Мысли о тебе

      Дорога до Аляски была неожиданно тихой и молчаливой.       Я вдавил педаль газа в пол и не отпускал её, наверное, миль сто. Volvo мчался по трассе с невероятной скоростью, унося нас подальше от дождливого Форкса. За окнами тянулся однообразный пейзаж: сосны, холмы, серое небо. Я почти не смотрел на дорогу, тело вело машину на автопилоте, пока мысли метались где-то далеко позади.       На заднем сиденье Джессика молчала. Её молчание было непривычным. В школе она вечно болтала, смеялась, что-то обсуждала с подругами. Мысли этой девчонки всегда были громкими, полными сплетен, оценок, планов на выходные. Я привык к этому шуму, словно к фоновой музыке. Её не замечаешь, пока она звучит, но сразу ощущаешь тишину, когда она прекращается.       Сейчас Джессика не издавала ни звука. Даже мысли были приглушёнными, обрывочными, словно она боялась, что я могу узнать что-то лишнее.       Я рискнул заглянуть в зеркало заднего вида. Джессика сидела, прижавшись плечом к двери, и смотрела в окно. Её новое совершенное, почти кукольное лицо ничего не выражало. Но я знал, что под этой маской бушует ураган.       «Попробуй услышать меня», — подумал я намеренно громко, направляя мысль прямо в неё. «Проверим, как работает твой дар».       Тишина.       Девчонка даже не пошевелилась. Никакой реакции. Я уже решил, что не сработало, когда в голове мелькнуло колючее «отстань». Она всё же услышала, я невольно улыбнулся уголками губ.       Я снова сосредоточился на дороге, но краем сознания продолжал наблюдать за ней. Её эмоции были раскалённым углём, который она пыталась спрятать под слоем пепла. Злость. Страх. Голод.       Голод был самым страшным. Я чувствовал его даже сквозь собственную жажду, которая давно стала фоновой болью. Джессика не знала, что с ним делать. Она никогда не чувствовала ничего подобного — бесконечную, разъедающую пустоту внутри, которую не заполнить ничем, кроме крови.       Она сжала кулаки на коленях, и я услышал, как скрипят швы её джинсов. Девушка сражалась с жаждой в машине, мчавшейся со скоростью сто пятьдесят миль в час. Она сидела в двух футах от моего затылка, но, увы, проигрывала.       Я снова поймал её взгляд в зеркале. На этот раз Джессика смотрела на меня. В её алых глазах плескалось что-то дикое.       «Думай о чём-нибудь другом», — послал я мысль, на этот раз осторожно. — «О чём угодно. О маме. О школе. О том платье, которое ты хотела на выпускной».       Джессика отвернулась. Спустя несколько минут в моей голове возник образ: бирюзовое платье с открытыми плечами. Она крутится перед зеркалом в своей старой комнате, той самой, которую больше никогда не увидит, и улыбается. Потом образ моргнул и погас.       Стэнли прикрыла глаза и откинула голову на подголовник.       Машина неслась по трассе, оставляя позади мили и мили леса. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровый цвет.       Тишина в салоне снова нарушалась лишь только шёпотом её воспоминаний, которые она не могла или не хотела скрывать. Бирюзовое платье. Мама на кухне. Анджела, смеющаяся за партой. Майк, который случайно коснулся её руки в столовой.       Мы проехали уже больше двухсот миль, а я, как наивный дурак, почти поверил, что она смирилась. Что тишина — это принятие неизбежного, а не затишье перед бурей. Я ошибался.       Джессика дёрнулась без предупреждения. Одна секунда — она сидела, прижавшись к двери, глядя в окно. Следующая — её рука уже сжимала ручку двери, дёргая её с нечеловеческой силой.       Я отреагировал быстрее, чем успел подумать.       Резко повернул руль влево, одновременно блокируя дверь. Щёлкнул детский замок, который я предусмотрительно активировал ещё при выезде из Форкса. Ручка дёрнулась, но дверь не открылась. Джессика дёрнула снова, металл жалобно скрипнул, но выдержал.       — Пусти! — закричала она. Её голос был полон истерики и животной паники.       Я не ответил. Вдавил педаль газа сильнее, разгоняя машину, чтобы она поняла: прыгать на такой скорости бессмысленно. Конечно, с ней ничего не станет, но я надеялся на то, что Джессика этого не знает.       Девчонка рванулась вперёд, пытаясь перелезть между креслами к моей двери. Её пальцы вцепились в подголовник пассажирского сиденья, отрывая ткань. В замкнутом пространстве машины её сила казалась ещё страшнее, каждое движение грозило разнести салон вдребезги.       Я схватил её за запястье. Джессика дёрнулась, пытаясь высвободиться, и я почувствовал, как её новорождённая мощь превосходит мою. Ещё немного, и она вырвется.       — Джессика, — сказал я жёстко. — Остановись.       Она не слушала. Её чёрные от жажды глаза смотрели сквозь меня. Девушка не замечала ни машины, ни дороги, ни меня. Её единственной целью было вырваться, убежать.       Я рванул руль влево, съезжая на обочину. Машина затормозила, вздымая облако пыли и гравия. Едва колёса остановились, я развернулся к ней, схватил за плечи и прижал к сиденью.       — Посмотри на меня.       Но девчонка не послушалась, каждая её мышца была напряжена до предела.       — Посмотри на меня, — повторил я.       Её взгляд метнулся к моему лицу, полный ненависти и страха.       — Ты можешь убежать, — сказал я спокойно. — Я отпущу тебя. Но куда ты пойдёшь?       Она замерла, нахмурившись.       — Я не хочу быть здесь, — прошептала она. — Я хочу домой.       — Я знаю, Джессика. Но ты не можешь. Ты их убьёшь, жажда уже поглощает тебя.       Её руки, всё ещё сжимавшие подголовник, разжались. Джессика откинулась на сиденье, принимая поражение, и я почувствовал, как всё её сознание поглощает беспросветная тоска.       До Аляски оставалось меньше пятисот миль.       — Если ты попытаешься снова, — сказал я, — я привяжу тебя ремнями.       Джессика не ответила. Отвернулась к окну и сжалась в комок, обхватив колени руками.       Я завёл мотор и снова выехал на трассу.       Теперь я следил за ней в зеркало каждую секунду, но Джессика больше не двигалась. Только смотрела в окно на убегающие назад сосны, и я чувствовал, как внутри неё умирает последняя надежда на спасение. Это было хуже, чем её крик.       Дом на Аляске возник из снежной мглы неожиданно: тёмный силуэт на фоне бескрайних сосен. Я заглушил двигатель, и уши пронзила тишина — глубокая, звенящая, такая, какая бывает лишь там, где люди не живут десятилетиями.       Джессика не двинулась с места. Она сидела на заднем сиденье и смотрела на дом с таким выражением, будто перед ней была тюрьма или могила. Я не стал ждать. Вышел из машины, обошёл её, открыл дверь.       — Выходи.       Девчонка не шелохнулась. Её глаза были прикованы к крыльцу, замёрзшим окнам и снегу, который полностью замел тропинку к дому.       Я знал это состояние. Жажда охватывала её, как прилив: медленно, но неумолимо, затапливая берега разума. Через час она снова попытается сбежать или нападёт на меня. Или разнесёт дом в щепки, ведь инстинкты окажутся сильнее страха.       — Джессика, — позвал я.       Девушка медленно повернула голову. В её взгляде не было ничего человеческого, только голод и пустота, которую надо заполнить. Жажда, которая стирает всё, кроме одного желания. Убивать.       Я не отступил. Её нельзя было оставлять в таком состоянии.       — Идём на охоту.       Она моргнула, словно не поняла, что я имею в виду.       — Лес полон дичи. Ты напьёшься, и станет легче.       Джессика покачала головой, её пальцы вцепились в край сиденья, продавливая кожу.       — Не хочу… — прохрипела она. — Хочу домой. Хочу к маме.       — Ты убьёшь маму, — сказал я жёстко. — Если вернёшься сейчас, ты убьёшь её. И отца. И всех, кто встанет на пути. Потому что ты не контролируешь себя, а я не смогу тебя остановить.       Повторил я ей всё в очередной раз, словно маленькому неразумному ребенку.       Я видел, как её глаза мечутся между мной, домом, лесом, как внутри неё идёт борьба. Часть её хотела послушаться. Часть — разорвать меня на куски и бежать. Часть — просто лечь в снег и умереть, но смерть больше не была доступна ей.       — Выбирай, — сказал я. — Охота или я силой тащу тебя в лес. Второй вариант принесёт боль нам обоим.       Джессика нехотя вылезла из машины, снег хрустнул под её ногами.       Я не стал заходить в дом. Не стал тратить время на разгрузку вещей или осмотр комнат. Охота — вот что было нужно сейчас. Охота — единственное, что могло удержать её на краю.       — За мной, — сказал я и шагнул в лес.       Девчонка двинулась следом. Я слышал её мысли. Она пыталась не думать о жажде, но жажда думала за неё. Она представляла себе кровь — горячую, живую, текущую по венам. Представляла, как впивается зубами в чью-то шею…       Я остановился. Резко развернулся. Она врезалась в меня. Я схватил её за плечи, удерживая на месте. Джессика смотрела на меня снизу вверх. Её глаза были чёрными. Но в глубине, где-то на самом дне, всё ещё была прежняя Джессика.       — Не думай, просто позволь инстинктам взять верх. Сейчас ты можешь отпустить их… — прошептал я где-то в районе её уха.       Жажда поднималась в ней, как прилив, и я чувствовал её каждой клеткой своего тела, чутьём хищника, который узнаёт в другом хищнике ту же самую тьму.       Джессика хотела рвать. Пить. Убивать. Её пальцы сжимались и разжимались на ходу, оставляя глубокие борозды в коре деревьев, которые она задевала.       Мы шли вглубь леса. Всё дальше от дома, от дорог, туда, где дичь встречалась чаще. Снег хрустел под ногами, и этот звук казался оглушительным в безмолвии леса. Но я был уверен — скоро мы будем достаточно глубоко, чтобы началась охота.       Я остановился у старой сосны. Прижал ладонь к шершавой коре и замер, вслушиваясь в лес. Ветер дул с севера, неся запахи мха, замёрзшей земли и где-то далеко отголоски живого тепла. Джессика замерла за моей спиной.       «Жди», — подумал я, не оборачиваясь.       Она не ответила, но и не двинулась с места.       Минута. Другая. Лес жил своей жизнью: где-то в ветвях перекликались птицы, под корнями возились мелкие грызуны. Я отсеивал лишнее, сосредотачиваясь на главном: запахе. Тёплом, мускусном, с горьковатой ноткой мочи и шерсти.       Олень.       Он вышел из-за куста ольхи — крупный самец, с ветвистыми рогами и тёмной, почти бурой шерстью. Олень ступал осторожно, перебирая копытами сугробы, опуская морду к снегу в поисках ягеля. Он не чувствовал нас. Ветер дул в нашу сторону, и запах хищников не достигал его чутких ноздрей.       Я медленно поднял руку и указал влево.       Джессика не нуждалась в указаниях. Я почувствовал, как воздух за моей спиной сгустился, как напряжение в её теле достигло предела. Она вся обратилась в сжатую пружину, готовую распрямиться.       Я шагнул назад. В сторону. Освобождая ей дорогу.       Девчонка рванула с места быстрее, чем я ожидал. Время для неё будто остановилось, а для меня растянулось. Я видел каждый её шаг: как она оттолкнулась от снега, как её тело вытянулось в стремительном броске, как ветки, которые она задевала, ломались с сухим треском. Видел, как олень поднял голову, как его глаза расширились от ужаса, как мышцы задёргались, готовясь к бегству.       Слишком поздно.       Джессика настигла его за три прыжка. Её руки сомкнулись на шее животного с такой силой, что я услышал хруст позвонков. Олень не успел издать ни звука, лишь хриплый выдох, предсмертный стон, вырвавшийся из его широко раскрытой пасти.       Она впилась зубами в его шею.       Кровь хлынула фонтаном — тёмная, почти чёрная на морозе, парящая в холодном воздухе. Я стоял в десятке шагов и смотрел, как она пьёт. Жадно. Неистово. Захлёбываясь, вытирая подбородок тыльной стороной ладони и снова впиваясь в ещё трепещущую плоть.       Это было отвратительно и прекрасно одновременно.       Олень обмяк. Его тело повисло в её руках, тяжёлое, безжизненное, и Джессика опустилась на колени в снег, всё ещё сжимая мёртвую шею. Её плечи вздрагивали.       Я подошёл ближе. Остановился в двух шагах, не рискуя нарушать её личное пространство. Снег вокруг был розовым там, где кровь пропитала сугробы, и белым там, где осталась нетронутой стужей.       Джессика подняла голову. Её лицо было перепачкано кровью, губы алыми, глаза прояснились. Впервые за много часов в них не было черноты. Голод отступил, свернулся внутри, оставив после себя странную, почти человеческую усталость.       Она посмотрела на свои руки. На кровь, которая застывала на её пальцах, превращаясь в тёмную, липкую корку. На оленя, чьи глаза уже затянулись мутной пеленой смерти.       Я стоял неподвижно, не двигаясь, не дыша, даже не читая её мысли. Я боялся того, что мог бы там найти. Ненависть ко мне? Отвращение к себе? Или, что хуже, удовольствие?       Джессика вытерла рот. Встала, шатаясь, будто заново училась держать равновесие. Не взглянула на меня и не сказала ни слова. Просто развернулась и пошла обратно в сторону дома, туда, где её ждала новая жизнь, от которой та не могла отказаться.

***

      Первые дни на Аляске превратились в однообразный, нескончаемый поток.       Джессика металась по дому, не находя себе места и занятия. Я слышал, как её босые ступни касаются деревянного пола, как она идёт в ванную, как останавливается перед зеркалом и смотрит на своё отражение, а потом, скривившись, отворачивается.       Девчонка периодически заходила на кухню. Открывала холодильник. Смотрела на пустые полки. Закрывала дверцу. Память тела подсказывала, что когда-то она просыпалась и сначала думала о еде, а не о том, как утолить жажду кровью.       Я наблюдал за ней из гостиной, не показывая своего любопытства. Она не любила, когда я смотрел на неё слишком пристально. Я старался не смотреть, но не мог.       Охота превратилась в наш распорядок. Каждые несколько дней мы отправлялись в лес. Поначалу Джессика ломала ветки и пугала дичь за километр. Я терпеливо ждал, пока она освоится и тело запомнит, как бесшумно красться, как замирать на полпути, как различать запахи: оленя, лося, зайца, белки, лисы.       Джессика ненавидела охоту. Ненавидела бегать за животными, ненавидела вкус их крови, слишком пресной, слишком дикой. Но голод был сильнее ненависти. Голод заставлял её убивать снова и снова, и каждый раз, когда она впивалась зубами в очередную тушу, я видел, как её лицо меняется. От отвращения к удовольствию. От удовольствия к стыду. От стыда к пустоте.       Я не знал, что сказать в таком случае. Утешать было бы лицемерием. Хвалить — жестокостью. Молчать — единственным честным выбором.       После охоты она отмывала лицо в ручье, не замерзающем даже в сильные морозы. Я стоял на берегу и ждал, когда моя спутница закончит. Два хищника, два отражения друг друга.       Дни тянулись медленно. Мы почти не говорили, потому что слова стали лишними. Джессика слышала мои мысли, а я — её. Мы общались на языке, которого не существовало в учебниках: обрывками образов, вспышками чувств.       Я научился различать оттенки её настроения по тому, как она двигалась по дому. Если Стэнли ходила быстро, почти бегом, иногда задевая углы — значит, злилась. На меня, на себя, на весь мир. Если замирала у окна и смотрела на лес часами — тосковала по прошлому, по маме, по дому. По тому, что никогда не вернётся.       Я не мешал. Стоял в дверях или в соседней комнате и просто наблюдал. Моё присутствие бесило её, но когда я уходил в другую часть дома, она злилась ещё сильнее. Джессика хотела ненавидеть меня в одиночестве. Я не давал ей такой роскоши, потому что всё ещё ожидал от неё подвоха.       Иногда — редко, очень редко — между нами случались перемирия.       Они наступали без предупреждения. Мы садились на диван возле камина и смотрели на пламя. Огонь трещал, бросая тени на стены, и в этих тенях я видел наши силуэты. Два чёрных пятна, два изгнанника, два нежеланных гостя в собственных жизнях. Иногда мы смотрели в окно на северное сияние — зелёные и фиолетовые сполохи, танцующие над лесом. И это было единственным, что мы делили без борьбы.       Джессика менялась, и это было заметно. Её движения стали плавнее, контроль над собой сильнее. Она больше не ломала дверные ручки и не срывала петли в порыве гнева. Она училась быть вампиром, а я учился быть её учителем.       В этот день у неё было лирическое настроение, она сидела за моим пианино и наигрывала что-то. До этого я даже не знал о том, что Джессика умеет играть. Я читал книгу на диване, краем глаза наблюдая за ней.       — Я никогда не увижу маму. Никогда не выйду замуж. Не заведу детей. Никогда не состарюсь. Я буду вечно семнадцатилетней дурой, как ты меня называешь про себя! — неожиданно сказала девушка вслух и гулко захлопнула крышку.       Я вздрогнул.       — Я не называю тебя…       — Не ври! Я слышу это в твоих мыслях! — Она ткнула пальцем себе в висок. — У меня теперь тут радар, забыл? И ты постоянно думаешь: «Она взбалмошная», «Она всё портит», «Почему именно она»…       Я молчал, потому что думал об этом.       — Знаешь что? — Джессика скрестила руки на груди. — Ты самовлюблённый идиот, который возомнил себя страдальцем. Сто лет тебе, а ума как у подростка. Думаешь только о том, какой ты несчастный. Рядом с тобой человек, чью жизнь ты разрушил. И я не могу перестать думать об этом…       — Я не…       — И не смей оправдываться! — рявкнула она.       Джессика развернулась и ушла в одну из спален, хлопнув дверью так, что дом содрогнулся.       Я остался один в гостиной.       «Взбалмошная девчонка», — подумал я автоматически.       Это был замкнутый круг. К концу второй недели наедине с Джессикой Стэнли я начал подозревать, что схожу с ума.       На пятнадцатый день случилось это.       Мы снова ругались. Джессика утверждала, что я нарочно увёл её подальше от стада оленей, чтобы она мучилась голодом. Я объяснял, что направление выбирала она сама. Слово за слово, и мы уже орали друг на друга посреди гостиной.       — Ты эгоист! — кричала она.       — Ты невыносима! — отвечал я.       — Это ты невыносим! Ты и твои мысли! Я уже устала от них! Они везде!       — Тогда перестань их слушать!       — Не могу! Они сами лезут мне в голову! Прекрати думать обо мне…       Я подошёл ближе. Она отшатнулась.       — Не подходи.       — Джессика, это важно. — Я остановился. — Ты говоришь, что слышишь только то, что я думаю о тебе?       Она вдруг смутилась.       — Я специально не проверяла, — быстро сказала она. — Просто заметила, когда ты думаешь обо мне — всё, привет, громкая связь, а иногда наступает тишина. Но ты же не можешь всё время думать обо мне. Даже для тебя это странно, Каллен.       Я смотрел на неё, переваривая информацию.       — То есть твой дар — слышать мысли, направленные на тебя?       — Получается так. — Она пожала плечами.       Мы смотрели друг на друга.       — Это… странно, — сказала Джессика. — У нас одинаковый дар, но работает по-разному. Ты слышишь всё, что думают люди рядом. А я слышу только то, что люди думают обо мне.       — Это… — Я задумался. — Это многое объясняет.       — Например?       — Например, почему ты всегда знала, кто о тебе что говорит в школе. Я думал, это просто сплетни, но, видимо, это было своеобразное проявление твоего дара.       Джессика горько усмехнулась.       — Сплетни? Я всегда знала, кто считает меня дурой, кто завидует, кто хочет дружить, а кто просто терпит. — Она замолчала. — Ты даже не представляешь, каково это — понимать, что люди думают о тебе на самом деле, и улыбаться им в лицо.       — Понимаю, Джессика, как никто.       — Но я не самый красивый парень в школе, от которого все девчонки без ума.       Я вдруг увидел её по-новому. Не как взбалмошную девчонку, а как человека, который всю жизнь носил маску, потому что правда была слишком болезненной.       — Ты поэтому такая… — Я запнулся, подбирая слово.       — Какая? Невыносимая? — она закончила за меня. — Взбалмошная девчонка? Не та, кого ты хотел бы здесь видеть.       Это была правда. Я думал так. Много раз.       — Но ещё, — добавила она тише, — я знаю, что тебе стыдно, что ты правда сожалеешь. Я ценю это.       — Я не должен был…       — Ты не должен был ничего, — перебила Джессика. — Ты просто сделал то, что сделал. Так что не пытайся врать — ни вслух, ни про себя. Бесполезно.       — Значит, мы обречены? — спросил я. — Ты всегда будешь знать, что я о тебе думаю?       — Так же как и ты.

***

      В тот день Джессика сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и пустыми смотрела на телефон.       Телефон был её собственный, Элис прихватила его вместе с рюкзаком. Легенду нашего исчезновения оказалось придумать проще простого, люди сами всё додумали о нашем исчезновении.       — Кому пишешь? — спросил я, входя в гостиную.       Она не обернулась.       — Маме. Ответила на её вчерашнее сообщение. Она спрашивает, когда я вернусь. Весь Форкс обсуждает то, что мы сбежали вдвоем, и как давно у нас роман. Представляешь? Джессика Стэнли и Эдвард Каллен. Какая ирония.       Я подошёл ближе, присаживаясь на противоположный край, девчонка всё ещё реагировала на моё приближение как дикая кошка, но за последние дни реже выпускала когти.       — Что ты ей пишешь?       — А что я могу ей написать? Что меня сожрал мой одноклассник-вампир? Что всё хорошо, что скоро вернусь. — Джессика наконец подняла глаза. — Кажется, она не особенно верит моему вранью. Наверняка мама написала заявление в полицию, что ты меня похитил.       — Не написала. Она всё ещё надеется, что мы одумаемся и ты вернешься домой. Мне жаль, Джесс, что тебе приходится врать. Я предлагал инсценировать нашу смерть.       — Пусть лучше знает, что я жива и просто сбежала из дома.       Джессика отвернулась к окну. За стеклом тянулись бесконечные сосны, припорошенные снегом. Аляска была красивой, если любить одиночество. Джессика его не любила.       — Я всю жизнь хотела, чтобы они думали обо мне хорошо! Чтобы я была популярной, красивой, чтобы меня любили! — вдруг сказала она, рассмеявшись. — А теперь я самая популярная девчонка во всей школе. Все думают, что я сбежала с парнем, который даже не смотрел в мою сторону, гадают, давно ли у нас тайный роман… Думаю, что наш «побег» даже затмил появление Беллы Свон.       — Откуда ты это всё знаешь?       — Читаю школьный чат. — Она покрутила телефон в руках. — Делать тут всё равно больше нечего. Лиззи написала, что видела, как мы тайком болтали на переменах, а Эшли, что я специально строила тебе глазки. Лорен и вовсе заявила, что мы сбежали, потому что я беременна…       — Что?       — Ага, представляешь? — Джессика усмехнулась. — Как ты думаешь, я теперь буду вечной девственницей? Вампиры вообще занимаются сексом?       — Джессика! — Я взял её за плечи. Она дёрнулась, но не отстранилась. — Мне плевать, что они думают.       — А мне не плевать! — воскликнула она. — Мне не плевать, слышишь? Ты считал меня пустышкой, как и они все. Она сжала телефон так, что экран треснул. — Ты меня терпеть не можешь.       — Я не…       Она махнула рукой:       — Я слышу это в твоих мыслях. Я для тебя — наказание. Обуза. Ошибка, которую ты вынужден тащить на себе.       — Это не так.       — А как?       Я шагнул к ней. Ближе, чем стоило. Она швырнула телефон в стену. Тот разлетелся вдребезги.       Осколки пластика и стекла рассыпались по деревянному полу, и я чувствовал, как вина сжимает горло туже, чем когда-либо. Джессика отвернулась к окну, вжав плечи в попытке стать меньше. Её эмоции били наотмашь даже без дара Джаспера: стыд, злость, отчаяние. И под всем этим — глубокая, человеческая тоска по дому, что у меня перехватило дыхание.       Она не просила меня уходить. Не кричала. Просто стояла у окна, глядя на бесконечные сосны, и я знал, если я сейчас исчезну, она останется одна со своей болью. А я не мог этого допустить.       Я вышел из комнаты бесшумно, но она всё равно услышала. Дёрнула плечом, но не обернулась. Я поднялся на второй этаж и принес ей свой телефон.       Джессика не сдвинулась с места. Её пальцы медленно крошили подоконник. Я положил телефон на подоконник рядом с её рукой.       — Напиши в этот дурацкий чат, что я уговаривал тебя целый месяц сбежать со мной, ползал на коленях и умолял… И что мы сбежали в Калифорнию, чтобы пожениться.       Девоночка скосила глаза на телефон, но и не взяла. Не сказала ни слова. Я отошёл к дивану и сел, глядя на огонь в камине. Между нами повисла тишина — тяжёлая, но не враждебная. Я знал, что она пока не готова его взять. Но мы оба понимали, что рано или поздно она это сделает.       «Спасибо», — услышал я ее голос в своей голове.       Через час, когда я уже собирался уйти на охоту, то услышал, как её пальцы сомкнулись на корпусе. Джессика поднесла телефон к глазам и включила экран. Я не оборачивался, но видел краем глаза, как она набирает сообщение маме.       В ту ночь, после охоты, когда Джессика ушла в душ, я думал о том, что её одиночество было осязаемым. Она ненавидела Аляску, ненавидела лес, ненавидела меня. Но больше всего она ненавидела то, что у неё никого нет. Ни подруги, чтобы поболтать. Ни компании, чтобы отвлечься. Только я — вечное напоминание о том, что она потеряла.       И тут же вспомнил о сёстрах Денали. Таня, Ирина, Кейт — они жили в нескольких часах езды отсюда, в своём доме среди лесов и озёр. Они были вампирами, как и мы. Джессике нужна была компания, так почему бы не позвать их в гости?       Решение созрело на следующее утро.       Дождался, пока Джессика уйдёт в свою комнату. Она часто запиралась там и слушала музыку через старые наушники Элис, которые нашла в ящике. Я взял телефон, который дал ей, и нашёл контакт Тани. Мы не общались с момента переезда в Форкс, но я знал, она не откажет.       Сообщение получилось коротким: «Я на Аляске в нашем старом доме. Приедете?»       Ответ пришёл через минуту. Таня писала: «Жди».       Я не сказал Джессике. Решил, что сюрприз будет лучше или, по крайней мере, не хуже, чем попытка обсуждать это заранее. Она всё равно услышала бы мои мысли, но я старался думать о другом, когда был рядом.       Мы услышали их машину задолго до того, как она появилась из-за поворота. Мощный двигатель резал морозный воздух. Джессика в тот момент сидела на диване, листая книгу, которую не читала, просто переворачивала страницы, чтобы занять руки и голову. Я видел, как она напряглась, когда звук приблизился. Её ноздри раздулись, улавливая новые запахи.       Она вскочила, не понимая, что происходит. Я не двинулся с места. Только посмотрел на неё и постарался послать спокойную мысль: «Это друзья. Они не причинят вреда».       Джессика не ответила.       Кейт ворвалась в дом первой с грохотом и смехом. За ней вошли Таня и Ирина, и за считанные секунды гостиная наполнилась шумом, которого здесь не было с нашего приезда. Голоса, шаги, запахи. Джессика отступила к стене, вжавшись в неё, но я видел, как любопытство борется в ней со страхом.       Кейт подошла к ней первой. Остановилась в паре шагов, склонила голову, разглядывая. Я почувствовал, как Джессика напряглась ещё сильнее, но Кейт вдруг улыбнулась, широко и искренне, и сделала шаг назад, давая пространство.       Таня вошла следом. Её взгляд скользнул по комнате, по мне, по Джессике, по нашим вещам, разбросанным по полу. И задержался на нас двоих. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, понимание, а потом лёгкая, едва заметная улыбка. Я не спрашивал, о чём она думает. Боялся, что она права.       Вечер прошёл в разговорах, вернее, в разговорах сестёр. Джессика почти не участвовала, только слушала, впитывала, привыкала к новой компании. Ирина рассказывала о своем путешествии, Кейт — о неудачной охоте, когда ей какой-то дерзкий олень убежал от нее, Таня — о соседях, которые иногда доставляли хлопоты. Джессика не смеялась, но я видел, как напряжение покидает её тело, сменясь удовольствием от компании. Как она перестаёт сжимать подлокотник кресла. Как её уже золотые глаза следят за Кейт, которая жестикулирует слишком активно для вампира.       Я сидел в стороне и не мешал.       Когда сёстры уехали под утро, пообещав вернуться через неделю, Джессика долго стояла у окна, глядя вслед их машине. Я слышал её мысли и понял, что она рада гостям. Тому, что в в её жизни появился хоть кто-то кроме меня.       Девчонка не поблагодарила меня, но когда я прошёл мимо неё на кухню, впервые не отодвинулась.       Через неделю сёстры приехали снова.       Джессика не стала прятаться. Она встретила их у порога, позволяя заключить себя в дружеские объятья. Я остался в гостиной и слушал, как Кейт уводит её смотреть на вещи в сарае, оставленные Элис, как Ирина раскладывает карты на столе, предлагая сыграть, и как Таня… Таня подошла ко мне.       Она не сказала ни слова. Просто села в кресло напротив и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержал его, не отведя глаз. Она знала, что я читаю мысли. И в её мыслях чётко, отчётливо, как удар грома прозвучало: «Она изменила тебя, Эдвард. Ты ещё не осознал этого, но вы уже почти пара. Или скоро ей станете».       Я не ответил. Не опроверг и не согласился.       Просто сидел у огня, слушая, как в соседней комнате впервые за много недель Джессика смеётся. Её смех, вызванный шуткой Кейт, чем-то нелепым и простым, согревал меня изнутри. Это ощущение тепла я не испытывал уже очень давно.       Таня улыбнулась краешком губ и отвернулась.

***

      Дни перетекали в месяцы. Зима — в весну, которая на Аляске была просто менее тёмной зимой.       — Ты сегодня в хорошей форме и настроении, — заметил я, когда она приземлилась рядом со мной после очередного броска. На ее губах остались следы крови.       — Я всегда в хорошей форме, — усмехнулась она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Просто ты слишком медленный для меня.       — Я медленный? — Я покачал головой, но улыбнулся. Спорить с этой девочкой было бесполезно, но за последние недели эти споры стали… приятными. Как старая привычка, без которой уже не обойтись.       Мы двинулись дальше в лес. Снег приятно хрустел под ногами. Здесь, на Аляске, природа была другой. Суровой, молчаливой, величественной.       Внезапно ветер переменился. Запах ударил в ноздри раньше, чем я осознал опасность. Человек. Метрах в двухстах. Идущий прямо на нас.       — Джессика, — сказал я жёстко. — Стой.       Она замерла. Её ноздри раздувались.       — Я чувствую, — прошептала она. Голос изменился: стал глубже и вибрирующим.— Господи…       — Нет. — Я встал перед ней, загораживая обзор. — Это человек. Ты не будешь на него охотиться.       — Я не охочусь. Я просто… — Она попыталась обойти меня.       Я сдвинулся, перекрывая путь.       — Джессика, посмотри на меня. В глаза.       Она послушалась. Её зрачки расширились, заполняя радужку чернотой. Глаза голодного вампира. Я видел это сотни раз — на других, на себе. Знал, что это значит.       — Отойди, Эдвард, — зарычала девчонка, подходя ближе, вплотную ко мне.       — Нет. — Я взял её за плечи. — Ты сильнее этого. Ты не животное.       — Я хочу есть.       — Ты охотилась час назад. Ты сыта.       — Это другое. — Джессика дёрнулась, пытаясь высвободиться. — Ты сам говорил — человеческая кровь пахнет иначе. Ты сам сорвался на мне!       — И ты знаешь, чем это кончилось! — Я встряхнул её. — Ты хочешь такой судьбы этому человеку? Хочешь создать ещё одного монстра?       — Я не монстр! — закричала она.       — Тогда докажи! — рявкнул я. — Остановись!       На секунду мне показалось, что я достучался. Джессика замерла, глядя на меня. В её глазах мелькнуло что-то человеческое, а потом ветер снова донёс запах. Ближе. Метров сто.       Джессика рванулась. Я держал крепко, но она была новорождённой. Её сила превосходила мою, так бывает всегда в первые годы. Девчонка вырвалась, отбросив меня в сторону, как тряпичную куклу. Я врезался в дерево, сосна треснула.       — Джессика, стой! — заорал я, поднимаясь.       Она не слушала, бежала на встречу добыче, стремительная тень среди белых стволов.       Я рванул следом.       Я бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Ветки хлестали по лицу, снег взрывался под ногами.       Я увидел его раньше, чем она.       Мужчина. Лет тридцать. Турист, судя по одежде. Он стоял на тропе, вглядываясь в между деревьев наверное, услышал шум. Глупый, глупый человек.       Я врезался в Джессику за секунду до того, как она выскочила на тропу.       Мы покатились по снегу клубок из рук, ног, рычания и отчаяния. Джессика была сильнее. Намного сильнее. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела, когда она прижимала меня к земле, нависая сверху.       — Пусти, — прошипела она. — Пусти, или я убью тебя.       — Убей, — выдохнул я. — Но его не тронешь.       Она замерла.       В её глазах чёрных, бездонных мелькнуло что-то. Непонимание. Злость. И боль.       — Почему? — спросила она. — Почему ты защищаешь его? Он никто!       — Потому что ты — не убийца. — Я смотрел ей в глаза, не отводя взгляда. — Потому что если ты убьёшь сейчас, то никогда не простишь себя. Потому что я знаю, каково это жить с грузом чужой смерти на совести. И я не позволю тебе пройти через это.       — Ты не позволишь? — усмехнулась она. — Ты даже встать не можешь. Ты не сможешь меня остановить, Каллен. Ты слабее.       Мне надо было отвлечь ее, что-то придумать срочно. Я смотрел в её глаза. В эту чёрную бездну, где исчезла Джессика, остался только голод. И вдруг я понял, что делать.       Я не мог победить её силой. Не мог достучаться до разума, она его потеряла. Оставалось только одно. То, чего я боялся больше всего. То, о чём думал каждую ночь, лёжа без сна и слушая её шаги за стеной, после того что мне сказала Таня. Я рванулся вверх и поцеловал её.       Она замерла.       В прямом смысле — перестала дышать, перестала двигаться, перестала быть хищником. Я целовал её отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовал страх за неё, злость на себя, надежду, что это сработает. Её губы были холодными, неподвижными и вдруг ответили.       Она ответила.       Её руки, которые секунду назад пытались меня разорвать, вцепились в мои волосы, притягивая ближе. Тело прижалось к моему, и сквозь слои одежды я чувствовал, как дрожь пробегает по ней.       Где-то позади треснула ветка, человек наконец-то пришёл в себя и бежал, спасая свою жизнь. Запах удалялся, таял в морозном воздухе.       Но я не думал о нём. Я думал только о ней.       О том, как её губы двигаются в такт с моими. Как её пальцы сжимают мои волосы. Как её мысли врываются в моё сознание.       …боже, он целует меня. Эдвард Каллен целует меня. Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся…       Я не останавливался.       Мы оторвались друг от друга, только когда лёгкие потребовали воздуха по привычке.       Джессика смотрела на меня. Её глаза были золотыми. Чистыми, светлыми, почти человеческими. Ни следа той черноты, что была минуту назад.       — Ты… — выдохнула она. — Ты поцеловал меня.       — Да.       — Чтобы остановить?       — Да.       — Сработало. — Она усмехнулась. — Идиотский план.       — Другого не было.       — А если бы не сработало?       Я пожал плечами:       — Пока пыталась бы меня убить, он бы убежал.       Джессика смотрела на меня долгим взглядом.       — Ты… — Она моргнула. — Ты невозможный. Самовлюблённый идиот. Благородный дурак.       — Я это все знаю…       — Заткнись и поцелуй меня ещё раз.       Я улыбнулся. И поцеловал.       В этот раз не было отчаяния. Не было страха. Был только вкус её губ — сладкий, такой правильный. Где-то вдалеке бежал спасённый человек, который никогда не узнает, как близко был к смерти.