Такая корова нужна самому

Тридцать первого декабря Саша проснулся с отчетливым ощущением надвигающегося праздника. Он полежал немного, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам квартиры: на кухне чем-то гремел Серёга, судя по доносившемуся монотонному «блядь, где тут у вас открывашка», пытался вскрыть банку с чем-то съестным. Саша улыбнулся, потянулся так, что хрустнули позвонки, и крикнул сквозь дверь: «В ящике под раковиной, Серёг, там где ты в прошлый раз сковородку прятал». Звуки на кухне на секунду стихли, потом раздалось недовольное «я не прятал, я просто убрал куда влезло». Собственно, в том, что Новый год они будут встречать вдвоем, изначально не было ничего удивительного. Так уж сложилось — у обоих родня разъехалась кто куда. Серёгины родители умотали в Подмосковье к старшему брату, смотреть на внуков, слушать детский ор и изображать счастливых бабушку с дедушкой. Серёга, когда ему это озвучили, только плечами пожал и сказал, что он как-нибудь в другой раз, не хочет третий год подряд строить из себя новогоднего оленя перед племянниками. «Они меня боятся», — добавил он без особого сожаления. Саша, который прекрасно помнил, как при первой встрече с Серёгой шарахнулась даже его собственная мать, мог только представить, какой эффект Серёга производит на детей младшего школьного возраста. Вероятно, примерно как внезапно оживший шкаф. Сашина маман, Алла Борисовна, в свою очередь, рванула с подругами кутить за город — снимали коттедж с баней и мангалом, обещали фейерверки, шампанское рекой и полное отсутствие мужиков, потому что «все мужики — козлы, Сашенька, ты уж прости, но это факт». Саша не обижался. Он знал, что в категорию «все мужики» он у матери не входит — для неё он навсегда остался «сыночкой», которого надо кормить, одевать и периодически проверять на предмет бытовой непригодности. Так что разъезд родственников по разным локациям оба восприняли с облегчением: не надо никуда тащиться, не надо наряжаться, не надо изображать социально приемлемое веселье. Можно просто остаться дома, вдвоем, и отметить так, как хочется. Саша, разумеется, расстарался с готовкой. Начал ещё тридцатого вечером, когда после работы заехал в супермаркет и набрал две полные тележки продуктов — с таким видом, будто кормить предстояло не двоих, а как минимум роту голодных десантников. Серёга, увидев эти горы свёртков, пакетов и контейнеров, присвистнул и спросил, не ждут ли они гостей, о которых ему забыли сообщить. Саша только отмахнулся: «Это всё на завтра. И на послезавтра. И на послепослезавтра. Я планирую, что мы из дома не выйдем как минимум до второго числа». Серёга, подумав, кивнул — такой план его более чем устраивал. Утро тридцать первого прошло в суете готовки. Саша надел фартук — старый, ещё бабкин, с выцветшими розами, и приступил к священнодействию. Серёга, которому было велено не путаться под ногами, честно пытался помочь: чистил картошку (криво, но быстро), открывал банки с консервами (тут ему не было равных), нарезал хлеб (толщина кусков варьировалась от «прозрачный лепесток» до «кирпич», но Саша решил не придираться). Пару раз Серёга порывался что-то помешать в кастрюле, но Саша, вспомнив историю с супом, который тот умудрился подогреть, мягко отстранил его от плиты и поручил натирать сыр. Сыр Серёга натирал с таким усердием, что тёрка скрипела, а Саша думал, что, возможно, проще было купить уже натёртый. К семи вечера кухня преобразилась. На столе выстроились тарелки с нарезкой — колбаса трёх видов, сыр, рыба, овощи, соленья. В центре громоздилось блюдо с запечённой курицей — Саша колдовал над ней часа два, обмазывая сложным маринадом из мёда, горчицы и специй, и результат превзошёл ожидания: курица лоснилась золотистой корочкой, и аромат от неё шёл такой, что Серёга каждые пять минут заходил на кухню с вопросом «ну скоро уже?». Рядом стоял салат «Оливье» в огромной миске — Саша нарезал его сразу много, памятуя о Серёгиных аппетитах. Ещё был крабовый салат, заливное (дань традиции, которую Саша не любил, но мать всегда говорила, что без заливного Новый год не Новый год, и он сдался), корзиночки с грибами и даже бутерброды с икрой — маленькая баночка красной икры была куплена по случаю и теперь красовалась на самом видном месте, как символ того, что они не совсем уж нищеброды. Серёга, глядя на всё это великолепие, покачал головой и сказал: — Сань, мы ж вдвоём. Это не съесть. — Съедим, — уверенно ответил Саша. — Ты забываешь, сколько ты жрёшь. — Я не жру, я восполняю энергозатраты. — Вот и восполняй. У нас впереди два дня выходных, и я не собираюсь готовить. Так что это — наш стратегический запас. Серёга хмыкнул и больше не спорил. Он вообще в последнее время стал удивительно покладистым в том, что касалось Сашиных инициатив. То ли привык, то ли понял, что спорить бесполезно, то ли — и это Саша подозревал, но не решался сформулировать даже мысленно — ему просто нравилось, когда Саша суетится, готовит, заботится. Как будто это было то самое, чего Серёге не хватало все эти годы одинокой жизни по съёмным квартирам. К десяти вечера они уселись на диване. Телевизор работал фоном — там уже начались традиционные новогодние концерты с одними и теми же лицами, которые кочевали из года в год как привидения. Саша накинул плед, Серёга придвинул журнальный столик поближе, и они начали методично уничтожать приготовленное. Ели молча, сосредоточенно, как люди, которые много работали и заслужили право просто сидеть и жевать, ни о чём не думая. Ближе к полуночи Саша, уже изрядно расслабленный едой и парой бокалов шампанского (Серёга предпочитал коньяк, но первый тост поддержал), привалился к Серёгиному боку и затих. На экране мелькали какие-то артисты, били куранты — они посмотрели это вполглаза, без особого трепета, как смотрят на что-то привычное и необязательное. Потом Саша, повинуясь внезапному порыву, чмокнул Серёгу в щёку и сказал: «С Новым годом, Серёг». Серёга повернул голову, посмотрел на него — взгляд был спокойный, сонный, расслабленный — и ответил: «С Новым годом, Сань». И всё. Никаких фанфар. Просто два человека, которые встретили ещё один год вместе, на своём диване, в своей квартире, и никуда не собираются уходить. Уснули они далеко за полночь. Саша уже плохо помнил, как они добрались до постели — кажется, Серёга практически нёс его на себе, потому что шампанское, смешавшись с усталостью, накрыло мягкой, тяжёлой волной. Он только помнил, как провалился в тепло, как его обняли, как кто-то пробормотал над ухом «спи давай, алкашня», и как он улыбнулся в темноту. Проснулись ближе к обеду. Солнце, пробиваясь сквозь задёрнутые шторы, рисовало на полу бледные полосы, в квартире было тихо и спокойно. Саша лежал, уткнувшись носом в Серёгину футболку, и чувствовал, как внутри разливается то самое, ни с чем не сравнимое ощущение — когда никуда не надо, ничего не болит и единственная проблема заключается в том, что рано или поздно придётся вставать. — Ты уже проснулся? — пробормотал он, не открывая глаз. — Угу, — отозвался Серёга. Голос у него был хриплый спросонья, низкий. — Давно. Просто вставать лень. — Вот и не вставай. Я тоже не хочу. — Я вообще до завтра шевелиться не планирую. — До завтра не получится. У нас курица осталась. И салаты. — Салаты подождут. Саша улыбнулся и приоткрыл глаза. Серёга лежал на спине, глядя в потолок, и выглядел совершенно расслабленным — не таким, как на работе или в зале, а каким-то домашним, уютным, почти умиротворённым. Саша, не думая, что делает, положил ладонь ему на грудь и начал тихонько, едва заметно, сжимать и разжимать пальцы. Мять. Когтить, как он сам это называл. Серёга скосил глаза вниз. — Опять? — Ага, — ответил Саша без тени смущения. — Это теперь моя новая новогодняя традиция. — Хреновая традиция. — Отличная традиция. Ты тёплый. И мягкий. — Я не мягкий, — возразил Серёга с ноткой оскорблённого достоинства в голосе. — У меня мышечная масса. — Молчи, я когчу. Когтю... Короче, ты понял. Серёга фыркнул, но комментировать не стал. Он снова уставился в потолок, а Саша продолжил своё занятие — размеренно, медитативно, ни о чём не думая. Пальцы скользили по ткани футболки, сжимались, разжимались, находили новые места — и это было так хорошо, так спокойно, что Саша готов был лежать так целую вечность. А потом Серёга вдруг пошевелился. Не резко, а так, лениво, словно ему просто захотелось сменить позу. Он чуть наклонил голову, ткнулся носом Саше в макушку — Саша почувствовал тёплое дыхание, шевельнувшее волосы, — и замер. А потом Серёга его поцеловал. В макушку. Легко, едва ощутимо, почти невесомо. Саша, который до этого пребывал в блаженной полудрёме, вдруг осознал, что произошло. Это было так неожиданно — и в то же время так естественно, — что он замер с рукой на Серёгиной груди. Потом медленно, всё ещё не веря собственным ощущениям, поднял голову. Серёга смотрел на него. Без напряжения, без испуга, без того неловкого выражения, которое бывает у людей, случайно перешедших какую-то черту. Он смотрел спокойно, чуть сонно, и в его взгляде не было вопроса. Было что-то другое — что-то, что Саша не мог точно определить, но от чего внутри разлилось тепло. Серёга наклонился и поцеловал его в губы. Лениво. Основательно. Так, как будто они делали это уже сотни раз, как будто это было так же привычно, как дышать или засыпать в одной постели. Его рука, лежавшая на Сашиной спине, чуть сжалась, притискивая его ближе, и Саша, не думая, не анализируя, просто ответил. Приоткрыл губы, подался вперёд, почувствовал вкус — зубной пасты и чего-то ещё, неуловимого, того, что он когда-то определил как «запах Серёги», но теперь мог и попробовать на вкус. В голове не возникло никаких вопросов. Вообще. Ни «что происходит?», ни «зачем?», ни «что теперь будет?». Просто поцелуй. Ещё один кусочек их общей жизни, который встал на своё место так же естественно, как всё, что происходило до этого. Как совместные ужины перед телевизором. Как ночёвки в одной постели. Как Серёгины проверки телефона и Сашино когтение. Просто ещё одна деталь их странного, нелепого, но такого уютного быта. Когда они наконец отстранились, Саша обнаружил, что улыбается. Серёга тоже — не широко, а вот так, краешком рта, как улыбался только в редкие моменты полного, абсолютного спокойствия. — Ну вот, — сказал он, всё ещё обнимая Сашу и глядя на него сверху вниз. — С Новым годом, что ли, ещё раз. — С Новым годом, — эхом отозвался Саша. Он помолчал, переваривая. Потом добавил: — А ты вообще... это... что? — Что «что»? — Серёга приподнял бровь. — Ну... поцелуй. — А что поцелуй? — Серёга пожал плечами, насколько это было возможно в положении лёжа. — Ты же сам говорил — когтение, антистресс. Я подумал, может, тебе ещё и это надо. Для полного счастья. Саша фыркнул и уткнулся носом в его плечо. — Придурок. — Сам придурок. Лежи давай и не возникай. И Саша лежал. И не возникал. Потому что всё было так, как должно быть. И даже если бы кто-то попытался ему объяснить, что происходящее не укладывается ни в какие рамки — ни в рамки дружбы, ни в рамки соседства, ни в какие бы то ни было ещё, — Саша бы только плечами пожал. Потому что рамки были не нужны. Нужен был только этот момент: первое января, тишина, тепло, Серёгина рука на спине. Позже, уже ближе к вечеру, когда они всё-таки выползли на кухню и разогрели остатки вчерашнего пиршества, Серёга вдруг сказал, не поднимая глаз от тарелки: — Слышь, Сань. А ты это... не думай, что я там как-то не так к тебе отношусь. Ну, после этого. — После поцелуя? — Ага. — А как ты ко мне относишься? — Саша отложил вилку и посмотрел на него. Серёга задумался. Он вообще редко говорил о чувствах, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Ну... как к тебе и относился. Ты — это ты. Я — это я. Мы тут живём. Жрём, спим, кино смотрим. Теперь ещё и целуемся, — он пожал плечами. — Мне нормально. А тебе? Саша подумал. Потом кивнул. — Мне тоже нормально. Даже очень. — Ну и отлично. — Серёга вернулся к салату. — Тогда не выноси мне мозг, дай поесть. Саша усмехнулся и тоже взял вилку. За окном смеркалось, но в квартире горел тёплый свет, бубнил телевизор, и было так хорошо, так спокойно, что хотелось, чтобы это первое января никогда не заканчивалось. Чтобы всегда вот так: вдвоём, на диване, под пледом, с остатками оливье в холодильнике и ощущением, что всё — правильно. — Серёг, — сказал Саша, когда они доели. — М? — А давай завтра ещё полежим. Просто так. Ничего не делая. — Давай, — легко согласился Серёга. — Только ты опять когтить начнёшь. — Обязательно. У меня теперь традиция. — Тогда договорились. И они пошли обратно на диван — смотреть какой-то старый фильм, который показывали по телевизору каждый Новый год, и Саша, прижавшись к тёплому Серёгиному боку, думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Самое обыкновенное: когда тебя обнимают, целуют и позволяют когтить грудь, не задавая лишних вопросов. И больше ничего не надо.