Белая роза на сером камне

Она сказала Алану, что пойдет к Дженне. Он долго отказывался, но разрешил с одним условием — идти по главной улице. Она пошла по главной. Честно. Сто метров. Двести. А потом увидела его. Мужчина стоял у входа в круглосуточный магазинчик, курил дешёвые сигареты и пялился на неё. Лет сорок. Грязная куртка. Лицо, которое хочется забыть через секунду после того, как увидел. Кристина привыкла к взглядам. Пирсинг, татуировки, сетчатые колготки — она не наивная девочка, она знала, как на неё смотрят. Её это не трогало. Обычно. Но этот взгляд был другим. Липким. Голодным. Она ускорила шаг. Переулок, в который она свернула, Кристина не помнила. Память подменила картинку. В её голове не было названия улицы, не было номера дома. Был только запах — моча, мокрая шерсть, металл. И звук шагов сзади. — Эй, малая. Не бойся. Я просто поговорить. Она не обернулась. Нашарила в кармане косухи перочинный нож — тот самый. Которым уже однажды… А потом всё случилось слишком быстро. Тяжёлая рука на плече. Рывок. Стена — холодная, шершавая, впивается в спину через тонкую майку. Лицо близко — слишком близко. Запах перегара. Жирные пальцы на её щеке. — А ты красивая. Такие, как ты, любят погорячее. Кристина ударила. Нож вошёл во что-то мягкое — локоть? плечо? — мужчина взвыл, но не отпустил. Выбил нож ударом. Сила — подавляющая, животная. Она была пиротехником, тусовщицей, бойкой девчонкой с острым языком. Но против взрослого озверевшего мужика у неё не было шансов. Она помнила, как ударилась затылком об асфальт. Помнила, как небо над переулком стало серым-серым, как её собственные глаза, выцветшие от шока. Помнила, как он рвал её сетчатые колготки. Помнила боль. А потом память отключилась. Тело защитило себя единственным доступным способом — оно превратило её в кусок мяса. Кристина смотрела на происходящее откуда-то сверху, с потолка переулка, как будто это происходило не с ней. Как будто это кино. Как будто это был не её крик, разрывающий лондонскую серость. Когда всё кончилось, мужчина встал, застегнул штаны, пнул её в ребро для верности и ушёл. Не спеша. Кристина лежала в луже из снега, грязи и собственной крови. И не двигалась. Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Час. В голове билась одна мысль, глупая, детская, нелепая: «Я же обещала Алану не ходить переулками. Я обещала». --- Её нашла женщина — та самая, из круглосуточного магазина. Услышала крики, но побоялась выйти. Вышла, когда стало тихо. — Девочка, боже мой, девочка… — женщина накинула на Кристину своё пальто, трясущимися руками набрала 999. Кристина не плакала. Не говорила. Она сидела, прислонившись к мусорному баку, и смотрела в одну точку. Белые конверсы — красные. Косуха порвана. Лицо разбито. Татуировка на ключицах «Noli me tangere» закрыта грязью. Первым, кого позвала полиция, был экстренный контакт, указанный в её деле приговора. Доктор Алан Рикман. Он приехал через двадцать минут. И те двадцать минут, которые он провёл в такси, стали адом, который он не мог описать даже самому себе. Он не знал, что случилось. Знал только, что Кристину изнасиловали. «Сексуальное нападение», — сказала дежурная по телефону. Эти слова выжгли в его мозгу дыру. Когда он вошёл в больничную палату — временное отделение, ширмы, запах йода и хлорки, — он увидел её. Капельница. Синяки на скулах. Разбитая губа. Волосы спутаны, в них — засохшая кровь. Всё остальное скрыто больничной простынёй. И глаза. Зелёные глаза, которые смотрели сквозь него. В никуда. — Кристина, — его голос дрогнул. Впервые за пятьдесят три года голос Алана Рикмана дрогнул перед пациентом. Она не ответила. Он сел на край койки — осторожно, не касаясь, потому что знал: сейчас любое прикосновение будет пыткой. — Я здесь, — сказал он тихо. — Ты не одна. Я здесь. Медсестра сказала, что она не произнесла ни слова. Ни на вопросы полиции. Ни на вопросы врачей. Только смотрела в потолок, иногда моргала. — Она в шоке, — сказала медсестра. — Диссоциативная реакция. Может продлиться часы, дни. Алан кивнул. Он знал. Он учил этому других. Он сам диагностировал такие состояния. Но когда это твоя — не пациентка. Когда это — она — вся теория рассыпалась в прах. Он остался. Ночью. Снял пальто, повесил на спинку стула, сел в то же кресло — пластиковое, неудобное, — и не ушёл. Кристина не спала. И он не спал. Они молчали вместе. Одиннадцать часов. А на рассвете она сказала первое слово. Не «помоги». Не «больно». Не «почему». Она сказала: — Алан. — Я здесь, — повторил он. — Не трогай меня, — это был не страх. Это была инструкция. Правило. Граница. — Не буду, — он не спросил «почему». Он знал. Кристина отвернулась к стене. Коснулась пирсинга в брови — тот был на месте. Удивительно. Её не разграбили. Взяли только её саму. — Ты обещал, что в безопасности, — прошептала она в стену. — В кабинете. Помнишь? Ты сказал: «Здесь вас никто не тронет. Никогда». Алан закрыл глаза. Слова застряли в горле комком — острым, колючим, как битое стекло. — Я не уберёг тебя, — наконец выдавил он. Голос — низкий, больной, чужой. — Ты не мог, — просто сказала Кристина. — Потому что этого мира не убережёт никто. Она не плакала. Это было самое страшное. Она, которая рыдала в его кабинете, размазывая тушь, — теперь была сухой. Пустой. Как выжженная земля. --- Две недели спустя. Она вышла из больницы на своих ногах. Белых конверсов больше не было — в них невозможно было влезть. Врачи разрешили надеть её одежду, но Кристина выбрала кое-что другое: огромную, до колен, футболку Metallica (чёрную), длинные джинсы, скрывающие синяки, и старые кеды. Никаких сетчатых колготок. Никаких открытых маек. Даже косуху надела только потому, что на улице было минус три. Алан встретил её у выхода. Выглядел так, будто сам не спал и не ел две недели. Сероватые волосы отросли, глаза ввалились. Но он держался прямо. — Я снял тебе комнату, — сказал он без предисловий. — В другом районе. Не в общаге. Твоя мать… — он запнулся, — твоя мать звонила. Сказала, что «так тебе и надо». Кристина кивнула. Ни тени удивления. Ни боли. — Она права, — сказала Кристина. — Нет, — резко ответил Алан, и в его голосе впервые прозвучала злость. — Нет, Кристина. Не смей. Не смей говорить это. — Ты злишься? — она посмотрела на него пустыми глазами. — Злись. Мне всё равно. Она пошла вперёд, не дожидаясь его. Алан догнал, пошёл рядом — на расстоянии, сохраняя дистанцию, которую она установила. Комната оказалась маленькой, но чистой. Своя душевая. Окно во двор, где росла кривая яблоня. На подоконнике — пепельница. И новая пачка сигарет «Мальборо». — Ты подумал обо всём, — сказала Кристина, оглядываясь. — Даже о сигаретах. — Я подумал о том, что тебе нужно место, где можно… — он не закончил. — Сдохнуть? — она достала сигарету, закурила, выпустила дым в открытое окно. — Не волнуйся, Алан. Я не сдохну. Это было бы слишком легко. Я буду жить. Из принципа. Он сел на единственный стул — жёсткий, деревянный — и посмотрел на неё. — Сессии продолжаются, — сказал он. — Но теперь — здесь. Ты не ходишь в «Иден-Хаус». Это больше не безопасно. — А здесь безопасно? — она горько улыбнулась. — Где здесь? Нигде нет безопасности. Я знала это всегда. Просто забыла на пару месяцев. — Кристина… — Алан, — она перебила, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты хочешь меня «спасти». Ты психиатр. Это у тебя в крови. Но я — не головоломка, которую можно решить. Я — разбитая ваза. Кусочки можно склеить. Но шрамы останутся. Привыкай. Она затянулась, выпустила дым идеальным кольцом — трюк, которому научилась в пятнадцать. — Твоя бывшая права. Ты не должен был целовать меня. Не потому, что это этически неправильно. А потому, что теперь тебе будет больно смотреть, как я рассыпаюсь. Алан медленно поднялся. Подошёл к ней со спины — и замер в трёх шагах, не приближаясь. — Я умею смотреть на боль, — сказал он тихо. — Учился тридцать лет. — А на свою? — она обернулась. В её глазах — не пустота. В них только сейчас начало появляться что-то. Тёмное, мутное, опасное. — На свою боль ты умеешь смотреть, Алан? Он не ответил. Не мог. А она развернулась и ушла в ванную, закрыв за собой дверь. Из-за неё послышался звук льющейся воды. И тихий, сдавленный звук — ни рыдание, ни стон, ни смех. Что-то, родившееся между ними. Алан Рикман остался стоять посреди маленькой комнаты, залитой утренним лондонским светом, и понял одну простую, страшную вещь. Он не спасёт её. Он может только остаться. И каждый день смотреть, как фарфор трескается дальше — или начинает понемногу склеиваться. Он не знал, что будет. И впервые за много лет — ничего не мог контролировать.