает свои движения, Лео ожидает на станции и танцует. Колесо смерти крепко зафиксировано где-то над ними, Лео уже знает, что сегодня ему удастся побаловаться в нём. Ему не терпится. Колесо становится его новой одержимостью, но оно же высасывает из него больше всего сил, хотя, казалось бы, сложнее каната уже ничего не будет.       Тут дело не в том, что трюки в нём делать трудно. Колесо неприхотливое и вполне надёжное, но на пиковой точке, когда Лео находится снаружи, ему хочется сделать гораздо больше. Вращение Колеса в тот момент не играет ему на руку, потому что он не может слишком быстро сориентироваться в своих желаниях. Но то, что оно продолжает движение даже без его участия, однозначно бросает вызов.       Это заставляет Лео продумывать каждый шаг и просчитывать амплитуду, с которой придётся двигаться, чтобы приземлиться на чашу, а не на пол арены. Хотя в большей степени он действует интуитивно, делать что-то бездумно не получится, когда работаешь с Колесом.       Более того, сами чаши достаточно маленькие. Их хватает для того, чтобы раскачать Колесо и делать там скромные сальто без особого напряга, но Лео как будто бы не хватает пространства в них. Есть столько всего, что он может, но ему приходится держать себя в руках и в рамках. Это тоже часть вызова, хотя и не очень приятного.       Фуэго помогает ему спустить Колесо и закрепить страховку, больше похожую на упряжку или шлейку для собак. По крайней мере, пока это единственная страховка, из которой Лео не выскальзывает из-за панциря, потому что она фиксирует и ноги, и плечи. Лео терпеливо ждёт, пока ловитор проверит все ремни. Всё его внимание сосредоточено на Колесе и том, что он хочет сделать с ним сегодня.       Менять программу во время показа не очень честно, но он может усложнить её без всяких проблем. Единственное, что может встать между ним и реализацией — руководство, несущее ответственность за каждого из артистов. Никто не хочет иметь дело с пожизненными выплатами или заключением.       Фуэго дёргает особенно сильно, привлекая к себе внимание. Лео смотрит на него, а тот прожигает его взглядом в ответ.       — Без глупостей, понял? — он угрожает низким страшным голосом. Лео моргает и поднимает руки, сдаваясь.       — Слушаюсь и повинуюсь.       Фуэго помогает ему раскачать Колесо, чтобы у мечника осталась энергия на трюки. Во время выступления он делает это сам, рассчитывая силы на каждый рывок и зная, что будет делать дальше. Каждое движение зафиксировано в структуре выступления, расписано, на какую секунду он должен достичь пиковой точки, на какую нижней, на какую оказаться снаружи или лечь в чаше, дав инерции и гравитации удержать его от падений, пока он будет вращаться вместе с Колесом и отдыхать.       Здесь, на тренировке, он экономит силы на раскачке, чтобы выложиться на трюках. Ему всё равно приходится раскачать Колесо сильнее, настолько, чтобы концы повязки хлестали по панцирю, когда он приземляется после прыжка или кувырка. Каждое новое приземление приходится на переднюю часть чаши, что даёт Колесу дополнительный импульс и увеличивает скорость вращения. Когда Лео кажется, что достаточно, он хватается за поручень, кричит "ап!" и выскальзывает наружу.       Это всегда короткий миг поиска баланса, но Лео никогда не ждёт, он сразу начинает движение, выравниваясь по пути. Если в чаше можно дать себе передышку, снаружи приходится двигаться постоянно, если не хочешь слететь в ряды сидений и переломать себе все кости.       Он полностью сконцентрирован на задаче, видит только цель и как её достичь. Порой цирковые трюки для него равны сражению, когда каждая секунда на счету и зрение становится туннельным. Ничто не отвлекает его, когда он заводит руки назад для рывка, нужного для высокого прыжка. Он не пробует много, только зависает в воздухе в ожидании другой чаши.       Это опасно: если он не рассчитает время и высоту прыжка достаточно точно, вторая чаша может не дойти или пройти под ним, и он приземлится на вращающийся механизм. Что тоже чревато серьёзными последствиями, о которых он не хочет думать, но знает.       Задуманное получается не с первой попытки, даже не со второй; ему приходится брать немного ровнее, чтобы сделать прыжок не вперёд, а вверх. Вторая чаша успевает подхватить его, но он видит, что инерция вращения снижается, и подаёт знак, что возвращается внутрь.       В целом, так и проходит его тренировка: он то раскачивает Колесо, то пробует всякие не сильно сложные с виду, но откровенно опасные вещи снаружи. Простой прыжок сменяется затяжным сальто, и приземляется он не на две ноги, а на одну, следом тут же ставя вторую, чтобы вникнуть в движение Колеса телом. Что-то настолько обыденное в цирке делается совершенно по-другому на Колесе, превращая всё, что знакомо, в постоянное движение.       Он делает аэриал: первый получается чуть смазанным, второй чётким и плавным. Дальше ему хочется чуть больше контакта с Колесом, поэтому он пробует кульбит в разных вариациях, пока не оказывается удовлетворён полученным результатом. Да, пожалуй, это можно добавить в программу, чтобы немного её усложнить и разнообразить. Прежде ему не давали такой возможности, потому что у него было недостаточно опыта именно с Колесом, но теперь, когда столько выступлений за спиной, он может начать канючить или уйти в самоволку, доказав всем и себе, что у него получается.       Колесо постепенно начинает замедляться. В этот раз Лео решает не раскачивать его снова. Он уже достаточно взмокший и уставший к тому моменту, вытирает концами маски пот с шеи и подбородка. Фуэго показывает ему "окей", и Лео отводит взгляд, когда замечает…       Донателло сидит на одном из рядов.       Не в близко к арене, но и не слишком далеко от неё. Тень не скрывает его, но он находится рядом с границей. Лео настолько не ожидает увидеть его — это тотальное преуменьшение целого диапазона эмоций, взорвавшихся бомбой внутри него.       Он допускает ошибку. Тогда, когда он смотрит на Донни, темп бега сбивается, нога соскальзывает с чаши и Лео отпрыгивает подальше в сторону крепления страховки. Фуэго этого не ожидает, но реагирует быстро и использует особенности своего тела, чтобы успеть остановить Лео от падения.       Мечник зависает над ареной всего в метре, в то время как Колесо продолжает крутиться чуть в стороне, чаши проносятся мимо него с тихим гулом. Лео чувствует, как капля пота срывается с кончика носа, и резко, коротко выдыхает.       — Ты сдурел?! — Фуэго ревёт от ярости и испуга, быстро накручивая тонкий белый канат от страховки на локоть и приближаясь к нему в том же темпе. — Лео! Мать твою за ногу!       Едва оказавшись на полу ногами, Лео немного пятится от взбешённого друга и выставляет руки в защите, когда тот замахивается. Но смотрит не на него.       Его взгляд прикован к мутанту, наблюдающему за ними. Фуэго это замечает, недаром у него четыре глаза. Он прослеживает направление, в котором Лео смотрит, сопоставляет бледное лицо со спокойными глазами в конце маршрута и пихает Лео в руки получившийся из каната моток.       — Проблемы остаются за пределами манежа, — низким голосом напоминает он, склонившись ближе и удерживая за локоть. Хватка у него стальная, очень крепкая, она каким-то образом заземляет. — Если хочешь, я могу его выгнать.       Лео хочет много, сбежать, например, исчезнуть, раствориться, схлопнуться до размера атома, провалиться сквозь землю, взлететь к потолку… но точно не выгонять Донателло, когда тот всё же пришёл.       Лео быстро теряет внезапно обретённую надежду.       Точно, они ведь так и не развелись. Наверное, Донни тут по этому поводу.       — Нет, всё нормально, — уверяет он и сжимает запястье Фуэго, успокаиваясь. Он переводит на товарища взгляд, слабо улыбается в ответ на тревогу в его глазах и выпрямляется. — Я, эм… задержусь немного. Топай домой.       — Подниму Колесо и пойду. — Фуэго немного отстраняется и бросает короткий взгляд в сторону Донни. — Не оставляйте тут мусора.       — Само собой.       Фуэго уходит, а Лео какое-то время ещё смотрит на Донни. И тот никуда не девается. Он только приподнимает руку и машет, приветствуя.       Лео хмурится, не понимая мотивов и поведения. С того дня, когда они в последний раз виделись, прошло уже прилично времени, двух месяцев. Кажется, даже больше трёх, Лео не может сказать точно, потому что давно не следит за датами, прыгая из одного мероприятия в другое и бесконечно отвлекаясь на репетиции и встречи с ребятами.       Почему сейчас?       Пока он расстёгивает крепления и снимает страховку, его голова готова взорваться от мыслей и вопросов. Но, с другой стороны, наверное, терапию ему подобрали правильную. Он не чувствует паники или давления, лишь недоумение, которое прояснит сразу же, как только уберёт всё на место.       Донателло терпеливо ждёт в зале. Лео не заставляет его вставать, чтобы пройти на то место, которое обычно занимает, когда они сидят тут вдвоём и говорят. Он перелезает через ряд перед ним и настороженно замирает, прежде чем всё же опустить сидение и пристроиться на краю.       — Привет. — Донни наблюдает за ним с лёгкой улыбкой.       Первое, что можно заметить, это ровный цвет лица. Нет больше теней, нет остро выпирающих скул, нет болезненности. Он выглядит хорошо, даже очень. Его не шатает из стороны в сторону от слабости, он не скалится в последней обороне, не обнажает когти. Он снова набрал хороший вес.       Лео немного нервничает, но ему радостно видеть его таким здоровым.       — Хэй! — Он резко выпрямляется, неловко улыбаясь и начиная перебирать концы маски, уже заметно потрёпанные за это время. — Не ожидал тебя увидеть, если честно. Что, мм… Что привело тебя?       Донателло тихо посмеивается, но видно, что ему тоже отчасти некомфортно. Он затихает, смотрит на манеж. В профиле его лица нет хмурости, нет агрессивности, только задумчивость. Она легко узнаваема в том, как он поджимает нижнюю губу и опускает взгляд. Лео терпеливо ждёт, хотя сам уже готов с места взлететь в стратосферу.       Он знал, что скучал по Донни. Но не знал, насколько сильно.       — Это то, над чем ты работал в последнее время? — Неожиданный вопрос ставит в тупик. Лео смотрит на медленно поднимающееся Колесо.       — Ээ, да! Уже дебютировал с ним в этом сезоне. Пока что я перебираю варианты того, что хочу добавить, но уже знаю, что многое из задуманного получится. Думаю, через пару недель я покажу там что-то новенькое.       — Один?       — Ага.       Донни хмыкает, чуть склоняется вперёд и щурится. Ему не хватает только опустить те свои 3D-очки и свериться с имеющейся информацией, как раньше. Он всегда анализирует что-то именно в таком положении.       — Не было бы легче взять Колесо с одним обручем?       Лео упирается в спинку переднего кресла коленями. Он смотрит на Колесо, потом снова на гения.       — Может быть, но разве это не скучно? У меня куда больше возможностей для веселья на этом Колесе. В Колесо с одной чашей я бы не сунулся.       Донателло плавно кивает, вновь переводя на него взгляд. Он улыбается — улыбаются и глаза. Это мягкий изгиб нижних век, едва заметные ямочки на щеках, росчерк теней там, где уголки губ уходят в складочки.       — Уверен, у тебя получится всё, что ты задумал. Ты бываешь чересчур упрям, особенно когда одержим какой-то идеей.       Лео издаёт короткий нервный смешок и ёрзает на месте, прежде чем принять более естественное положение и откинуться на спинку панцирем. Приятно просто говорить с ним, но он не может расслабиться. У него в голове так много всего, что он хочет сказать…       — Это, конечно, очень мило, спасибо, что говоришь мне все эти вещи, но… — Он уделяет внимание торчащим в хвостах маски ниткам и начинает их тянуть. И вновь переводит на гения взгляд. — Зачем ты здесь?       Донни красиво выгибает бровную дугу.       — Мне нельзя?       — М-можно! Конечно, можно. Для тебя тут всегда открыто, — поспешно тараторит Лео и хмурится, начиная бубнить, — хотя я думал, Фуэго закрыл двери… Обычно никто не знает, что кто-то приходит на репетиции, особенно если нам настоятельно рекомендуют отдыхать.       — Тогда почему вы здесь?       — Потому что отдыхать скучно.       Донателло фыркает и качает головой. Его ровная осанка немного скручивается, он чуть-чуть роняет плечи вперёд, но прежде, чем озвучивает мысли, замирает и моргает.       — Ты носишь кольцо.       Лео непонимающе вскидывает бровные дуги. Короткого взгляда на руки хватает, чтобы подтвердить, но он всё равно, как дурачок, ляпает:       — Да, — и сжимает руку в кулак, — потому что мы не развелись. Ты для этого пришёл?       — Если ты этого хочешь, — мягко звучит в ответ.       Лео настолько ошарашен, что смотрит на гения широко распахнутыми глазами несколько мгновений, пока они оба молчат. Донни выглядит неуверенным и ожидающим, а Лео ищет ответы в его глазах. Наверное, должно стать легче от того, что он не видит там той ненависти и злости. Но почему-то не становится.       — С чего бы мне этого хотеть? — Он звучит озадаченно. — Я носил это кольцо с гордостью много лет не просто потому, что оно красиво блестит, Донни.       — Хех, точно…       — Слушай, я понимаю, в прошлый раз мы не очень закончили, но… — Лео чуть склоняется вперёд и вбок, чтобы установить зрительный контакт. А он видит, что Донни не просто так пришёл. Он умеет читать язык его тела, он прекрасно знает это выражение лица, даже если отчасти оно кажется ему незнакомым. — Если хочешь что-то добавить или ещё что-       — Я… очень виноват перед тобой. — Очередное неожиданное заявление чуть не заставляет его упасть от шока. Донателло? Извиняется? Первым? Нонсенс!       Лео немного подбирается на сидении, чтобы действительно не свалиться, когда панцирь скользит по обивке. И всё это время он продолжает смотреть на гения, который подбирает слова и говорит неторопливо:       — Я довёл себя до такого состояния и срывался на тебе, когда не хотел… Нет, в те моменты хотел. Оттолкнуть тебя как можно дальше, сделать тебе так же больно, как было мне. Но сейчас я понимаю, что ты не желал мне вреда. Ты всё это время был рядом и заботился обо мне, а я не готов был принять твою заботу. Ты не заслуживал такого отношения. А я не заслуживал тебя.       — Эй, не говори так. Тебе не нужно меня заслуживать или что-то такое. Я не… — Лео прочищает горло, всё ещё обескураженный. Он опять спит, что ли? Щипать себя бесполезно, он знает. Это никогда не работает. — Я не держу на тебя зла, если ты переживаешь об этом. Я никогда не был в депрессии, поэтому не могу понять, как ты себя чувствовал. Могу только предполагать, исходя из того, что читал, а прочитал тогда немало… Ну. В любом случае, я не виню тебя в произошедшем.       — Это вряд ли тянет на нормально оправдание.       — А разве оно нужно? Тебе было плохо, Донни. Это весомая причина.       — Ты прав, мне стоило просто поговорить с тобой. — Донни едва слышно вздыхает. Наверняка ему неприятно признавать ошибки, тем более после всего того, что произошло. Но само то, что он совершает эту попытку, весомо и важно.       — На самом деле, — Лео садится ровнее и подтягивает ноги к себе, привычно уже балансируя на этом капризном сидении — поэтому оно ему и нравится, — я виню себя за то, что не заметил раньше. И что моих усилий не хватило, чтобы помочь. Если бы я не затянул со своим эгоизмом, тебе не пришлось бы так долго находиться в таком состоянии.       — Ты не виноват, — говорит Донни, а Лео чуть не отвечает: "Тогда ты так не считал", — но вовремя кусает себя за язык и сжимает зубы. Он понимает, что Донни правда не был, как бы, причастен к тому, что тогда случилось. Он был не в себе, за него говорило что угодно, но только не здравый рассудок. Он не имеет права попрекать его этим. Донни ведёт плечом, тихий шорох ткани в пустом зрительном зале привлекает внимание. — И я знаю, что наговорил тебе много всего… много нехорошего. Ты имеешь полное право злиться на меня. Но я, хм. Прошу прощения. За это.       — Ооо… — Лео моргает, всё ещё сбитый с толку, но уже не так сильно. Он вытягивает шею и оглядывается. — Так. Кто ты такой и что сделал с Донни?       Донателло выглядит обескураженным — супер! Теперь Лео не один в этой лодке! Он подаётся чуть ближе, чтобы лучше видеть лицо гения, хотя ему и так прекрасно его видно. От него не укрывается то, как умник немного сжимается на своём месте.       Стоит признать, именно так работает его защитная реакция — всегда работала. Со стрессом он предпочитает справляться через шутки, высмеивая неудачи и провоцируя. Для него слышать, а тем более принимать извинения от гения дико, обычно он сам — тот, кто извиняется. Это не значит, конечно, что свою вину Донателло не признаёт никогда, он предпочитает для этого другие методы. Не вербальные.       Сейчас помимо смущения он испытывает сильное желание ощериться, забаррикадироваться. Ему незнаком сам концепт попыток закрыться, спрятаться от Донни — от такого Донни. Он не имеет представления о том, как себя вести с ним.       — Донни, которого я знал, не извинялся, — задумчиво бубнит Лео, стараясь, чтобы его голос не звучал обвинительно. Он моргает. — Точнее, никогда не извинялся словами через рот. Что с тобой? Ты..? — Он склоняет голову к плечу, и Донни неуверенно кивает, расслабляясь.       — Я работаю с психиатром и психологом, — признаётся он. Лео улыбается, ощущая непомерное облегчение от этого. Слава небесам, хотя бы кто-то помогает Донни, он не один со всем этим. Очень хорошая новость. — Ты предлагал походить к ним вместе, но… Я знаю, что ты ходишь. И нахождение в больнице помогло понять, что мне тоже это нужно.       — Хорошо, что ты это принял, — замечает Лео. — А кто тебе сказал, что я… Ах. Анджело, верно? Кому он ещё сказал?       Донни мягко улыбается, наблюдая за ним. Мало-помалу, его плечи опускаются, он больше не выглядит таким напряжённым. Вместе с ним расслабляется и Лео тоже. Неосознанно.       — Я сомневался, стоит ли идти за помощью, но когда он сказал, что ты уже начал терапию, тоже решился. Не люблю, знаешь, отставать от тебя.       — Отставать моя фишка, — рассеянно парирует Лео. Он знает, что Донни использует это слово не в том смысле, но не может промолчать. Лучше он будет отшучиваться, чем огрызаться, не так ли? — Тебе стало легче после того, как ты принял это решение?       Донни кивает, он выглядит удовлетворённым, когда улыбается вот так.       — Да. Намного.       — Я очень рад. Ты выглядишь, вааау, просто потрясно! — Лео широко улыбается, когда отклоняется назад, чтобы оглядеть гения всего. — Тебе очень идёт этот… цвет лица и мягкие щёчки. — Он смеётся, плечи слегка подрагивают. Когда затихает, улыбка Донни не исчезает, она только становится ярче, но в ней появляется что-то ещё, что-то не очень радостное. Лео ухмыляется. — Я рад, Донни, правда, от чистого сердца, что тебе стало лучше.       Гений как будто бы светится изнутри, и Лео тихо посмеивается под нос, прижимаясь к коленям сильнее. По какой-то причине он чувствует себя как на американских горках: то свободно, то подавлено, то парящим, то придавленным неподъёмным камнем.       Как теперь разговаривать с Донни? Насколько большая дистанция между ними? Он не может этого понять и отчего-то всё не решается задать вопрос, хотя это кажется ему важным.       Он осознаёт свою уязвимость, но вряд ли её осознаёт Донни. Даже когда тот признаётся ему в вещах, которые считает унизительными и недостойными его, он как будто в менее шатком положении, чем сам Лео.       Может, дело в том, что Лео всё ещё хранит какую-то тихую и несмелую надежду. Но раз уж Донни здесь и готов поговорить с ним, в то время как за все эти недели и месяцы даже не позвонил и не написал ни разу и напрочь игнорировал сообщения и звонки Лео, нужно расставить все крестики-нолики над i и подтереть хвосты.       — Ты здесь, — осторожно пробует он, всё ещё утыкаясь в колени нижней частью лица, — за разводом?       — Только если ты хочешь, — повторяет Дон и звучит всё так же спокойно и выдержанно. Как будто они о погоде говорят. Лео качает головой. Так не пойдёт.       — А ты? — Встречный вопрос. Донни медленно выдыхает в ответ.       — Нет, — говорит он, — я не хочу развода с тобой-       Он замолкает, удивлённый, когда Лео прижимает ладонь к его рту. Он тут же кидает разъярённый взгляд, но даже сейчас это не так страшно, как тогда. Может, дело в жизни, которая светится в насыщенных тёмно-карих радужках. Буря эмоций, сносящая интенсивностью.       Циркач неловко улыбается, убирая руку прежде, чем гений успеет разозлиться.       — Думаю, мне стоит тебе кое в чём признаться, — слишком уж легко говорит он. — Это касается Рафа. Но для начала я уточню: между нами ничего нет, не было и не будет. То есть… мы поговорили о том, что он… ну, был в меня влюблён и всё такое, максимально неловкий разговор получился, ха-ха! Но мы прояснили это и то, что ничего, кроме дружбы, я предложить ему не могу. Тут ничего не изменилось. Просто друзья. Больше ничего.       Донателло хмыкает. Видно, как лёгкий росчерк ревности касается тёмных глаз, но не перерастает во что-то большее. Она не мешает ему сохранять спокойствие. Не делает злобным терминатором или кровожадным убийцей, который сейчас схватит Лео и удушит прямо на месте. Или швырнёт через весь зал и вцепится в глотку.       — Я знаю, — немного напряжённо отвечает Донни. — Но спасибо, что сказал.       — И-и я не жалею об этом, — поспешно добавляет Лео, сжимая в мокрых ладонях ткань спортивных штанов, в которые одет. — Ни капли. Я никогда не видел его своим, ну там, мужем или бойфрендом. Только партнёром для спаррингов.       — Вы..?       — Только спаррингуем. И иногда выпиваем. В основном спаррингуем. О, и дразним Анджело, это смешно! Но в основном, да, спарринги. Больше ничего.       Донателло насмешливо фыркает в ответ на скомканную, несбалансированную тираду. Наверное, Лео и правда смешон, когда вот так оправдывается перед своим… мужем, бывшим или нынешним. Сложно понять, какие ярлыки для них всё ещё действительны, а какие можно с уверенностью сорвать.       — На самом деле я знаю, что ты не стал бы мне изменять, — говорит Дон, вновь выравнивая ход диалога. — Только идиот бы подумал так. Все прекрасно знают, к кому и как ты относишься. Я наговорил всякого неприятного дерьма и вёл себя по-скотски.       — Ты болел.       — Всё ещё не оправдание.       — Зато правда.       — Я не должен был этого делать.       — А я не должен был подавать поводов.       — Ты и не подавал, — неожиданно отбивает гений, похоже, привычно раздражённый завязавшимся спором. — Я сам их нашёл, потому что мне нужно было чем-то оправдать для себя то дурацкое состояние, в котором я был. Я чувствовал себя лишним, будто мешаю тебе, и не мог понять, почему, когда ты так улыбался мне. Всё было хорошо, но я не понимал, почему из всех вариантов ты выбрал меня.       — А теперь понял? — Лео не любит перебивать… Нет, ладно, он часто так делает, но это не значит, что ему нравится. Само собой как-то получается. В этот раз он прерывает тяжёлую цепочку мыслей Дона и сразу же вспоминает, как сделал это тогда же, по дороге в Орлеан, когда они сидели в закусочной и говорили о прошлом.       Он показывает, что закрывает рот на замок, под тяжёлым, пытливым взглядом Донни. Лео правда пора научиться слушать, особенно когда Донателло наконец-то говорит о том, что ему болит.       — Думаю, да. — И это всё.       — Я выбрал тебя потому, что люблю, — слишком легко напоминает (признаётся) Лео. Плечи дёргаются неконтролируемо, он пожимает ими. — Вот и вся причина.       — Следовало догадаться. — Донни фыркает. Лео улыбается в ответ, щуря глаза. — Ты всегда отвечаешь так, хотя я этого не понимаю.       — А тут и нечего понимать. — Лео откидывает назад хвосты маски, не подавляя раздражение от обсуждения этой темы, а показывая его. — Да, ты непростой, и жизнь с тобой тоже нельзя назвать лёгкой. Каждый раз в детстве и в юношестве ты выбирал спрятаться вместо того, чтобы поговорить. Всегда всех отталкивал, считал себя лучшим. Настолько, что правда таким стал. Но опуская это… Ты слишком педантичен, при этом совершенно не умеешь о себе заботиться, даже об элементарном завтраке запариться — не твой вариант. Ты кричал о том, что у тебя тоже есть чувства, но каждый раз, когда мы спрашивали, ты закрывался и отказывался о них говорить. Много требуешь, сам на компромиссы идёшь с неохотой. Порой не знаешь, что может тебя задеть, а на что ты закроешь глаза, приходится чуть не с бубном танцевать. Даже спустя столько лет я иногда не знаю, с какого бока к тебе подойти, чтобы не напороться на шипы.       Донни немного опускает голову, ему наверняка неприятно это слышать о себе. Особенно сейчас. Лео тихо выдыхает, начиная рассматривать пальцы, сцепленные на коленях. Тон его голоса понижается, когда он продолжает:       — Но при этом, знаешь, ты надёжный и стабильный партнёр. Мы разные, но у нас всё пошло гладко. Как только мы сошлись и немного притёрлись, стало намного легче. Я и так знал, какой ты восхитительный, потому что всегда именно так и считал. Не делай вид, что я не бегал за тобой хвостиком примерно всю жизнь, лады? — Он хитро подмигивает, криво ухмыляясь. — Никто не поверит, у меня много свидетелей. Тем не менее… несмотря на сложности твоего характера и образа мышления, я был счастлив, когда ты наконец-то меня принял. Каждый день я просыпался и не верил, что ты спишь рядом. Что я могу тебя обнять или поцеловать, даже просто взять за руку — это взрывало мне мозг.       — Мне больше не нужно было никому ничего доказывать, — тихо отзывается Донни, слабо кивая. Лео мычит, соглашаясь.       — Да, а у меня появилась возможность любоваться тобой не издалека. Каким-то образом твой сложный характер перестал быть таким сложным и невыносимым. А ты смог совладать с моим, в то время как больше никто не смог. Недовольства, которые между нами возникали, были связаны с бытом, а не с тем, какие мы. Типа, грязные носки, фу, Лео, какая гадость, иу, Донни, это что, слайсы инопланетных мозгов в холодильнике?! Какая гадость! Вот что-то вроде того. И у тебя, и у меня есть свои заморочки, но мы обсуждали их и научились с ними справляться или как-то сосуществовать. Никто бы не стал пытаться работать вместе со мной над отношениями так же, как ты. И, думаю, мало кому хватило бы терпения пытаться вскрыть твой щит так же, как мне. Как бы самоуверенно это ни звучало.       — У нас есть статистика.       Лео вопросительно вскидывает бровные дуги, переводя внимание с заусенцев на Донни. Тот оттопыривает несколько пальцев.       — Майкл и Ральф не смогли, — скомкано бубнит он, — про папу молчу, с ним всё ясно. Драксум? О, увольте. Эйприл, Кэс, Кейси — тоже мимо. Они больше боялись меня, чем считали другом.       — Они считают тебя другом, — на автомате поправляет Лео. И мигает. — Они уважают и любят тебя, но ты не подпускаешь их слишком близко сам. И папа о тебе спрашивает постоянно, буквально каждый день, даже не из-за той передачи о динозаврах. Даже Драксум спрашивает, хотя мне до сих пор жутко от того, что он проявляет интерес к нам. Полагаю, он считает себя нашим полноправным родителем, потому как причастен к… нашему созданию. Ой фу, как это звучит… Анджело постоянно спрашивал у коллег, как твои дела, но мне не рассказывал — вспомнил про врачебную этику, гад. Раф — хах, что ж — каждый раз, когда мы спарринговались, он заваливал меня вопросами о тебе. Как будто я имел доступ к такой информации, ей-богу. Всё, что мне говорили врачи, это что ты буянишь.       Он ухмыляется, вспоминая, как впервые за столько времени у него отлегло от сердца, когда он услышал, что Донни капризничает и рычит на персонал. Да уж, сложный характер — большое преуменьшение. Но, что интересно, даже такой, он не портит Донни, он делает его ещё более наполненным и интересным. Он делает его живым.       В то время как Майки и Раф плывут по течению, используя имеющиеся у них характеристики для более-менее соответствующего дела, Донателло каждый день представляет из себя новую загадку. Лео обожает их разгадывать, узнавать о Донни что-то, чего не знал прежде. Он сомневается, что где-то в будущем прячется тот день, когда он разгадает все тайны этого запутанного лабиринта.       Донни устало вздыхает и опускает голову, горбясь так сильно. Похоже, он стал чуть более очеловеченным за время терапии. Лео с жадностью глотает ещё одну новую деталь о нём, пополняя чертоги знаний глубоко в голове.       — Я был таким кретином, — тихо говорит Дон.       — Есть немного.       Донателло кидает в него колючий, раздражённый взгляд, верхняя губа немного дёргается, когда он сдерживает рычание. Лео поднимает руки и замолкает. Теперь он внимательно слушает.       — Всё, чего я хотел раньше, это чтобы меня услышали. Когда вы были готовы это сделать, я терялся, не знал, что сказать. И сбегал. Мне привычно было находиться в одиночестве, я знал, что там делать, чего ждать, как справиться. Потом это стал только ты, готовый выслушать всегда. Ты заставлял меня говорить. Много. И потихоньку это чувство ненужности прошло. Но в то же время я начал задумываться о компромиссах. — Он всё ещё смотрит, взгляд прямо в глаза ощущается связью. Лео медленно кивает, побуждая продолжать. И Донни продолжает. — С твоей стороны требований было очень мало. В основном ты настаивал на том, чтобы я ел. Или вытаскивал на улицу, когда мне этого не хотелось. И мы смотрели много того, что нравится тебе, но что я сам ни за что смотреть бы не стал. Согласись, в сравнении с тем, что требовал я, это ничто.       Лео разводит руки в стороны — это и есть ответ. Он всё ещё слушает. Донни хмыкает, внимательно наблюдая за языком его тела. Похоже, такой ответ его устраивает.       — Я начал думать, что требую слишком много. После того, как Псы распались, видеть тебя в фартуке с ложкой в руке вместо клинка поначалу было дико, потом — тяжело. И с каждым днём всё хуже. Ты стал таким… приземлённым. У меня сложилось ощущение, что ты не на своём месте. И всё из-за того, что я привязал тебя к себе, ответив на твои чувства, и каждое моё требование стало дополнительным грузом. А ты принимал их все.       Лео хмурится. Всё в нём поднимается снова вступить в полемику, опять высказаться по этому поводу, но он молчит, вцепившись в голени пальцами. Он уже сказал достаточно, и Донни кивает, будто понимает, о чём он думает.       — Я помню о том, что ты сказал мне тогда… — Он неуверенно вытягивает руку. Лео не протестует и не сопротивляется, когда прохладные пальцы обхватывают его запястье. Он позволяет гению всё, что тот захочет, и разгибает локоть, выставляя на приглушённое освещение манежа шрамы. Сейчас они уже зажившие, всё такие же неровные и грубые, местами рубцеватые. Но уже не болят, не доставляют дискомфорта. Донни скользит по ним подушечками пальцев другой руки, движение неспешное, вдумчивое. Он выглядит расстроенным. — Мне жаль.       — Эй, — Лео осторожно освобождает руку и берёт его ладонь в свою, сжимает пальцы, — всё в порядке, ладно? Я не должен был срываться.       — Это реакция тела, — туманно объясняет Дон, — которую ты не смог бы проконтролировать. В тех обстоятельствах кто угодно бы психанул. Правда, вряд ли бы на себя. Я довёл тебя до такого.       — Ооо, нет. — Лео распахивает глаза и резко подаётся навстречу, в порыве обхватывая лицо гения и заставляя смотреть себе в глаза. — Нет-нет-нет, Донни. Нет. Не ты довёл меня, а я сам. Тебе было плохо, а я не смог справиться без тебя. Это говорит только о том, что я в принципе плохо контролирую ситуацию без тебя, сам видишь. Некому, знаешь, дать мне по башке и остановить вовремя. Так что не смей себя винить, ты не можешь всегда подтирать за мной. Сам же говорил! Прыгнуть выше головы не получится.       — Ты же прыгаешь.       Это слабая попытка отшутиться, но она работает. Лео видит едва заметную, бледную улыбку на лице, которое держит в своих руках. Оно не вырывается, Донни не пытается отстраниться. Он пропитан виной, но в этот раз говорит о ней. Лео улыбается, позволяя себе показать гордость.       — Да. В цирке законно делать сальто в любой момент, поэтому я выбираю его.       Как бы там ни было, облегчение в тёмных глазах нельзя проигнорировать. Лео гордится собой ещё чуть-чуть, совсем по другим причинам, не связанным с цирком. Если честно, он уже немного забыл, что они тут.       В такие моменты окружающий мир глохнет, ставится не на паузу, а на стоп, полностью исчезает.       Донателло не освобождается, но отводит взгляд. Он выглядит неуверенным, затаившимся, и Лео молчит, давая ему возможность собраться с мыслями и словами. Он молчит, чтобы не вспугнуть. Молчит, чтобы дать Донни быть услышанным вновь.       — Я бы… хотел попробовать наладить отношения. Знаю, что ты- ЛЕО!!       Они валятся на пол от силы рывка, с которой Лео слетает со своего сидения. Гений тихо болезненно стонет, но Лео уверен, что уберёг его голову от удара о твёрдый бетонный пол. Он обнимает его так крепко, что самому страшно. Его потряхивает от происходящего, от резкого скачка эмоций, от того, что он сам не осознал, что делает. Пружина внутри просто разжалась.       Он утыкается гению в шею носом, то ли прячась, то ли пытаясь убедить себя самого в том, что это взаправду. Ему страшно поверить в то, что он слышит. Ещё страшнее узнать, что ошибается. Но спустя время его не отстраняют, не отталкивают и не отвергают, и он позволяет себе немного расслабиться.       Всё его тело натянуто, напряжено. Сердце бьётся во всех его уголках — сильно, бешено, неудержимо. Он вибрирует от эмоций, его рвёт на части от надежды и страха, от вопросов, крутящихся на языке, и ответов.       От Донни пахнет их общим домом, тем же самым гелем для душа, что всегда, тем же самым кондиционером, который они использовали вдвоём. Лео чувствует, как быстро бьётся пульс в жилке у него под кожей, и бесконтрольно потирается о неё кончиком носа.       — Мм, да, детка, скажи это ещё раз, — мурлычет он. Звук сам рвётся из горла, выдавая с головой даже больше, чем то, что он только что сделал. Он может без труда представить, как Донни закатывает глаза, когда обхватывает его под руками и сжимает бока.       — Нардо.       Так даже лучше. В разы лучше.       Лео жмётся ближе, млея от физического контакта, от осознания, что ему можно. Он видит тусклый блеск металла на цепочке вокруг шеи Дона и мурлычет громче. Какая-то часть него в восторге. Какая-то бьёт по голове, отрезвляя. Он немного отстраняется.       — Но! У меня будут правила, — с серьёзным видом заявляет он. Донни выглядит красиво вот так, разметавшийся, неаккуратный. Лео немного гордится собой за то, что ему хватило буквально доли секунды, чтобы сделать его таким. Гений кивает, и он продолжает. — Первое! Мы не за-мал-чи-ва-ем проблемы, дурные мысли, плохие самочувствия и печаль. Второе! Какой бы ни была глупой и несуразной мысль, оз-ву-чи-вать её. Мы не сможем работать с чем-то, если не знаем этого, верно? Третье! Ты НЕ будешь ограничивать мой круг общения и запрещать мне общаться с кем-то. Донни. Я не шучу. Я люблю тебя сто тысяч раз, но это перебор с твоей стороны.       Донателло кивает, осторожно сжимая его бёдра. Когда эти цепкие руки успели спуститься туда? Неважно.       — Четвёртое! Или пятое? Я сбился. Повторять одно и то же столько раз, сколько нужно, пока дискомфорт не пройдёт. — Он замирает, замолкая, прикидывает, всё ли сказал, и перебирает слова, пока наконец не убеждается. — Да. Теперь всё.       — Тогда я добавлю ещё одно правило, если ты не против. — Донни смотрит на него снизу вверх — Лео давно уже не чувствовал этого. Себя на вершине мира. Себя любимым. Он урчит, мягко подаваясь бёдрами ближе к прикосновению, и Донни крепче сжимает их. — Мы не молчим о страхах и переживаниях.       — И не отказываемся от еды, даже если продукты покупал Раф. — Лео ухмыляется, склоняясь ближе. — Принято.       Донателло хрипло посмеивается, бодая его в нос своим. Ладони перемещаются с бёдер циркача на панцирь, когда он притягивает его к себе ближе. Лео приходится прижаться к нему сильнее и свернуться между рядами, чтобы обнять покрепче.       Отметая в сторону мандраж от происходящего теперь, ему остаётся только надеяться на то, что выдвинутые им самим правила помогут Дону чувствовать себя чуточку получше. Более равноправно. Ведь теперь требования есть с обеих сторон.       — Я скучал, — признаётся он, слова горячо печатаются на горле гения. — Очень сильно. Ты меня чертовски напугал.       — Прости.       — Хм… Так значит, — Лео приподнимается на локтях, игнорируя то, как Донни раздражённо закатывает глаза и откидывает голову. Пользуясь возможностью, он прижимается к обнажившемуся горлу губами в невесомом поцелуе, — у нас всё нормально? Мы в порядке? Мы снова вместе? Ты на меня больше не сердишься?       — У нас всё нормально, мы в порядке, мы вместе, я не сержусь, — Донни показушно загибает пальцы и переводит взгляд с руки на него, вскидывая бровь. — Я ничего не забыл? — Он немного улыбается, когда Лео едва слышно смеётся от этого действа. — Но я не буду заставлять тебя, если ты не готов или не хочешь. Если тебе нужно время, я дам столько, сколько будет нужно.       — Ого, — Лео склоняется вперёд, почти прижимаясь к его носу своим и понижая голос, — когда это ты стал таким джентльменом? — Он ухмыляется, всё же мягко потираясь о кончик носа гения. — У нас было достаточно времени. Или скажешь, что это неправда?       Очень сложно проигнорировать облегчение в этих тёмных глазах. Ещё сложнее — предвкушение. Лео не сдерживается и чмокает его в уголок губ, на время заглушая тактильный голод.       — И спасибо, что кормил мои цветы. Ты вернёшься? — уточняет Донни, не давая ему отстраниться полностью. — Домой, я имею в виду.       Лео фыркает, устраиваясь поудобнее и чуть шире разводя ноги, чтобы прижаться к гению потуже.       — Я не буду с тобой съезжаться, — капризно тянет он, надувая губки. — У нас ещё даже первого свидания не было.       Донателло закатывает глаза так сильно, что зрачки полностью теряются под верхними веками. Лео смеётся, подрагивая всем телом, и ахает, когда чужая ладонь давит ему на затылок вниз.       Невозможно сказать, кто кого целует, это происходит спонтанно и беспорядочно, но происходит. Их губы сталкиваются, как сталкивается голод и низкое рычание, и Лео открывает послушно рот, пуская чужой язык внутрь. Судя по тому, каким непостоянным и меняющим настроение получается поцелуй, они оба лидируют в нём с разной периодичностью, то ускоряясь и кусаясь, то посасывая и медленно, со смаком, методично трахая. Лео стонет вокруг языка Дона, который влажно исследует его собственный, и сплетает их, неконтролируемо подаваясь бёдрами навстречу.       Ладони Донни сжимаются поверх его бёдер и следуют выше, пока не хватаются за задницу. Лео жарко выдыхает в поцелуй, прежде чем нырнуть в него с новой силой. Влажные звуки греховно заполняют маленькое пространство между ними, делая процесс ещё более смущающим.       Лео чувствует, как горят щёки. Чувствует, как большой зал давит на него. Если кто-то сейчас зайдёт, он не сможет больше появляться тут в ближайшие тридцать лет, иначе сгорит от смущения. К тому же, он не слышал и не видел, как Фуэго уходил…       Лео прерывается первым. Его ладонь на тот момент покоится на груди Донни, он может чувствовать быстрые и резкие толчки с той стороны. Донателло честен перед ним, и Лео благодарен за это, как благодарен за то, как тот сильно тянет его бёдра к себе, плотно прижимая. Циркач стонет громко и неожиданно даже для себя, тут же затыкая себя ладонью. Вторая сжимается в кулак на нижней части сидения, он даже не заметил этого всего.       Но теперь замечает. И особенно замечает, как Донни смотрит на него снизу. Голодно, глаза чёрные, глубокие, такие чертовски живые. Скулы заливает очаровательный румянец, а губы припухшие и влажные от поцелуев и укусов. Он облизывает их кончиком треугольного языка, посылая в пах циркача искры.       — Я тоже скучал, — голос его низкий и бархатистый. Лео покрывается мурашками и мелко дрожит от возбуждения.       — Как насчёт, — заискивающе начинает он, сжимая коленями чужие бёдра, — подняться в мою гримёрку, мм? — Медленно, его губы растягиваются в кровожадной улыбке, и он не пытается её скрыть. — Я покажу тебе там кое-что.       — Ух ты, кое-что, — притянуто-радостно восклицает Донни, заставляя Лео рассмеяться. — Конечно.       Они пытаются подняться, но Лео замирает, когда что-то мягкое и мокрое касается его пальцев. Он кривится в отвращении, опасаясь посмотреть туда, потому что вполне может блевануть. Привкус ягод, который он украл у Дона изо рта, больше не кажется таким приятным.       Он всё же поворачивается и стонет, содрогаясь от отвращения.       — Иу! Донни! Это что… Это жвачка?!       Донни тихо смеётся, прижимая его к себе.       — ДОННИ!! ИИИУУУУ!!