Habibi

      Так странно… Если посмотреть на картину в общем: они оба дома, в квартире убрано, никаких трупов в кладовке и мусора под ковром. За окнами всё спокойно, да и внутри ни шума, ни криков, ни ругани. Но эта пустота и напрягает больше всего.       Они в квартире оба, они дома. Но он не чувствует присутствия Донни здесь. В это же время Донни спит — или нет — в их общей спальне, в их общей кровати, под своим одеялом и на своей подушке. Но он тут. А Лео всё равно не может его почувствовать.       Он надеется, что прикосновение поможет. Но, когда садится на пол рядом с кроватью со стороны Донни и прижимает ладонь к его щеке, этого не происходит. Донни прохладный на ощупь, без привычной рутины с уходом за собой он ощущается шершавым и сухим. Всё его существо будто медленно глохнет, а Лео не знает, что с этим делать, кроме как прикидываться, будто всё так же, как всегда.       Он не может игнорировать того, как Донни начинает выглядеть всё хуже и хуже. Какой он слабый. Его состояние похоже на увядание. Как когда стараешься и ухаживаешь за цветком — он не самый капризный, но и не всем подходит, — уделяешь внимание, поливаешь, свет даёшь, поёшь песни, трепетно протираешь листочки от пыли... но этого недостаточно. А может, наоборот, слишком много. И ты вроде бы опытный в этом деле, практически уже квалифицированный ботаник, но твой любимый цветок всё равно умирает.       Вот с Донни примерно то же самое. Лео, конечно, о смерти думать не хочет, это уже слишком, но сравнение жалит слишком сильно. Слишком ощутимо. Слишком больно.       Донателло спит, медленно расширяется грудная клетка. Он не выглядит умиротворённым, но сон его спокоен. Кажется, что ему больно. Лео проводит по его щеке ладонью, оглаживает нижнюю челюсть, обводит сосцевидную мышцу, гладит плечо. Опускается рядом и кладёт голову на него, позволяя себе немного побыть с ним вот так.       В такие моменты обычно Донни затягивает его к себе или Лео сам до него докапывается, всё зависит от того, занят ли гений и расположен ли к играм. Так или иначе Лео получает объятия и довольно урчит, ластясь к умнику всем телом. Часто дремлет прямо так, прижимаясь и стараясь не мешать слишком сильно. Да и Донни редко шевелится активно, только иногда перекладывает затекающие ноги и листает страницы книги, которую читает.       Никто в этот раз Лео не обнимает. Как и в последние несколько раз, когда он пытался действовать по знакомому сюжету.       Он рассматривает почти бесцветное, уставшее лицо мужа, тонкую складку между бровными дугами. Он берёт его холодные ладони в свои и греет дыханием, мягко растирая. Он сворачивается под боком и греет собственным телом.       Может быть, привычное течение дел поможет Донни не уходить дальше и глубже от него. Лео прижимается к его лбу своим, поглаживая подушечкой большого пальца кожу у гения на скуле. Он чувствует, как умник начинает двигаться, вяло и неохотно, слеповато, как и всегда после сна. У него наверняка болит голова от того, что он провёл без движения и без сознания столько времени. А ещё от голода, который он, вероятно, не ощущает, но который всё равно никуда не девается.       — Нардо? — он звучит слабо и глухо, и Лео только сильнее вонзает зубы в нижнюю губу, плотнее прижимаясь к нему. Донни не пытается вырваться, и они так близко друг к другу, что Лео ловит потоки его выдохов своей кожей. Он не может отделаться от ощущения, что Донни растворяется в каждом из них. Что его становится меньше.       — Mi vida, тебе нужно поесть, — тихо шепчет он. — Пожалуйста, Донни. Ты не ел уже несколько дней.       — Я не хочу, — привычный ответ, но Лео не хочет его принимать. Он плотнее закрывает глаза, подавляя в себе всё, кроме заботы. Именно её он хватает и вытаскивает наружу всю, не позволяя себе ни злиться, ни психовать, ни ставить ультиматумы.       — Я понимаю, мой хороший, но ты так до больницы себя доведёшь. Пожалуйста, ради меня, хотя бы пару ложек? Я не буду просить большего.       Донателло чуть смещается, чтобы немного увеличить дистанцию между ними. Лео вцепляется в него почти панически, но, открыв глаза, видит только, что гений пытается подняться. Внутри вспыхивает надежда, она всегда там есть, но в этот момент чуть ярче, чем обычно. Чуть теплее.       Он подскакивает на ноги и тянет Донни за руки, полагая, как тяжело тому теперь будет перемещаться самому. Он уже видит, как трудно Донни сохранять равновесие, и не спешит. Ему больно видеть, каким обессиленным гений кажется, и боже, как сильно он винит себя за то, что не замечал ничего такого раньше. Ведь были же признаки, но он никогда в жизни бы не подумал, что его всесильный и сверхумный муж способен довести себя до такого. Он считает это страшно несправедливым.       Они неспешно добираются до кухни, где Донателло садится за стол с ворчанием о том, что мог бы дойти сам. Лео немного суетится, хотя всё, что ему нужно, это открыть упаковку с творогом и перелить джем к зёрнам. Плёночка несколько раз рвётся под натиском пальцев, он срывает её всю и ставит перед Донни, кладёт рядом ложку и тянется, чтобы поцеловать его в макушку.       Пока Донни колупается в твороге, вяло его перемешивая, Лео ставит кофеварку и умоляет её работать быстрее. То, что гений согласился подняться и поесть, всё же небольшая победа. Он кусает язык, сдерживаясь от того, чтобы не начать вываливать всё, что думает, все свои страхи на и без того слабого и подавленного партнёра. Он сможет сделать это позже, когда тому станет легче. А может, это и не будет нужно, он просто забудет о них с первой же яркой улыбкой на этом красивом и таком любимом лице.       Всё, чего он хочет, это чтобы Донни стало лучше. Он готов биться с любыми монстрами за это, готов костьми лечь, лишь бы помочь.       Он ставит перед гением кружку с горячим кофе и несмело садится напротив. У самого голода нет, он слишком взволнован. Теперь он может только наблюдать за тем, как неохотно Донни ест, стараясь не показаться одержимым маньяком. От размышлений его отвлекает голос самого Донателло:       — Что-то случилось? — он говорит тихо, это так больно. В голосе Донни всегда была и страсть, и сила, и уверенность. И то, как он звучит сейчас, всё равно что получить дробящий в грудь.       Где-то там, под пластроном, мясом и рёбрами, его живое и чувствительное сердце корчится в страданиях. Но он не может представить, каково сейчас самому Донни, который делает всё то, что делает, не из собственного желания, а потому, что в битве фактов он проиграл.       Лео переплетает пальцы и сжимает их в замок, подавляя дрожь в руках. Он кидает взгляд в сторону, пытаясь зацепиться хоть за что-то, как-то заземлиться. Звук, с которым ложка неспешно скоблит борта посудины с творогом, отвлекает от странной внутренней гонки.       — На самом деле… да, думаю, — несмело признаёт Лео и ведёт плечом. — Но меня больше беспокоит то, что происходит с тобой, если честно. Я… — Он смотрит на гения исподлобья, без вражды, но с виной, которой в нём через край. Плечи бессильно опускаются. — Почему ты мне не сказал, Донни? Я как-то тебя разочаровал? Ты на меня обижен?       На какое-то мгновение лицо Донателло выдаёт слабую реакцию — он видит на нём удивление. Донни замирает с ложкой во рту, совершенно не моргает. Его глаза остаются стеклянными, безжизненными. Равнодушными — вот то слово, которое так хорошо подходит.       — Ты меня не обижал, — немного напряжённо звучит в ответ. Лео вонзает когти во внешнюю сторону собственных ладоней. — Ты вообще… ничего плохого не сделал. Я просто… — Донни тихо хмыкает и складывает руки на краю стола, рядом с наполовину пустой посудиной. То, что он поел, не может не радовать. Пусть так ничтожно мало, но хотя бы сколько-то. — …вряд ли тебя заслуживаю, Лео.       — О чём ты? — Лео вспыхивает быстрее, чем успевает вообще осознать собственную реакцию. Он обнаруживает себя подавшимся вперёд, нуждающимся в ответах и реакциях, нуждающимся хоть в чём-то, что вернёт ему Донни. — Тебе не нужно меня заслуживать, Дигидонни, я уже с тобой и не жалею об этом ни на секунду. Ты буквально лучшее, что со мной могло случиться. Как ты можешь…       Но он видит, что это не то, что Донни хотел бы услышать. Он видит, как тот отстраняется, не физически, но словно становится ещё дальше. Шаткий момент стабильности разрушается снова, и Лео сам виноват в этом. Он хочет закричать от досады, но сдерживается, сохраняя тишину. Донни вяло качает головой, взгляд опущен, глаза прикрыты. Уголки губ направлены вниз, когда он говорит:       — Ты не можешь этого знать, — ещё тише, чем до этого. Лео ошарашенно распахивает глаза. — Ты больше ни с кем не пробовал. Я столько от тебя требую, а ты даёшь, и даёшь, и даёшь… А я?       — Ты — тот, кто даёт гораздо, гораздо больше, чем я могу даже просто желать. Услышь меня, пожалуйста. — Он скрючивается и изгибается так, чтобы попасть в поле зрения Донни, но тот отворачивается. Тогда Лео поднимается, обходит стол и падает на колени рядом с его стулом, берёт его руки в свои и растирает холодные ладони. Эта позиция унизительна, но не для него. Не тогда, когда он смотрит прямо в тёмные потухшие глаза и умоляет. — Донни. Не закрывайся от меня. Пожалуйста, я очень тебя прошу. Поговори со мной, ну?       Он склоняет голову, когда гений снова пытается отвернуться, и всё ещё остаётся в его поле зрения. Пальцы сплетаются, и он чувствует, как Донни пытается освободиться, но попытка настолько слабая, что не даёт ему ничего. В конце концов он сдаётся и смотрит Лео в глаза. Он выглядит таким уязвимым и разбитым, таким уставшим.       Лео до боли жаль, что это то, каким Донни является сейчас на самом деле. Что вот этот маленький монстр, растущий в нём каждый день и питающийся сомнениями, оказался сильнее, чем искренние слова и поступки Лео.       — Я выбрал тебя, — тише, но проникновенно говорит Лео, позволяя эмоциям лечь в голос так, чтобы их легко было прочитать. Чтобы не дать Донни засомневаться в нём. — Я сделал это и не жалею, даже мысли такой не было. Что может быть лучше тебя? Я бредил о тебе столько лет…       — Приключения. — Он вздрагивает, слыша ответ. Глаза вновь широко раскрываются, а Донни поджимает губы, прежде чем заговорить снова. — Свобода. Сражения… Всё это могло бы быть у тебя, но я тяну тебя ко дну. Ты сидишь тут со мной, в то время как создан совсем для другого.       — Но мне хорошо с тобой, tesoro. И никогда не было лучше.       — Ты видишь, какой я. Ради этого ты отказался от жизни, которая заставляла тебя искриться.       — Ради этого я согласился на жизнь, в которой не умру в рандомный момент от пули, скальпеля в кишках или остановки сердца, и наслаждаюсь намного больше. Донни, mi amor, если бы мне не нравилась такая жизнь, я бы не стал тратить на неё время.       — Но я вижу, как ты страдаешь, — неожиданно, неожиданно голос Донни ломается и становится трещащим. Лео прижимает обе его ладони к своему лицу и кладёт голову к нему на колени, как преданный пёс. Он видит, как в сухих глазах Донни собираются слёзы, и ему ужасно, ужасно, ужасно больно от того, что он не может забрать себе всю эту боль. Он сделал бы всё, чтобы Донни не страдал.       — Да, сейчас приходится несладко, но в остальном всё не так, — шепчет он, поворачивая голову и прижимаясь губами к шершавой коже на основании ладони гения. — Я не страдаю, а волнуюсь, потому что самый важный для меня на всём свете мутант мучается в одиночку. Мы обещали быть вместе и в счастье, и в горе, помнишь? Пока смерть не разлучит нас? Я говорил это искренне и знаю, что ты тоже. Поэтому, умоляю, пожалуйста, Донни, прошу тебя, не отталкивай меня. Позволь мне помочь тебе.       Донателло закусывает нижнюю губу, но он не выглядит упрямым. Он выглядит убитым и похороненным заживо. Ложно обвинённым и казнённым на плахе у всех на виду. Он выглядит разрушенным, разрозненным, таким не похожим на себя. Его плечи не поднимаются воинственно, они остаются побеждённо опущенными. Он склоняет голову ниже, скрючивается, прячется.       Лео вытягивает руку, чтобы накрыть его щёку и нежно погладить уголок рта. Он не может сопротивляться желанию обнять, спрятать от всего мира, держать к себе как можно ближе, лишь бы только Донни не оставался наедине со всеми этими разрушительными мыслями.       — Я рядом, мой драгоценный, — хрипло шепчет он, крепко прижимая умника к себе. Он чувствует, как слабо чужие руки обвиваются вокруг него, и чуть не скулит от того, как много боли сейчас между ними, в них, в каждом из них и в двоих сразу. — Я всегда буду рядом.       — Я не то, что тебе нужно, — едва слышно говорит Донни, и сердце Лео разбивается и звенит осколками под ногами. Он шагает по ним обнажёнными ступнями, когда крепче стискивает любовь всей своей жизни и утыкается носом ему в шею.       — Ты тот, без кого в этой мирной жизни не будет смысла, — уверенно говорит он, и пусть сам звучит едва ли громче шёпота, он знает, что это правда. — Тот, без кого моё будущее будет мрачным и разрушительным. Ты тот, кто уравновешивает меня, учит, дополняет, удерживает от ошибок, которые я не смогу исправить, потому что они будут слишком губительными. Ты тот, кто делает меня счастливым, Донателло. Тот, без кого я не буду ни собой, ни кем-то ещё. Вообще не буду.       Он понимает, как созависимо звучит, но ему без разницы. Он знает, что, даже если они разойдутся, он сможет с этим справиться. Но в то же время знает, что больше ничто не остановит его от того, о чём он пожалеет в перспективе. Потерять Донни — само по себе слишком большой шанс того, что он погибнет. Больше ничто не будет иметь ценности.       Потому что Лео не зря называет его сокровищем. Конечно, его жизнь не крутится вокруг одного лишь гения. Он как пират: бороздить бескрайние воды океанов и грабить судна — это настоящая страсть, это образ жизни, это то, что делает пиратов пиратами. Но нет ни одного пирата, который отказался бы от охоты за сокровищами. Вот таким Лео себя и чувствует. И теперь, когда его корабль прибыл к месту, где он находит всё то, чего искал, он чувствует, что сыт достаточно.       Потому что прямо сейчас в своих руках Лео держит то, чего нигде, ни у кого, никогда больше не будет. Донателло гораздо больше, чем просто какой-то сундук или даже целая пещера, доверху забитая драгоценностями. Донателло — это чувство свободы, это чувство принятости, это чувство признательности, это чувство дома, это много, много, много различных чувств, которые сложно описать.       Лео действительно, искренне, по-настоящему счастлив от того, что Донателло есть у него. Но он не знает, как рассказать об этом так, чтобы достучаться.       Поэтому он шепчет:       — En ti principia, amor, y en mí termina.       И имеет в виду именно это.       Кольцо рук вокруг его плеч становится плотнее, и он позволяет себе едва слышный выдох. Хотя бы капелька облегчения даёт возможность дышать чуточку легче, он пользуется этим, чтобы приготовиться к новой схватке. Он знает, что бой только начался, и преисполнен решимости победить. Даже если по пути растеряет всего себя, Донателло будет в порядке. И если они поменяются местами, чему Лео не позволит случиться, Донни найдёт способ собрать его по частям и починить.       Он смещает руки и подхватывает гения под бёдра, принимая на себя его вес. То, что Донни за это время станет легче, закономерно, учитывая, что он почти не ест, но всё равно болезненно для осознания. Лео бесшумно несёт его в спальню, позволяя прятать лицо в изгибе собственного плеча. Они не врезаются ни во что только потому, что он знает планировку даже лучше, чем себя самого, и на кровать они опускаются тихо, без происшествий. Там Донни сворачивается в калачик, а Лео обвивает его руками, всё так же прижимая к себе, и прячет под одеялом.       Он чувствует, как натянутое, почти каменное тело в его объятиях становится мягче и податливее, и нежно целует гения в макушку. Донни поднимает голову — тогда он целует его в лоб, между глаз, в спинку носа, в кончик. Над губами останавливается, смотрит в глаза в ожидании разрешения и слабо улыбается, когда Донни тянется сам.       Целовать его спустя столько времени приятно, даже несмотря на происходящее. Оно просто висит вокруг них, над ними, как Дамоклов меч. Но Лео готов заслонить Донни от него, принять удар на себя, поэтому целует и целует, пока гений не отстраняется сам. Он не пытается выскользнуть из его объятий, не пытается занять место на свободной половине кровати. Вместо этого плотнее прижимается, утыкается лицом в грудь и замирает так.       Лео рассеянно размышляет о том, что будет дальше. Смог ли он достучаться до умника, смог ли хотя бы немного снять вес груза с его плеч? Смог ли хоть как-то помочь ему или Донни продолжит слушать своих демонов вместо него и погрузится ещё дальше?       Ему бы очень хотелось, чтобы всё прекратилось как можно скорее, но он знает, что чудес не существует. Всё можно объяснить через науку или, в их случае, магию, но магия не случается без жертв. Чудеса — всего лишь сыр в мышеловке. Так или иначе, он окажется смертельной ловушкой.       Он… очень хочет поверить в то чувство надежды, что наполняет его теплом, но не может. Опять же, ему далеко до специалистов в психиатрическом поприще, но даже он понимает, что эта затяжная апатия и саморазрушающие мысли не пройдут быстро. Он может только молиться, чтобы они не причинили Донни непоправимого ущерба.       Он хочет всего его завернуть в одеяло и таскать с собой в кармане, оберегать от всего на свете и наставить столько защиты, сколько возможно. Даже если ему придётся связаться в Паучихой, он сделает это. И сделал бы, прям сейчас бы пошёл, если бы только знал, что это сработает.       Он живёт в осознании того, что им нужно не чудо, не магия, не зелья, а качественная терапия и, возможно, медикаменты. Он слышал о том, что из депрессии выходили сами, и не сомневается в том, что Донни тоже надерёт ей зад по итогу. Но не может исключать и плохие концовки.       Ему придётся быть тем, кто будет присматривать за Донни, чтобы тот не натворил глупостей. Он размышляет о том, как это сделать, учитывая, что отпуск вот-вот закончится. Ему нужно будет как-то сочетать роль нянечки, психолога и циркача, и, честно говоря, он с ужасом боится тех дней, когда ему нужно будет отсутствовать.       Просить о помощи остальных он тоже не может, потому что тогда Донни будет чувствовать себя ещё хуже. Для него будет унизительно, что привлекается вообще хоть кто-то, чтобы присмотреть за ним. Будто он настолько немощный, что не справится без надзора. С другой стороны, возможно, в будущем он поймёт, что эти попытки были для того, чтобы его уберечь…       И всё равно Лео не может. Ему претит сама мысль о том, что он должен выставить напоказ настолько уязвимого и доверяющего ему Дона. Ему тошно только от того, что он представляет это.       Нет. Он должен справиться сам. Спросить совета — это одно, а вот привлекать сюда кого-то со стороны, даже если членов семьи, совсем другая тема. Запретная. Донателло показывает себя таким исключительно перед ним и только потому, что они вместе уже долго и многое прошли. Глупые ссоры, затяжные обиды, недомолвки, компромиссы, притёрки из-за их диаметрально противоположных характеров… И всё же они смогли.       Лео греет это осознание где-то глубоко, и он в тихом ужасе от того, насколько его кости холодные. Он чувствует, как постепенно проникается состоянием Донни и присоединяется к нему там, и ему приходится брать себя в руки снова и снова, чтобы хотя бы кто-то из них оставался в строю.       Нет уж, этого тоже не должно случиться. Лео не будет обузой никогда, он сделает всё, что угодно. Он не будет тянуть Дона вниз, он и не чувствует, что его самого тянут. Донни отправляется туда один, а Лео просто не может отпустить его и ныряет следом.       Они выплывут однажды, этот день неоспоримо настанет. Он знает. Это его цель на данный момент.       Он оставляет ещё несколько поцелуев на чужом затылке, закрепляя немое обещание, и вздрагивает, когда Донни шепчет:       — Ты теперь меня ненавидишь?       Лео отстраняется в попытке посмотреть ему в лицо, но Донни категорически против и держит неожиданно сильно. Поэтому он позволяет ему спрятаться и вновь притягивает к себе ближе, сплетая их ноги и сцепляя руки за чужим панцирем в замок.       — Ни в коем случае, нет. — Он честен, по-другому никак. Конечно, он чувствует немного разочарования от того, что его не поставили в известность, но не может винить Донни в этом. Не может ненавидеть его за молчание или обвинять. Поступок так себе, но он не делает Донни плохим или недостойным. На самом деле Лео не может представить, что он должен сделать, чтобы оставить его за бортом. — Я люблю тебя любым, Дигидонни. С этим тебе придётся смириться. Даже будучи дряхлым старикашкой через две сотни лет, я буду говорить тебе это и буду искренен.       — Почему?       Какой глупый вопрос.       — Потому что ты — это ты, а я люблю все твои грани.       — Я только всё порчу. Вряд ли достоин этого…       — Прекрати говорить о достоинствах, не принижай моё такими словами, — чуть более грубо, чем планировал, отвечает Лео и тут же успокаивающе гладит гребень на чужом панцире. — Я сделал выбор, понимаешь же, да? И уважаю его. Ты знаешь, что я честен, и ты — мой честный ответ.       — Но это не ответ на вопрос.       На чистоту? В данный момент Лео рад просто слышать, что он упрям. Но его не радует то, для чего Донни использует эту свою черту.       — Мне кажется, что это он, — задумчиво тянет он, постукивая подушечками пальцев по мягкому панцирю. Он старается не задумываться о том, как сильно Донни успел похудеть, а ведь нормально ел в поездке всего около недели назад. — Я влюбился в твой ум, в твою внутреннюю силу, в твоё, если позволишь это так назвать, сияние. В твою страсть. В то, какой ты упрямый засранец, и в то, как ты доводишь дела до конца. В твой безграничный потенциал, который спокойно приведёт тебя на вершину мира, если ты захочешь. В то, как ты боялся, но делал, и у тебя получалось. И помнишь то состязание, когда ты меня уделал? — Он хрипло посмеивается. — Я был в восторге. Видеть тебя таким счастливым было очень приятно. Я чувствовал, что немного причастен к этому твоему триумфу. Даже если это сделало меня проигравшим, а ты знаешь, как я ненавижу проигрывать, твоя улыбка стоила всего этого.       Недолгое молчание заполняет комнату, окутывая их. В темноте легко поверить, что это всего лишь обычная ночь, когда они говорят по душам, потому что не могут уснуть или чувствуют себя пока недостаточно уставшими. Или просто в подходящем настроении. Он бы смог погрузиться в иллюзию того, что всё хорошо, что всё так же, как всегда, но маячащая на периферии тревога и тяжесть не дают этого сделать.       Он не против. Рано или поздно эта обыденность вернётся, а сейчас он нужен своему мужу.       — Я не настолько сильный, как тебе кажется, — немного даже мелодично говорит Дон. Лео притирается к его макушке щекой. Они сейчас очень удобно лежат для того, чтобы просто спрятать умника от всех, как он и хочет.       — Ты намного сильнее, — урчит он, немного отстраняясь, чтобы не задушить гения в объятиях. — То, что происходит сейчас, всего лишь временное неудобство, и мы с ним справимся. Твоя боль не делает тебя плохим или невыносимым, Донни. Ты — всё ещё ты, а я — всё ещё я. Мы — всё ещё мы. Даже если ты будешь продолжать меня отталкивать, я буду тут для тебя.       — Ты не… — Дон легонько покачивает головой, тихий вздох стелется по чувствительным стыкам между пластинами пластрона Лео, разгоняя мурашки по телу. — Я не хотел тебя отталкивать.       — Знаю.       — Но оттолкнул.       — Ну, я всё ещё тут, разве нет? — Лео мягко улыбается, бережно поглаживая его спину и обводя подушечками пальцев гребни позвонков. — Ты сам называл меня липучкой. А, и ненасытным. Извини, конечно, но я ещё не все соки из тебя высосал. Так что тебе придётся потерпеть меня ещё примерно… сколько я там говорил? Лет двести? Запасайся терпением. Я никуда не денусь.       Донателло фыркает ему в грудь и бодается, движение слабое, не агрессивное, не причиняет ни боли, ни дискомфорта. Он туже переплетает их ноги, и Лео позволяет прижаться к себе ледяными ступнями. Ничего страшного, это можно стерпеть.       — Ты пожалеешь, — бормочет Дон. Лео посмеивается, лёгкой щекоткой проходясь по его шее.       — Жду-не дождусь того дня, когда начну молить о пощаде. Вот бы он поскорее настал.       — Так не терпится от меня избавиться, да? — Слова могли бы ужалить, если бы Дон не поднял голову и не посмотрел на него с этим хитрым выражением на лице. Лео в восторге, тихом и аккуратном, и обнимает это лицо ладонями, целуя сухие губы.       — Не терпится увидеть тебя снова грезящим о захвате мира и строящим теории о том, что Уран — ключ ко всему, что тебе нужно.       Донни фыркает снова, цепляясь когтями за кромку его панциря и слабо притягивая ближе к себе.       — Невыносимый.       Лео широко улыбается, не скрывая ни зубов, ни блеска в глазах.       — За это ты меня и любишь, мы оба это прекрасно знаем.       Он отпускает лицо умника, позволяя тому снова спрятаться. Пока гений укладывается, Лео поправляет одеяло и накидывает на них обоих своё. Для двоих его маловато, но много и не нужно. Не Лео точно. Больше всего этой ночью его согревает то, что Донни снова в его руках и что они хотя бы немного прояснили ситуацию.       Он бережно прижимает его к себе, скрывая каждое уязвимое место всем своим телом. Он не настолько тёплый, каким мог бы быть после душа, но, кажется, греет их сегодня вовсе не это.       Донни расслабляется в его руках, его дыхание выравнивается, становясь размеренным и спокойным. И всё же оно ещё не настолько глубокое, чтобы можно было с уверенностью заявить, что он спит.       И Лео оказывается прав.       — Спасибо, — едва слышно доносится снизу. Лео улыбается, тихое урчание вырывается из его груди и струится по горлу. Он знает, что Донни прекрасно слышит это всё, и не пытается скрыть.       Он хочет, чтобы гений знал, как он на самом деле счастлив с ним. Как он его любит.       — Я буду ждать, — обещает он, касаясь губами его макушки. — Столько, сколько тебе понадобится. Ты всегда сможешь найти меня тут.       Донни не отвечает, это и не нужно. Он засыпает, напоследок снова боднув его в грудь. Лео улыбается, провожая его в сон.       Он продолжает держать его в своих руках даже после того, как солнце наконец-то встаёт.