Это точно по сценарию?

             Раздевалка пахнет холодом — тем особым, липким холодом, который въедается в лёгкие после льда. Влажная ткань, пот, едва уловимый запах металла от коньков, оставляющих на полу мокрые следы. Тишина давит.       Илья сидит, навалившись всем телом вперёд, будто пытается спрятаться от собственных мыслей.       Пальцы шнуруют коньки на автомате, бездумно дергая за язычки. А мысли… они где-то далеко. Между вчерашним ужином, который он никогда не забудет, и сегодняшним обещанием — тем самым, которое он обязан сказать Петру. «Это точно последний раз». Он повторяет это про себя, но сам себе уже не верит.       До слуха доносится голос за дверью, что так или иначе становился громче и ближе.       Дверь распахнулась и в проходе показалась голова со слишком пушистой и растрёпанной шевелюрой. — Ну что? — спрашивает Миша, как только зашёл в раздевалку и выцепил Илью взглядом, — Ты жив?       Илья молча поднимает на него голову и здоровается через братский хлопок, жалобно промычав. — Всё плохо. — гундосит он, возвращаясь к шнуровке. — Насколько? — искренне интересуется друг, кидая взгляд на только что вошедшего за ним Влада. — Сегодня обед, они вчера позвали. — проныл он, уткнувшись носом себе в колено, не желая даже вспоминать о том что им снова прийдётся возвращаться в тот дом вместе.       Определённо в Илье что-то надломилось после этого вечера. Он как будто стал более лояльнее к Петру. Ему больше не казалось, что его спокойствие это плохо, потому что оно их вчера в целом и спасло.       Сам он оказывается, если присмотреться, достаточно красив, чтобы можно было засматриваться слишком долго. Да и голос у него...       "Так, Илья, не о том думаешь."       В раздевалке повисла пауза, которую разорвал легкий смешок Влада, что сейчас медленно поднимал голову от телефона и с ехидством смотрел на сгорбленную фигуру фигуриста. — Это уже сериал, — фыркает Миша, присаживаясь рядом с другом и похлопав его по спине. — Второй эпизод пошёл. — кивает Влад, который стал оглядываться по раздевалке и искать спортивную сумку. Её должен был принести Петя, потому что Влад так и не появился вчера в доме Рафаэля.       И у Ильи вообще не возникло вопросов, почему это Влад сегодня приехал не с Петей, который сейчас тренируется в поте лица, а с Мишей, и почему это он вальяжно расхаживает и ищет что-то. — Это не смешно. — говорит глухо себе в колено Илья, вздыхая и продолжая зашнуровывать уже второй конёк. — Это очень смешно. — отвечает ему Влад, который должен узнать всё в деталях и поэтому ускоряет свои поиски, желая послушать как всё было от лица Гуменника. — Они не отпустят его, — продолжает Илья тем же тоном, — Они уже… Они уже решили, что он идеальный. — он заканчивает со шнуровкой и откидывается спиной на шкафчик, ударяясь головой и шипя от лёгкой тупой боли в районе затылка. — О, всё, — Влад чуть лыбится, и кивает сам себе, всё-таки нарыскав свою сумку на одном из железных шкафов, — Ты попал. — Я знаю! — восклицает Илья, жмурясь от прямого осознания своей беспомощности.       Миша смотрит внимательно. Сначало с сожалением, а потом с медленным осознанием. — Подожди. — говорит он размеренно, будто с каждой секундой осознавал из-за чего у светловолосого такая реакция. — Ну что? — недовольно говорит он, открывая глаза и чуть опуская голову, чтобы смотреть на лицо казаха. — Ты злишься, потому что ситуация выходит из-под контроля… — он делает паузу, пытаясь правильно сформулировать мысль, — или потому что он слишком хорошо вписывается?       Он замолкает, и вместе с молчанием Миши у Ильи будто останавливается сердце на пару секунд. А затем оно начинает биться сильнее, от чего Малинин даже выпрямляется в спине, отстраняясь от шкафчика. — Не начинай. — говорит он сдавлено, чуть ведя плечами, не желая даже думать об этом. — Я просто спрашиваю. — с неподдельным интересом отвечает он, не желая наседать, но и не отступая. — Ну значит не спрашивай! — говорит он чуть громче, отсекая любые другие слова Миши.       Вдруг со стороны Влада доносится слишком серьёзный голос. Он уже начал переодеваться, да и говорит он не так громко, чтоб его прям слышали. Но его услышали. — Он тебе начинает нравиться.       И после этих слов Илья замер. Его будто парализовало, да так, что даже воздух в лёгких куда-то пропал.       Он смотрел на свои ладони и надеялся что ему показалось услышанное.       Но нет.       Слова Влада повисли тяжким грузом, привязанные куда-то к рёбрам и сейчас так и наровились вырвать парочку из них.       Одно дело когда ты думаешь об этом, но спихиваешь на профессиональный интерес, не озвучивая свои непрофессиональные мысли. Другое дело когда тебе говорят это в лицо даже не спрашивая, а утверждая. — Нет. — ответил он как-то неуверенно и заматал головой. Но в голосе слышалось осознание, граничащее с безумием.       Потому что он начал понимать и простое отрицание не даст возможности просто забыть об этом как страшный или навязчивый сон. — Ты уверен? — спросил у него Миша, чуть наклоняясь чтобы разглядеть пустое лицо друга.       Илья не в силах ответить. Он лишь кивает и делает вид что не завис на пару добрых минут, пока смотрел на свои ладони, особенно на ту, которой он вчера держался весь вечер за руку Петра. — Тогда почему ты выглядишь так, будто тебя это пугает? — спокойно спрашивает его Влад, но он больше не намерен отвечать       Потому что если не замолчит сейчас, окончательно сознается себе. — Нет, — вдруг говорит Миша, и Илья будто очнулся.       Он типо за него ответил или сейчас с собой разговаривает? До чего же доводит общение с Дикиджи. — Нет — это что значит? — Я отказываюсь наблюдать за этим, — Миша откидывается на скамейке, закидывая руки за голову, от такого его действия Малинину приходится встать, дабы чужие культяпки не легли на него, — Это уже не просто смешно, это какой-то сюр.       Влад стоит чуть в стороне, прислонившись плечом к шкафчику. Он не улыбается — просто наблюдает. Его редкая серьёзность заставляет поёжиться Илью, потому что он не привык видеть кучерявого таким собранным. — Вы изменились, — продолжает спокойно Шайдоров, и светловолосому кажется, что ещё одно слово про Петра из их ртов, и он их отпиздит.       Илья вновь замирает на секунду, смотря на растележившегося Мишу, и выдохнул, потому что его откровенно заебали их слова. Они явно стараются их свести, но они же и так "пара", хули им ещё надо? — Мы не.. —       Он уже хотел вновь отпираться, но голос подал уже Влад. — Вы изменились, — повторяет слова Миши он и начинает шнуровать свои коньки, а тишина, наступившая после этих слов, чуть сгущается.       Илья поворачивает на него голову и правда не понимает что тот имеет ввиду. Он всё такой же Илья, любит внимание и кататься на льду. Любит всякие безбашенные затеи и потом огребать за них.       А Пётр всё такой же Пётр. Спокойный, внимательный, чуть смешной и до одури красивый. — В каком смысле? — спрашивает уже раздражённо он.       Миша приподнимается на локтях и кивает в сторону выхода из раздевалки. — Иди, покатайся. Сам поймёшь. — говорит он, и его тон не требует каких либо возражений.       Илья хмурится, но ничего не отвечает. Просто берёт перчатки и идёт к двери.       Лёд встречает привычным холодом. Звук лезвий — резкий, чистый, почти успокаивающий.       Гуменник уже тут.       Он двигается легко, будто не задумывается о каждом шаге, будто тело само знает, что делать. Разгон, поворот, скольжение — всё слишком ровно.       Илья выезжает на лёд, делает круг, ещё один. И всё равно замечает как они оказываются рядом.       Случайно. — Ты сегодня позже. — говорит Пётр, чуть замедляясь, когда Илья приземлил рядом с ним тройной риттбергер и собрался уже улизнуть.       Илья делает дугу, выравнивается рядом, он крутится вокруг своей оси и будто ненамеренно проезжает по кругу, оставляя Петра в центре своеобразного хоровода. — Ты заметил? — спрашивает он таким тоном, будто является каким-то человечешкой, которого не знает пол мира и Гуменник его кумир, что заметил именно его среди толпы таких же людишек. — Я всегда замечаю. — с небольшой улыбкой отвечает он, отъезжая для нового разгона.       Илья коротко усмехается, но его взгляд задерживается на чужой отдаляющейся фигуре.       И он даже сам не замечает что смотрит ему в след слишком долго. Дольше, чем смотрят просто друзья. Хотя бы друзья.       Они разъезжаются, но ненадолго.       Снова пересечение — будто случайно, но слишком точное. Гуменник, ёбаный стратег, как выражался Илья в мыслях, вновь проезжает мимо него, будто это ни что-то такое ценное для Ильи, а обыденность. — У тебя лутц завален. — бросает старший не глядя, он просто знает что парень рядом и точно услышит. — У тебя тоже. — тут же метает стрелки Илья, дабы не показаться таким уж и "легкодоступным".       Пётр поворачивает голову. Во взгляде ирония, а в голосе как будто бы насмешка. И Малинина это вновь начинает раздражать, где-то на подсознании. — У меня — нет, — отвечает он и его руки оказываются за спиной, делая осанку более прямой и грациозной, а движения более плавными, — У тебя — да.       Они останавливаются почти в центре. Илья метает искрами из глаз, желая растопить, да скорее даже разбить это спокойствие напротив.       Вокруг кто-то катается, кто-то разговаривает, но это как будто уходит на второй план, становится не важным и чем-то фоновым. — Покажи, — шипит Илья, уже понимая что проиграл в этом споре, но идёт на пролом до последнего.       Пётр чуть приподнимает бровь, потом кивает. На губах лёгкая смешинка, и она будто сама за парня говорит "ты сейчас сядешь в лужу".       Он отъезжает, набирает скорость.       Прыжок — чёткий, чистый, будто отточенный до автоматизма. Хотя, так и есть.       Приземление мягкое, выезд слишком плавный, такой, будто старший не катается, а плавает в воздухе и его держит на льду сам Бог.       Илья невольно кивает. Он понимает что облажался, но разве можно такое признать самому себе, не говоря уже о других. — Неплохо. — цедит он сквозь зубы, скрещивая руки на груди и наблюдая как тот с той же лёгкостью подъезжает обратно, чуть ближе, чем стоит. — Я знаю. — хмыкнул он, снова уводя руки за спину и смотря сверху вниз, на чуть злое лицо младшего. — Самодовольный. — фыркнул Илья, чуть отворачивая голову и уже замечая что Влад и Миша, недавно зашедшие на лёд смотрят на них и перешёптываются. — Реалист. — парирует его колкость Гуменник и чуть отъезжает в сторону, давая ему проехать на разгон. — Бесишь. — говорит, как выплёвывает Илья и отъезжает, начиная разгоняться для прыжка. — Взаимно. — кидает ему в след Петя и с легкой ухмылочкой наблюдает за рваными движениями Малинина, явное дело он оскорблён и раздражён.       Проехав почти круг, он делает свой заход. Прыжок выходит чуть резче, опять же из-за злости, и приземление выходит с небольшим сдвигом, от которого лезвие чуть резче вгрызается в лёд и Илья наклоняет корпус, но не падает.       Он уже знает, что тот ему скажет. И его это слишком раздражает.       Раздражает что старший, как и ожидалось, оказался прав. — Слишком рано раскрываешься, — спокойно звучит голос Петра, когда Илья подъезжает.       Илья выдыхает, проводит рукой по волосам, и не знает как отбиваться от этого "заботливого" напора от него. — Я не просил советов. — срывается с его губ быстрее, чем он успевает придумать более умный ответ. — Я всё равно сказал. — пожал плечами он, и улыбнулся так непринужденно, будто старался выделить что изверг тут только один, и явно не Пётр.       Малинин подъезжает ещё ближе, останавливаясь почти вплотную. — Ты невыносимый. — шипит он сквозь зубы, грозно смотря прямо в... Ого, у него оказывается зелёные глаза. — Но ты всё ещё здесь. — чуть наклоняя голову отвечает Пётр, и их лица уже слишком близко. И для этого льда, и для ситуации.       И вот тут...       Движение.       Почти незаметное, но мелькнувшее на переферии сознания, прежде чем почувствовать его последствия.       Пётр тянется рукой и поправляет ворот его кофты, который съехал в сторону. Илья одевал её всегда на разминке, перед тем как начинал основную прыжковую тренировку.       И именно сейчас мысленно то ли сжигает её, то ли готов носить всегда.       Пётр просто поправляет, как будто это нормально. Как будто он делал это уже сотни раз.       А Илья замирает. Он смотрит уже недоумённо на отдаляющееся лицо и чувствует как мгновенное тепло чужой руки пропадает так же резко, как и появилось       Мир вновь на секунду становится тише. Скорее даже у него в ушах белый шум в перемешку со звоном. — Ты… — голос садится. Он сбивается, теряет слова, мечется взглядом по чужому лицу. В голове — пустота. Абсолютная. Взрывная. — Он съехал, — спокойно говорит Пётр и отъезжает на безопасное расстояние.       Будто ничего не произошло. Но Илья стоит на льду, чувствуя, как горит кожа на шее — там, возле которой только что были чужие пальцы. И понимает: он не врёт Мише и Владу. Он врёт себе. И это самое страшное. — Всёёё, — тянет Миша, когда Илья оказывается рядом с ним, — Ты всё ещё веришь что это "игра"?       Илья резко стягивает перчатки. Он не знает зачем это делает, но кидает их куда-то за бортик, будто сняв их весь пыл уйдёт через пальцы, медленно, совсем незаметно. — Это игра. — не знает он на что надеется, но не прекращает препираться. Словно от этого зависит есть ли между ними что-то или нет. — Конечно, — где-то сзади доносится скрежет лезвий о лёд и голос Влада, — Поэтому он сейчас трогал тебя, как будто вы живёте вместе. Ну или вы милейшая парочка.       Илья ничего не отвечает. Его бесит как минимум тот факт что всё вышло из под контроля — как максимум, что всё в руках у Гуменника. — Ты на него смотришь по-другому, — добавляет парень, чуть дёргая бровями, мол, "любовь любовь, мы всё видим", и появляется у него в поле зрения. — Нет. — грубо отвечает он и метает взглядом на него будто лазером, от чего Влад даже пошатывается, слегка отъезжая, но не теряя напора. — Да. — всё равно отвечает он, желая чтобы парень уже принял тот факт что их "отношения" зашли за свои же рамки.       Вновь повисает тишина, от которой хочется то ли плакать, то ли кричать. — И он на тебя тоже, — тихо говорит Миша, подъезжая ближе. Он мягко положил свою руку на чужое плечо, в знак поддержки.       Илья отворачивается, чуть дёрнул плечом, но уже не спорит.       Уже после тренировки, когда Петра отчитал Рафаэль за такой любимый и одновременно ненавистный ему риттбергер, он подходит к сидящиму на требуне Илье.       Он сидит как всегда чуть сгорбленный, жадно поглащает воду и наблюдает за тренировкой Миши, чтобы потом дать другу свои советы.       Старший как только приблизился сел на соседнее место, оставив между ними ещё одно сиденье. Неужели о границах вспомнил? — Во сколько? — ни привета как говорится, ни ми... Да.       Илья недовольно вздохнул, поворачивая голову в сторону Пети.       Тут сидит чуть расслабленно. Грудь вздымается чуть выраженее, значит он сюда как минимум шёл быстрым шагом, потому что за то время, пока тренер устраивал ему разбор полётов, он должен был отдышаться. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь? — у Ильи выражение лица такое, будто у него спросили самую очевидную вещь и он слишком устал чтобы вмазать за надоедливость. — Да. — слегка улыбается Пётр, вытерев со лба капельки пота и приглаживая волосы, что торчали как антены во все стороны.       Илья вновь вздыхает, будто устал от одного только присутствия того рядом и поднимает левую руку, смотря на часы, что прекрасно украшали его запястье и на которых горели заветные цифры 14:02. — В три. — отвечает он, возвращая руку обратно на колено и вновь делая глоток воды из бутылки. — Хорошо. — отвечает он и не уходит.       Повисает пауза, от которой хочется поёжиться. Илья в целом уже не любит рядом с ним молчать, потому что от этого молчания волосы на загривке начинают шевелиться. А Пете опять хоть бы хны.       И они сидят рядом. Не слишком близко, и хотя бы от этого спокойнее. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что тебе это не нравится. — вдруг разрывает молчание Илья, не прекращая смотреть за Мишей. — А если мне не не нравится? — отвечает он спокойно, тоже не отводя взгляда со льда.       Малинин медленно поворачивает голову, как в замедленной съёмке. Где-то в голове проскользает мысль что вот вдруг, у него тоже есть какие-то неравнодушные чувства, но тут же осекается. Это же Гуменник, стратег мать вашу. Что-то придумал и теперь хочет сделать, а Илья уже не может отступить. — Пётр. — серьезно говорит он, изучая чужой профиль, глазами прожигая эти прекрасные скулы и греческий нос, придающий ту самую нотку аристократии в чужом лице. — Что? — спрашивает он, так и не повернувшись к младшему головой. Он чувствовал, да и боковым зрением видел, что его сейчас съедят чужие глаза, но в ответ посмотреть не рискует. — Это закончится. — парень утверждает. Только вот не понятно, старается успокоить себя, что вот это конец и всё не так как я думаю, или говорит это ему, чтобы тот не расслаблялся и не придумал грандиозных, глупых планов — Возможно. — чуть усмехается Гуменник, но где-то в груди становится больно. Так больно, что хочется почесать там, где рука явно не достанет, лишь бы не зудило так противно. — Скоро. — вновь говорит Ильи, заметив как дёрнулся чужой кадык, но на счет этого так ничего и не сказал. — Посмотрим. — старший старается обнадёжить себя этими словами. Он будет стараться. Он сделает всё, но чтобы Илья понял. Либо признал, что это всё зайдет, а может уже зашло, слишком далеко.       Между ними вновь повисает тишина, разрушаемая выкриками со льда весёлых и счастливых Влада с Мишей, которые не зная забот сейчас бесились на льду.       Каждый из них думал о чём-то своём, о том, что между ними явно не принято обсуждать. — Ты невыносимый. — выдыхает Илья почти шёпотом, боковым зрением замечая движение чужой головы. — Привыкай. — с лёгкой усмешкой говорит Петя, всё таки вставая и уходя от Малинина, который натурально съедал себя своими мыслями из нутри.       Илья открывает рот, чтобы сказать что-то ядовитое и резкое ему в спину. Но вдруг понимает, что не может сказать что-то грубое.       Пётр слегка улыбается. Он уходит, зная что младший ничего не скажет.       Илья остаётся один, с одной надоедливой мыслью.

«Ещё чуть-чуть. И всё закончится».

      И почему-то эта мысль уже звучит не то что не убедительно. Она звучит как глупое оправдание, в которое сам парень не верит.

***

      Парковка почти пустая.       Асфальт влажный после недавнего дождя — блестит, переливается, отражает тусклое вечернее солнце так, будто по земле разлили жидкое золото.       Петя даже хочет улыбнуться. Подсознательно он сравнивает этот город с Питером, где такая погода — родная, привычная, своя. Только вот там солнце являлось редким гостем, а здесь ещё пытается выглянуть из-за туч. Но Фэрфакс всё-таки не Северная столица.       Илья жмёт кнопку на брелке, когда они только выходят из здания. Сигналка откликается коротким писком — резким, как укол.       Подойдя к машине, он вальяжно открывает заднюю дверь, кидает сумку на сиденье небрежно, будто ему всё равно. Потом устраивается за рулём, поправляя зеркало заднего вида скорее по привычке, чем по необходимости.       Пётр садится рядом и двери закрываются почти одновременно — глухой звук, отрезающий внешний мир.       На мгновение Илья вспомнил слова Влада, что они "как милая пара", и уши вдруг начинают краснеть, из-за чего он взъерошил себе волосы. Ну, на всякий случай, чтобы видно не было. — Ты уверен, что это хорошая идея? Мы всё ещё можем не поехать. — голос звучит слишком заботливо. Слишком мягко для его обычной колючей манеры. Илья мысленно даёт себе подзатыльник и, чтобы скрыть смущение, резко поворачивает ключ зажигания.       Мотор оживает — тихо, привычно, издаёт то самое ровное гудение и предвещает скорую дорогу. — Нет. — спокойно отвечает Пётр.       Он не соответствует своим словам, потому что сидит уже слишком спокойной даже для самого себя.       Илья бросает на него короткий взгляд, мельком, потому что начинает выезжать с парковки. — Тогда почему ты согласился? — задаёт он, по логике правильный вопрос, но почему-то его самого от него коробит. — Потому что ты не отказался. — достаточно простой ответ, но он заставляет светловолосого напрячься и чуть прибавить скорость, хотя по мокрой дороге вообще аккуратно ехать надо. Но это же Илья.       Илья выезжает на трассу, сжимая руль чуть сильнее, чем нужно. — Я не мог. — говорит он чуть сдавленно, и... Частично, но не врёт.       Да, по сути он мог отказаться от предложения матери, но и совесть, и чистое уважение не давало ему это сделать. — Мог. — и опять же Пётр прав, потому что если бы это было правда игрой на один вечер, то он явно нашёл бы любую отмазку чтобы больше не появляться дома у мамы со своим "парнем". — Нет. — продолжает отрицать он, будто от этого зависит его репутация, а не простая правота Петра в глупой перепалке. — Мог.       Оставляет старший последнее слово за собой, и Илья уже не желает приператься. То ли правду не хочет отрицать, то ли просто устал.       И вновь эта привычная тишина.       Она уже стала частью их — почти бытовой, почти обыденной. Она настигает всегда и везде, окутывает с ног до головы своим тяжёлым, невидимым покрывалом.       Только вот для Ильи это покрывало — колючее, до рези на коже. А для Петра — мягкое, почти шёлковое.       Двор сменяется улицей, улица — дорогой. Они проезжают уже пол пути, ещё ехать около 20 минут, потому что дом Татьяны в достаточном отдалении от катка.              Не желая больше терпеть эту настырную тишину, Малинин решается. Он говорит то, что вертится на языке ещё с той сцены на льду. — Ты сегодня… — начинает он, храбро выныривая из молчания. Но в середине фразы осекается — понимает, что звучать это будет глупо. Слишком откровенно. Слишком... правдиво что-ли. — Что? — Пётр чуть поворачивается к нему головой. В голосе неподдельный интерес и внимание.       Илья сглатывает. Делает вдох для слов и вместо этого только глухо мычит. Позор. — Ничего...       Пётр вдруг разворачивается к нему корпусом. Резко, почти грубо. В глазах неприкрытое недовольство. И это неожиданно. Обычно старший не даёт эмоциям вырываться наружу. Значит, задело. — Сказал «а» — говори и «б». Я не гадалка, чтобы додумывать, что ты хотел спросить.       Голос ровный, но в нём струна, которая натянута до предела. Илья выдыхает. Он правда не хочет говорить прямо. Поэтому выбирает обходной путь. — Ты ведёшь себя так, будто это реально…       И его уши снова загораются. По шее — там, где Пётр всего пару часов назад коснулся кончиками пальцев, будто случайно, пробегает толпа мурашек. Кожа вспоминает прикосновение. Илья вздрагивает, едва заметно. Рука, которую вчера держали крепко и надёжно, начинает гореть, пульсировать в такт сердцу.              Пётр вновь садится ровно. Его спина полностью касается спинки, но всё равно кажется чересчур прямой.       И впервые он молчит так долго. Размышляя, как ответить правильно. — А если мне так проще? — выдыхает он, смотря прямо перед собой, но в тоже время ничего не замечая. Его взгляд пустой, такой, по которому понятно что человек глубоко в своих мыслях. — Проще — что? — в тон ему отвечает Илья и старается быть сосредоточеным на дороге. — Не делить, — на гране слышимости отвечает он, но после чуть громче добавляет, — Где игра, а где нет.       Машина едет ровно, но внутри неё будто что-то чуть сдвигается. На подсознательном уровне, и тут же становится тестно. Слишком тестно в одном пространстве для двоих. — Это плохая идея. — говорит он, стараясь не зацикливаться на этом глупом, но по сути таком важном диалоге. — Возможно. — чуть пожимает плечами Петя, отворачивая голову к окну. — Мы этим только усложним. — добавляет младший, на что получает только тихий смешок. — Уже. — Это закончится. — подводит он итоги, давая тому понять что это не надолго. — Угу. — доносится мычание от Пети, который за дорогу больше не посмотрит на Илью. — Скоро. — заключает он, и сам хочет верить, что это не так.       Краем глаза он лишь замечает ленивый кивок. — Посмотрим.       И в этом «посмотрим» — для Ильи всё. Он расценивает это слово и как надежду, которой не должно быть места. И обещание, которого никто не давал. И тихое, отчаянное «Я никуда не уйду», которое он выдумал сам себе.

***

      Дверь открывается почти сразу.

      Тёплый свет, запах еды, голоса. Всё такое живое, что ненароком чувствуешь себя террористом, внося в эту атмосферу жизни и любви наглую ложь. — А вот и вы!       Шейн, который открыл перед ними дверь появился с улыбкой, как будто ждал прямо за ней. На самом деле, скорее всего он просто услышал рёв мотора и подъехавшей машины. — Вы вовремя. — доносится голос Романа где-то рядом, но его не видно.       Они заходят внутрь.       А дом уже живёт своей жизнью — кто-то на кухне, кто-то смеётся в гостиной. Сейчас тут более спокойней, нежели вчера, когда все были на иголках.       Они садятся за стол, уже в кухне, с меньшим количеством еды, но с той же тёплой заботой и нежностью. И здесь уже всё намного проще.       Меньше напряжения.       Больше естественных пауз, и не хочется что-то говорить, лишь бы заполнить редкую тишину. Она сама как-нибудь разбавится, не будет замеченой.       Илья сначала сидит чуть напряжённо, но постепенно расслабляется. Сегодня они не сидят с Петей за руку, больше не видят смысла, но Илья как будто бы был бы непротив. — Как тренировка? — спрашивает буднично Роман. Когда они с Татьяной были его постоянными тренерами этот вопрос даже и задаваться не смел. Смысл? Они же всё видели.       Сейчас же у них явно есть интерес. И не как тренеров, а как родителей. — Нормально, — отвечает Илья, откидываясь чуть назад. Он не сильно хотел есть, поэтому съев пару кусочков стейка сидел лишь попивая сок. — Он сегодня хорошо прыгал. — спокойно добавляет Пётр, что тоже сильно не налегал на еду.       Илья поворачивается к нему. Во взгляде небольшая ирония с усмешкой. — Ты сейчас серьёзно? — устало спрашивает он, уже не боясь смотреть ему прямо в глаза при родителях. — Да. — кивает Пётр слегка улыбаясь. — Ты час назад говорил обратное. — закатил светловолосый глаза и показательно отвернул голову, мол, чуть обиделся. — Я объективно сказал минусы. Так ты катал хорошо. — и в добавок к своим словам он слегка проводит рукой по его предплечью.       Илья лишь фыркает, но голову поворачивает обратно.       Он не отстраняется, когда Пётр вновь касается его руки. Легко, как будто случайно.       Илья чувствует это и всё равно не убирает руку. — Вы выглядите очень естественно. — мило щебечет Шейн, что-то шепнув на ухо Розанову.       Илья смотрит на отца с чуть приподнятыми бровями и явным интересом. — В каком смысле? — осторожно спрашивает он, боясь даже думать что Холондер вчера что-то понял. — В хорошем, — спокойно говорит он, делая глоток воды из стакана, — Не натянуто. Значит уже не так нас стесняетесь.       Илья лишь кивает, то ли своим мыслям, то ли отцу, но больше ничего не говорит. Да и слов собственно на это никаких нет.       Чуть позже они стоят в стороне, у окна. Малинина старшая о чем то спорит с Розановым на повышеных тонах, не зло, просто перекидываются своими точками зрения.       Шейн и Роман же остались в кухне, обсуждая какого-то общего знакомого из спорта.       Свет падает мягко, приглушённо. В зале продолжается разговор, но они как будто отдельно. — Ты заметил? — тихо спрашивает Пётр, высматривая в окне вечереющее небо и наблюдая за дворовыми детьми. — Что именно? — так же тихо говорит Илья, переводя взгляд на площадку с теми же детьми. Один из них упал и парень чуть прищурился от фантомной боли в колене. — Они верят нам. — отвечает он, поворачивая голову к Илье.       Илья тут же смотрит на него. — Это же и была наша цель, — пожимает плечами младший, и получая на свои слова лёгкий кивок, задаёт сразу же вытекающий из их разговора вопрос, — Тогда в чём проблема?       Пётр не отвечает сразу, он рассматривает чужое лицо и ещё тише отвечает, немного помявшись. — Рад что всё получается.       По голосу понятно, что он хотел сказать не это точно. Но Илья молчит.       Когда они уезжают — на горизонте алеет закат. Такой же прекрасный, как и в России, но он будто ярче.       Дорога почти пустая, людей и машин нет, что очень странно.       В машине тихо, но это уже не та тишина. Возможно они просто оба устали и не ощущают какой-либо наэлектризованности между друг другом. — Ну? — внезапно тихо говорит Пётр, когда они проехали очередной поворот. Он ожидал логической концовки от этого дня, и явно ожидал что Малинин что нибудь да скажет.       Илья смотрит вперёд, вроде бы наблюдает за дорогой, но не отвечает слишком долго. — Это был последний раз. — вдруг говорит он те заветные слова, а на душе почему то так и не стало легче.       Слышится лёгкий смешок, и Пётр лениво кивает. — Конечно.       Его голос сквозит сарказмом, потому что они оба знают, что это снова неправда.