Белая роза на сером камне

Алан вернулся через три часа. Без четверти пять утра. Промокший, замёрзший, без единой мысли в голове — только пульсирующая боль в висках и пустота в груди. Он бродил по набережной, смотрел на воду, курил — хотя бросил двадцать лет назад. Купил пачку «Мальборо» в круглосуточном киоске у какого-то сонного пакистанца и выкурил половину, зажигая одну сигарету от другой. Кашель раздирал лёгкие. Наплевать. Дом встретил его тишиной. Свет в гостиной не горел. На кухне была разбитая чашка — её любимая, с черепом. Осколки валялись на полу. На столе — пустая бутылка виски, которую принёс Люк, и её электронка. Упала и закатилась под холодильник. Кристина сидела на полу в спальне. В углу. С коленями, поджатыми к подбородку, в одной его рубашке (он не заметил, когда она её надела). Волосы спутаны, макияж стёк и превратил её лицо в чёрно-белую маску. Она не спала. — Я ждала тебя, — сказала она, не поднимая головы. Голос севший, будто она натерла горло наждаком. — Думала, что ты ушёл навсегда. — Я не ухожу навсегда, — Алан остановился в дверях. Он всё ещё был в мокром пальто, с сигаретным запахом, от которого воняло как от заправки. — Это ты уходишь. Всё время. — Перестань, — она всхлипнула. — Пожалуйста. Я не хочу с тобой ссориться. Я дура. Я… я просто хотела, чтобы ты приревновал. Чтобы понял, что я нужна кому-то ещё. Не только тебе. — Я понял, — горько усмехнулся Алан. — Вы оба выглядели как отличная пара. Молодые, красивые, пьяные. Что ему до того, что твои антидепрессанты смешиваются с алкоголем? Что через три часа тебе будет плохо? Что ты можешь вскрыть вены, потому что тебе показалось, что я тебя разлюбил? Он говорил это с такой болью, с такой усталостью, что Кристина подняла голову. — Ты... — она медленно встала. — Ты что, правда думал, что я с ним пересплю? — Я не знаю, что думать, — Алан наконец снял пальто, бросил его на пол. — И это самое страшное. Я потерял способность тебя понимать. Потому что я слишком много чувствую. А когда психиатр начинает чувствовать вместо того, чтобы анализировать — он становится бесполезным. И опасным. — Ты не бесполезный, — прошептала Кристина, шагнув к нему. — Ты единственный, кто мне нужен. Я дура. Я маленькая, глупая дура, которая хотела сделать тебе больно, потому что… потому что испугалась. — Чего ты испугалась? Она остановилась в шаге от него, протянула руку и коснулась пальцами его щеки — там, где ударила. Отпечаток пощёчины уже исчез, но ей казалось, что он горит. — Что ты однажды скажешь: «Я слишком стар для этого. Уходи». И я не знаю, что тогда делать. Куда идти. Люк — это просто… это просто попытка иметь запасной план. Но запаса нет, Алан. Есть только ты. И меня это пугает до чёртиков. Алан закрыл глаза. Стоял так долгую минуту, чувствуя её пальцы на своей щеке — холодные, дрожащие. — Я не скажу «уходи», — наконец произнёс он. — Но если ты ещё раз приведёшь в мой дом пьяного парня... — он открыл глаза, и в них была сталь. — Я не выгоню тебя, Кристина. Я выгоню себя. Потому что пойму, что не могу дать тебе того, что ты ищешь. — А что я ищу? — спросила она, глядя снизу вверх. — Себя, — ответил он. — И мне кажется, я мешаю тебе это найти. Кристина покачала головой, встала на цыпочки и поцеловала его — в уголок губ, где всё ещё чувствовался привкус её пощёчины. — Ты мне не мешаешь, — прошептала она. — Ты мой компас. И даже когда я бегу в пропасть, ты стоишь на краю и ждёшь. Спасибо. Он обнял её. Крепко, как тогда, на мосту. И они стояли так посреди разбитой чашки, сигаретного пепла и невысказанных слов, пока за окном не начался рассвет — серый, лондонский, но всё-таки новый.