Белая роза на сером камне

Месяц после. Июль. Лондон задыхался в тридцатиградусной жаре. Даже ночью температура не опускалась ниже двадцати, и Кристина спала с открытым окном, накрываясь только простынёй. Рыжая кошка наконец добилась своего — окно было открыто, и она приходила каждую ночь, ложилась в ногах и урчала, как трактор. Алан приходил каждый день. В шесть. Стучал — теперь не три раза, а один, короткий, разрешающий. Иногда она открывала. Иногда нет. Если не открывала — он оставлял пакет с продуктами у порога и уходил. Она ела. Что удивительно. Раньше, после переулка, она забывала о еде на сутки. Теперь — нет. Открывала пакет, находила там свой любимый чёрный хлеб, сыр с плесенью (она обожала этот мерзкий запах), зелёные яблоки и неизменный чай с бергамотом. Он знал её привычки лучше, чем она сама. На двадцатый день она открыла дверь и сказала: — Заходи. Только на кухню. Алан вошёл. Огляделся — комната была чище, чем месяц назад. Кристина убиралась. Мыла полы. Даже купила маленький кактус на подоконник — рядом с пепельницей. — Ты приручила кошку, — заметил он, кивнув на рыжую, которая спала на кресле. — Это она приручила меня, — поправила Кристина. — Я просто сдалась. Она заварила чай. Поставила перед ним кружку — его любимую, чёрную, без рисунка. Себе — белую, с отбитым краем. — Я нашла работу, — сказала она, не глядя на него. — В пиротехнической мастерской. За городом. Мастер по фейерверкам. Буду делать заряды для праздников. Алан осторожно взял кружку, сделал глоток. — Это далеко от Лондона? — Час на электричке. Я буду снимать комнату там. В общежитии для работников. Он промолчал. Но пальцы его сжались на кружке чуть сильнее, чем нужно. — Ты уезжаешь, — сказал он. Не вопрос. — Мне нужно новое место, — Кристина наконец подняла на него глаза. — Здесь слишком много… воспоминаний. Твоих. Моих. Наших. Переулок в двух кварталах. Паб, где отец назвал меня шлюхой. Улица, где ты целовался с ней. — Я не целовался с ней. — Я знаю, — она вздохнула, выпустила дым. — Знаю, Алан. Я поверила тебе. Не сразу. Но поверила. Потому что ты не ушёл. Ты сидел на ступеньках, ждал, приносил чай. Ты не оправдывался — ты просто… был. — Я был, — он поставил кружку. — И буду. Даже если ты уедешь. — Зачем? — Кристина горько усмехнулась. — Ради чего? Мы не вместе. Я не твоя девушка. Я не твоя пациентка. Я вообще теперь никто. — Ты — Крис, — сказал Алан. — Это единственное звание, которое имеет для меня значение. Она затушила сигарету. Посмотрела на кошку, которая мяукнула во сне. — Я возвращаюсь на выходные, — сказала она. — Можешь приходить по субботам. Будем пить чай и смотреть, как эта рыжая дрянь гоняет голубей. — Я буду приходить, — сказал Алан. И это прозвучало как клятва. --- Мастерская называлась «Пиротехника Гринвуд и сыновья», хотя никаких сыновей уже не было — один старик Гринвуд, лысый, с татуированной змеёй на шее, которая съёживалась от морщин. Он встретил Кристину скептически: — Девчонка? Пиротехник? Ты хоть порох от селитры отличишь? — Отличу, — сказала Кристина, высыпала содержимое трёх банок на стол и на глаз смешала состав для небольшого римского фейерверка. Гринвуд моргнул. Потом хмыкнул. — Беру. Испытательный срок — месяц. Общага — на втором этаже, с видом на поле. Не взорви мне сарай. Комната была маленькой — даже меньше, чем та, на Гринвич-роуд. Койка, стол, табурет, окно во двор с колючей проволокой на заборе. Зато чисто, тихо и ни одного переулка в радиусе километра. Кристина разложила свои вещи — три футболки, двое джинсов, любимую косуху, кеды. Пирсинг не сняла. Гринвуд сказал: «Плевать, как ты выглядишь, главное, чтобы пальцы были целы». Она работала по двенадцать часов. Смешивала составы, снаряжала гильзы, проверяла фитили. Пахло порохом, селитрой, горячим металлом. Это был запах, под который она засыпала спокойно — впервые за многие месяцы. По субботам возвращалась в Лондон. Алан встречал её на вокзале. Не с цветами — она сказала, что цветы — пустая трата денег. С чаем в термосе и сигаретами. Они шли в её комнату (которую она не сдала, потому что «иногда хочется побыть в городе»), пили чай, смотрели, как рыжая кошка дрыхнет на кресле. Иногда Алан читал вслух — теперь не Шекспира, а её любимого Паланика. «Бойцовский клуб» шёл на ура. Кристина почти не курила при нём — из уважения. Зато постоянно крутила в пальцах что-то — проволоку, фитили, спички. Они не целовались. Даже не держались за руки. Но когда она засыпала на диване, Алан накрывал её пледом и поправлял подушку. И уходил до того, как она просыпалась. Потому что ещё не время. --- Август. Третья суббота. Она приехала на час раньше. Алан ещё не пришёл — был в «Иден-Хаусе», оформлял документы об увольнении (наконец-то). Кристина сидела на лавке у крыльца, курила, слушала музыку в наушниках. Увидела машину — белую, дорогую, немецкую. Она знала эту машину. Элеонора вышла, как с обложки глянца — белые брюки, шёлковая блуза, идеальный макияж, идеальная укладка. И улыбка, которая стоила больше, чем весь гардероб Кристины. — Здравствуй, дорогая, — сказала она, подходя. — Долго же я тебя искала. Кристина не сняла наушники. Сделала вид, что не слышит. Элеонора подошла ближе, выдернула наушник из её уха. — Я сказала «здравствуй». — А я не поздоровалась, — Кристина затушила сигарету о подошву конверса. — Чего тебе? — Поговорить. О нём. Элеонора села на лавку — на другом конце, демонстративно отряхнув сиденье, будто боялась испачкаться о воздух, которым дышала Кристина. — Ты думаешь, что он тебя любит, — сказала она. — Это мило. И нелепо. Он — психиатр. Его работа — влюблять в себя пациентов. Это называется «перенос». Ты влюбилась в спасителя. А он… что он? Он одинокий старик, которому польстило внимание молодой девки. Кристина молчала. Смотрела на неё — зелёными глазами, обведёнными чёрной подводкой. Без страха. — Ты с ним двадцать лет в разводе, — сказала она наконец. — А всё никак не успокоишься. Почему? Потому что он — единственный, кто тебя не боится. И ты не можешь этого пережить. Элеонора усмехнулась. — Он боится меня. И правильно делает. — Он не боится, — Кристина покачала головой. — Он тебя жалеет. Знаешь, как легко отличить? Тот, кто боится — бежит. Тот, кто жалеет — остаётся, но на расстоянии. Он остался. Но не с тобой. Со мной. Элеонора побледнела. Это было заметно даже под слоем тонального крема. — Ты — никто, — прошипела она. — Девчонка с пирсингом, с судимостью, с дырявой психикой. Ты ему не пара. Ты ему — проект. И когда он «исправит» тебя — он выбросит, как игрушку. Кристина медленно встала. Подошла к Элеоноре вплотную. Та тоже встала — выше на полголовы, но Кристину это не волновало. — Ты права, — сказала она спокойно. — Я с судимостью. Я убила человека, который пытался меня изнасиловать. Я пережила то, от чего ломаются даже такие железные леди, как ты. И знаешь, что я поняла? — Что? — Элеонора не отступила. — Что любовь — это не про то, кто «достоин» или «пара». Любовь — это про выбор. Он выбрал меня. Ты ему навязала поцелуй, от которого он чуть не блеванул. А я — я его поцеловала сама. И он ответил. Чувствуешь разницу? Элеонора открыла рот, чтобы ответить — но не успела. Из-за угла вышел Алан. В серой рубашке с закатанными рукавами, с портфелем в руке. Увидел бывшую жену — и замер. — Элеонора, — голос его был спокойным, но сталь в нём звенела. — Я же просил не приближаться к ней. — Я не приближалась, — она подняла подбородок. — Мы беседуем. Женский разговор. — Уходи, — сказал Алан. Не громко. Но так, что даже вороны на крыше замолчали. — Сейчас же. Или я позвоню в полицию. — Ты не посмеешь. — Я уже звонил, — он достал телефон. — Набрал 911 три минуты назад, когда увидел твою машину из окна такси. Кристина удивлённо посмотрела на него. Элеонора побледнела ещё сильнее. — Ты блефуешь. — Хочешь проверить? — Алан нажал кнопку вызова. Из динамика раздался голос диспетчера: «Полиция, чем могу помочь?» Элеонора развернулась и зашагала к машине, не оборачиваясь. Белая блузка развевалась на ветру. Когда машина скрылась за поворотом, Алан сбросил звонок и посмотрел на Кристину. — Ты не звонил в полицию, — сказала она. — Нет, — он убрал телефон. — Но она не знала этого. Кристина рассмеялась — первый раз за месяц по-настоящему, открыто. — Ты блефуешь лучше, чем играешь в покер, — сказала она. — Я не играю в покер, — Алан подошёл к ней. Остановился на расстоянии шага. — Я играю по-крупному. Всегда. Она смотрела на него — высокого, седого, с морщинами у глаз, с этим невозможным спокойствием, которое сейчас было похоже на броню. — Ты сказал, что выбрал меня, — тихо сказал он. — Это правда? — Это она сказала, — Кристина поправила пирсинг в брови — нервный жест. — Но я не опровергала. Алан протянул руку. Не к её лицу — к её ладони. Она вложила свою — холодную, с обкусанными ногтями, с чёрным лаком. — Я могу тебя поцеловать? — спросил он. Серьёзно, без тени игры. — Ты спрашиваешь разрешения? — Я спрашиваю согласия, — он сжал её пальцы. — Это разные вещи. Кристина встала на цыпочки — сама. — Да, — сказала она в его губы. — Да, Алан. Ты можешь. Поцелуй был долгим. Не жадным — благодарным. Как будто он ждал этого разрешения целую вечность. Она чувствовала его дыхание, его руки — на талии, осторожные, как будто она могла разбиться. Когда они отстранились, Кристина выдохнула: — Я скучала по этому. По тебе. По запаху. По тому, как ты держишь меня, будто я из стекла. — Ты из стекла, — он убрал прядь с её лица. — Закалённого. Которое не бьётся. Но я всё равно буду осторожным. — Не надо, — она уткнулась носом ему в грудь. — Я уже не разобьюсь. Я склеилась. — Почти, — он поцеловал её в макушку. — Почти, Крис. --- Сентябрь. Первая суббота. Алан пришёл не один — с большим пакетом, из которого торчали бутылки. Шампанское. Дорогое, которое она никогда не пила. — Ты решил меня напоить и воспользоваться? — спросила Кристина, приподняв бровь. — Я решил отметить твой успех, — он поставил пакет на стол. — Гринвуд звонил. Сказал, что ты лучший мастер за последние десять лет. Твой испытательный срок закончен. Ты принята на постоянную основу. Кристина замерла. Потом медленно села на стул. — Он звонил тебе? — спросила она. — Он звонил в твой экстренный контакт, — Алан сел напротив. — Которым являюсь я. Ты не обновила данные после… всего. — Забыла, — сказала она. — Или не хотела. — Или не хотела, — согласился он. — Но теперь ты официально — пиротехник. Кристина Блэквуд, мастер фейерверков. Гордишься? — Не умею гордиться, — она взяла бутылку шампанского, покрутила в руках. — Меня не научили. — Тогда научу я, — он открыл бутылку — пробка вылетела с хлопком, пена брызнула на стол. Кристина рассмеялась — тем смехом, который Алан собирал, как редкие монеты. — За что пьём? — спросила она, поднимая бокал. — За то, что ты не взорвалась, — сказал Алан. — За то, что ты здесь. За то, что я дожил до того, чтобы это увидеть. — За нас? — она посмотрела на него поверх бокала. — За нас, — кивнул он. — За то, что мы ещё не знаем, как это назвать. Но это — есть. Они выпили. Шампанское оказалось сладким, почти приторным — не её вкус, но сегодня можно. А потом Кристина сказала: — Я хочу сделать фейерверк. Для тебя. Здесь. Во дворе. — Сейчас? — Алан посмотрел на часы. Половина одиннадцатого вечера. — Сейчас, — она встала, скинула косуху. — У меня в комнате есть запас. Нелегальный. Честно. — Я не видел, — сказал Алан. — Я ничего не видел. Они вышли во двор. Кривая яблоня, мусорные баки, рыжая кошка на заборе — та самая, которая теперь жила у них почти постоянно. Кристина выставила три установки — маленькие, карманные. Подожгла фитиль. И взорвалось небо. Красные, золотые, зелёные искры рассыпались над двором, как осколки разбитой витрины. Никто не выглянул из окон — здесь привыкли ко всему. Кристина стояла в центре двора, задрав голову, и улыбалась. Зелёные глаза отражали огонь. Пирсинг блестел. Татуировка на шее — ворон, вырывающийся из клетки — казалась живой. Алан стоял рядом. Не смотрел на фейерверк. Смотрел на неё. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — она повернулась к нему. — Я тоже тебя люблю. Даже когда не хочу. — А когда хочешь? — Тогда — особенно сильно. Он взял её за руку. Она сжала его пальцы. Последняя искра погасла в небе. Рыжая кошка мяукнула и спрыгнула с забора, потеряв интерес. А они стояли во дворе, под лондонскими звёздами (их почти не видно было из-за города, но можно было вообразить), и учились не взрываться. Учились гореть ровно. Не слишком ярко, чтобы не выжечь друг друга. Не слишком тускло, чтобы не замёрзнуть. «От ненависти до любви», — подумала Кристина, глядя на его профиль — седой, строгий, красивый. — «Одна петарда. Один фейерверк. Один вздох». Она потянулась и поцеловала его — нежно, как кусок фарфора, который склеили и теперь боятся уронить. Алан ответил. И это было начало. Не конца. Не хэппи-энда. Просто — продолжения. Потому что жизнь не заканчивается на фейерверке. Жизнь продолжается на следующий день. С новыми трещинами. С новым клеем. С новым шансом.