Белая роза на сером камне

История, которую Кристина рассказывала об отце, всегда была короткой и звучала примерно одинаково: — Он уехал на службы. Дипломат. Или военный. Я не знаю точно. А мать говорит, что он просто сбежал, потому что не выдержал меня. Даже когда мне было пять — я уже была «слишком сложной». Она кривила губы в усмешке, затягивалась сигаретой и переводила тему. Алан не настаивал. Он знал, что детские травмы, связанные с отсутствующим родителем, лечатся годами, и что любое вторжение в эту область — как ковыряние старой раны. Но в глубине души Кристина ждала. Каждый день рождения, каждый Новый год, каждое Рождество она смотрела на дверь и думала: «Может, сегодня? Может, он вспомнил?» Отец не вспоминал двенадцать лет. А потом — вспомнил. Это случилось через три недели после того, как соцслужбы начали проверку Алана. Кристина вернулась из колледжа раньше обычного — Алан услышал, как хлопнула входная дверь, и вышел в коридор, чтобы встретить её. Но вместо привычного «Я дома, чёртовы лекции, как же я устала» она стояла на пороге, белая, с телефоном в руке, и смотрела на экран так, будто видела там привидение. — Кристина? — Алан подошёл ближе. — Что случилось? Она подняла глаза. В них было непонимание. Как у ребёнка, который только что узнал, что Деда Мороза не существует. — Он написал, — прошептала она. — Отец. Алан замер. — Что он написал? Она протянула телефон. Сообщение было коротким, без обращения, без подписи — но номер был сохранён как «Папа», хотя Кристина утверждала, что удалила этот контакт годы назад. «Я в Лондоне. Хочу встретиться. Будь в субботу в три в кафе «Глория» на Хай-стрит. Приходи одна». — Ты не обязана идти, — сказал Алан мягко. — Если не готова. — Я готова, — ответила Кристина, и голос её был чужим. — Я ждала этого двенадцать лет. Чего мне бояться? Она не боялась. И это было страшно. --- Кафе «Глория» оказалось дешёвой забегаловкой с пластиковыми столами и запахом жареного лука. Кристина пришла за пятнадцать минут до назначенного времени — села у окна, заказала чёрный кофе, который не пила, и смотрела на дверь. Алан ждал в машине через дорогу. Он не хотел нарушать её просьбу «не вмешиваться, это моё», но и оставлять её одну не мог. Он видел её профиль через замызганное стекло — напряжённые плечи, руки, сжимающие кружку, подрагивающую челку, которую она постоянно поправляла нервным жестом. В 15:03 дверь открылась. Мужчина, который вошёл, был высоким — почти под метр девяносто. В дорогом, но несвежем пальто, с небритой щетиной, которая выглядела не стильно, а запущенно. Лет сорока пяти, с тяжёлой челюстью и тёмными, почти чёрными глазами. Волосы коротко стрижены, с обильной сединой на висках. В нём не было той холёной дипломатичности, которую Кристина рисовала в своём воображении. От него пахло потом, старым табаком и чем-то кислым — возможно, алкоголем. Он увидел её, узнал (как узнал — по фото? по глазам? они были его, чёрные, в отличие от материнских карих, почти звериные) и направился к столику, не здороваясь с официантом. — Кристина, — он сел напротив, не спрашивая разрешения. — Выросла. На себя не похожа. «На себя не похожа». Не «я скучал», не «прости, что пропал», не «как ты». Она сжала кружку так, что костяшки побелели. — Здравствуй, папа. При слове «папа» он поморщился — едва заметно, но она заметила. — Зови меня Маркус. «Папа» звучит слишком… по-детски. А ты уже не ребёнок. Судя по тому, что я слышал. Она похолодела. — Что ты слышал? Маркус откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. В его глазах не было ни тепла, ни интереса. Была холодная, оценивающая пустота. — Что ты убила человека. Что сидишь на антидепрессантах. Что живёшь с каким-то старым психиатром, который, вероятно, трахает тебя за бесплатные рецепты. И что мать твоя подала заявление в соцслужбы, чтобы тебя изъяли. Каждое слово было как пощёчина. Кристина открыла рот, чтобы ответить, но голос пропал. — Я пришёл не мириться, — продолжил Маркус, наклоняясь вперёд. — Я пришёл предложить сделку. Ты подписываешь отказ от родительских прав матери в мою пользу. Я получаю опеку. А потом ты переезжаешь ко мне — и я отправляю тебя в закрытую клинику в Швейцарии. Хорошую, дорогую. Там тебя поставят на ноги. Заодно и от этого твоего «доктора» отучат. — Что? — Кристина наконец нашла голос. — Ты хочешь запереть меня в психушке? — Я хочу тебя вылечить, — Маркус произнёс это так, будто речь шла о сломанном автомобиле. — Ты — моя дочь. Твоё поведение позорит фамилию. Ты думаешь, я не знаю, что про тебя пишут в газетах? «Семнадцатилетняя убийца»? Как ты думаешь, почему меня понизили в должности два года назад? Она не знала. И не хотела знать. — Ты не видел меня двенадцать лет, — прошептала Кристина, и по щеке скатилась слеза. — А теперь пришёл, чтобы запереть меня? — Я пришёл, чтобы спасти то, что ещё можно спасти, — отрезал Маркус. — У тебя два варианта. Либо ты сотрудничаешь добровольно. Либо я доказываю в суде, что ты недееспособна. А это, поверь, легко, учитывая твою историю. Решай. Она смотрела на него — на этого чужого мужчину с её глазами, который не спросил, как она живёт, не сказал ни слова любви, не попытался обнять. И внутри неё, там, где двенадцать лет жила надежда, что когда-нибудь он вернётся и скажет: «Прости, дочка, я люблю тебя» — что-то умерло. Она встала. Схватила куртку. — Ты чудовище, — сказала она. — Такое же, как она. Вы оба. — Кристина, — Маркус тоже поднялся, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию. Раздражение. — Не усложняй. Мне не нужны проблемы. — Тогда оставь меня в покое, — ответила она и выбежала на улицу, в дождь, не оборачиваясь. Алан увидел, как она вылетает из кафе, и уже через секунду был рядом, схватил за плечи, притянул к себе. — Что он сказал? — спросил он, заглядывая в её лицо — мокрое от дождя и слёз, но не от слёз, потому что она не плакала. Ни одной слезинки. Только пустота. — Он сказал, что я позор, — ответила Кристина. — И что хочет запереть меня в Швейцарии. Он не любит меня, Алан. Он никогда не любил. Я придумывала его двенадцать лет. А его просто нет. Есть только… это. Она указала на дверь кафе, из которой вышел Маркус, закурил, посмотрел на них через дорогу — холодно, без интереса — и ушёл в противоположную сторону, не сделав шага навстречу. Алан обнял её крепко, укутал в своё пальто, увёл к машине. Всю дорогу домой она молчала, глядя в окно на серый, размытый дождём Лондон. Он знал это молчание. Оно было опаснее крика.