Такая корова нужна самому

Январь в городе — это всегда такое время, когда кажется, что зима передумала уходить и решила остаться навсегда. Снег лежит серый, слежавшийся, вдоль тротуаров вырастают грязные сугробы, небо висит низкое, белесое, и только витрины магазинов, ещё не снявшие новогодние гирлянды, напоминают о том, что праздники вообще были. На работе у Саши наступило затишье — покупатели, измученные предновогодними тратами, сидели по домам и зализывали финансовые раны, так что в книжном было непривычно тихо. Маргарита Павловна впала в спячку в своей подсобке, и Саша мог спокойно перебирать новые поступления, поправлять выкладку и пить чай, не пряча кружку под прилавок. Серёга, напротив, работал в обычном режиме — у инкассаторов праздников не бывает, деньги возят и первого января, и второго, и дальше по календарю. Но смены стали чуть короче, и домой он возвращался не такой вымотанный, как в декабре. Саша, глядя на его посвежевшую физиономию, думал, что, наверное, это единственный заметный эффект от череды выходных — Серёга выспался, отъелся и стал меньше хмуриться. Даже шутил иногда. Почти. Утро теперь начиналось одинаково, и в этом однообразии Саша находил то самое тихое, уютное счастье, которого ему не хватало всю предыдущую жизнь. Серёга просыпался первым — по-военному, без перехода, просто открывал глаза и садился на кровати. Саша в это время обычно ещё плавал в дрёме, зарывшись носом в подушку и натянув одеяло до ушей. Серёга, посидев немного, наклонялся, тыкался губами куда-то Саше в висок или в макушку, и от этого прикосновения — тёплого, чуть шершавого от утренней небритости — Саша окончательно просыпался. Не рывком, а медленно, как будто выплывал на поверхность. — Вставай, соня, — говорил Серёга, и голос у него был ещё хриплый, неразработанный. — Я в душ первый. — Угу, — отвечал Саша, не открывая глаз. Серёга уходил в ванную, и через минуту оттуда доносился шум воды и его неразборчивое бормотание — он всё ещё иногда забывал, как настраивать смеситель, но теперь хотя бы не матерился, а просто пыхтел. Саша лежал, глядя в потолок, и трогал пальцами место на виске, куда только что пришёлся поцелуй. Кожа ещё помнила это прикосновение. Было в этом что-то такое... правильное. Как будто так было всегда и должно было быть всегда. Поцелуи эти не были долгими или страстными — скорее, мимолётными. Серёга целовал Сашу так же, как раньше обнимал его во сне: неосознанно, по привычке, просто потому, что хотелось. И Саша принимал это как должное — не задавая вопросов, не пытаясь анализировать. В конце концов, они уже перешли ту невидимую черту первого января, когда ленивый, сонный поцелуй вдруг стал реальностью, и теперь эта реальность прорастала в их быт, как прорастает трава сквозь асфальт — незаметно, но неотвратимо. Особенно заметно это стало, когда Серёга завёл себе новый ритуал. В то утро он уходил на смену раньше обычного — затемно ещё, за окнами только начинало сереть. Саша, как всегда, собрал ему пайку: контейнер с супом, отдельно — пюре с гуляшом, пакет с пирожками из морозилки. Серёга натянул ботинки, надел куртку, взял шоппер с Достоевским (который так и остался его тарой для обедов) и уже взялся за ручку двери, но вдруг обернулся. Саша стоял в коридоре, закутанный в халат, ещё не до конца проснувшийся. Серёга шагнул к нему, наклонился и поцеловал в макушку — быстро, почти деловито. — Я ушёл, — сказал он. И вышел, захлопнув дверь. Саша остался стоять, уставившись на дверной глазок, в котором ещё мелькал удаляющийся Серёгин силуэт. Поцелуй в макушку. На прощание. «Я ушёл». Это было так просто, так буднично, что Саша не сразу осознал, что именно произошло. А когда осознал — почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, почти горячее. Постоял ещё немного, улыбнулся сам себе и пошёл на кухню — заваривать чай и начинать день. Вечером того же дня Серёга вернулся в девятом часу. Саша слышал, как он возится с замком, как скидывает ботинки в коридоре, как ставит шоппер на табуретку. Потом тяжёлые шаги — и Серёга появился на кухне. Саша в этот момент помешивал борщ в кастрюле и не сразу обернулся. Серёга подошёл сзади, наклонился и снова — в макушку. Быстро, почти формально, как будто это было частью устава. — Я вернулся, — сказал он. Саша обернулся, держа в руке половник. — Я заметил. — Ужинать давай. Жрать хочу — умираю. — Мой руки. Борщ на плите. Серёга кивнул и пошёл в ванную. Саша смотрел ему вслед и думал: «Я ушёл», «Я вернулся». Это же классика. Это же то, что говорят люди в фильмах, в книгах, в нормальных семьях. Это то, что говорят тем, с кем живут. Не просто соседствуют. А живут. И ведь что характерно — Серёга, скорее всего, даже не задумывался о том, что делает. Просто делал. Как дышал. Как спал, обнимая Сашу. Как проверял его телефон. Как говорил «уебывай» подозрительным типам. Просто ещё одна привычка, которая появилась сама собой и прижилась. К выходным поцелуи стали чем-то вроде фонового шума — как тиканье часов или гул холодильника. Саша уже перестал на них реагировать как на что-то особенное и просто принимал. Просыпаешься — поцелуй в макушку. Уходишь на работу — поцелуй в макушку. Возвращаешься — поцелуй в макушку. Между этим — обычная жизнь: еда, работа, телевизор, ремонтные дела (доделывали по мелочи), походы в магазин. Однажды, в субботу, Саша поймал себя на том, что ждёт. Не специально, конечно. Просто Серёга задерживался — ушёл в магазин за какой-то деталью для смесителя в ванной, который опять начал подтекать, — и Саша, сидя на диване с книжкой, прислушивался к звукам в подъезде. Вот хлопнула дверь лифта. Вот шаги на лестнице. Вот ключ в замке. И в груди что-то ёкнуло — не от волнения, а от предвкушения этого самого будничного, ничего не значащего, но такого тёплого поцелуя. Дверь открылась. Серёга вошёл, отряхивая снег с шапки. — Я вернулся. — Я слышу, — Саша отложил книгу. — Купил? — Купил. Сейчас поменяю. Он подошёл, наклонился и поцеловал Сашу в лоб, а не в макушку — видимо, потому что Саша сидел. Потом потопал в ванную. Саша откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Всё ещё чувствовалось прикосновение — чуть влажное от растаявшего снега, прохладное снаружи, но тёплое изнутри. Серёга вернулся. Поцеловал. Пошёл чинить смеситель. Обычный день. В тот же вечер они смотрели очередной фильм — на этот раз что-то из старого Кэмерона, «Бездна», которую Серёга не видел, а Саша обожал за подводные съёмки и фирменный кэмероновский размах. Устроились как обычно: диван, плед, чай на журнальном столике. Саша лежал у Серёги на груди, пристроив голову на излюбленном месте — чуть ниже ключицы, там, где слышно сердце, — и лениво водил пальцами по ткани его футболки. Когтил, как повелось, в пол-силы. На экране Эд Харрис и Мэри Элизабет Мастрантонио выясняли отношения на фоне инопланетного контакта, а Саша думал о том, как странно устроена жизнь. Он лежал на груди у человека, который ещё несколько месяцев назад был просто старым другом и новым соседом. Который платил за комнату, чинил краны, выносил мусор. Который теперь целовал его по утрам и на прощание. И это казалось совершенно естественным. Серёга пошевелился. Саша почувствовал, как его ладонь, лежавшая на Сашиной спине, чуть сжалась, а потом Серёга наклонился — Саша уже знал это движение, научился предугадывать, — и поцеловал его в висок. Не в макушку, не в лоб, а именно в висок, куда-то в ямку между бровью и началом волос. — Ты чего? — спросил Саша, не поднимая головы. — Ничего, — ответил Серёга. — Просто. Саша улыбнулся. Просто. Отличное объяснение. Он поднял голову, встречая серёгин взгляд. Тот смотрел спокойно, без напряжения, и в его глазах было то самое выражение, которое Саша видел всё чаще в последнее время, — не нежность, не страсть, а какое-то основательное, неколебимое спокойствие. Как будто он нашёл наконец то, что искал — даже если не знал, что искал. Саша потянулся вверх и сам поцеловал его — в уголок губ, быстро, почти невесомо. Серёга хмыкнул, но отвечать не стал. Просто вернулся к фильму, а его рука, лежавшая на Сашиной спине, продолжала поглаживать толстовку — механически, неосознанно, как гладят кота. Через несколько дней Саша, вернувшись с работы, застал Серёгу на кухне за странным занятием. Тот сидел за столом, перед ним лежали какие-то бумаги и калькулятор, и вид у него был сосредоточенно-мрачный. — Что случилось? — спросил Саша, снимая куртку. — Коммуналка пришла, — буркнул Серёга. — За январь. Просто смотрю, сколько там набежало. — Давай пополам, как обычно, — Саша подошёл, заглянул в платёжку. Сумма была ожидаемая — январь холодный, батареи шпарят. — Скину, — кивнул Серёга и отложил бумаги. — Есть хочу. Ты готовил? — Сейчас разогрею. Саша прошёл к плите, поставил кастрюлю. Серёга встал, подошёл сзади и привычно поцеловал в макушку — буднично, без всякого повода. — Я соскучился, — сказал он негромко. Саша замер с половником в руке. Серёга — и вдруг «соскучился»? Это было что-то новое. Обычно его чувства выражались через «жрать хочу» и «не вошкайся», а тут — целое признание. — Мы не виделись восемь часов, — сказал Саша, оборачиваясь. — Ну и что. — Ты серьёзно? — А что такого? — Серёга пожал плечами и пошёл обратно к столу. — Я всегда скучаю. Просто не говорил. Саша проводил его взглядом и понял, что улыбается. Вот так. «Всегда скучаю. Просто не говорил». Вся серёгина эмоциональная палитра в одной фразе. И от этой фразы почему-то становилось тепло, почти жарко. После ужина они сидели на диване, и Саша, разморённый едой, снова устроился у Серёги на груди. На этот раз никакого фильма не было — просто тишина, нарушаемая только жужжанием холодильника и редкими звуками с улицы. Серёга листал ленту в телефоне, Саша лежал с закрытыми глазами и снова когтил — уже почти автоматически. — Скоро февраль, — сказал вдруг Серёга. — И что? — Ничего. Просто скоро февраль. Саша открыл глаза, поднял голову. Серёга смотрел на него всё тем же спокойным, основательным взглядом. — Ты что, считаешь месяцы? — спросил Саша. — Может, и считаю. — С каких пор? — С тех пор, как мы въехали, — Серёга помолчал. — Пять месяцев. Почти полгода. Саша прикинул. Действительно, почти полгода. Время пролетело незаметно, и если бы ему кто-то сказал ещё осенью, что к февралю он будет жить вот так — в своей квартире, с Серёгой, в одной постели, под одним пледом, целуясь по утрам, — он бы рассмеялся. А теперь это была просто жизнь. Обычная, ежедневная, его. — Тебе надоело? — спросил Саша, заранее зная ответ. — Нет, — Серёга качнул головой и наклонился, чтобы привычно поцеловать его. В губы, на этот раз. Недолго, но уже как-то особенно увесисто, словно этот поцелуй должен был поставить точку в каком-то невысказанном разговоре. — Мне нормально. — Мне тоже, — сказал Саша и снова уткнулся лицом в его футболку. Вот так и зимовали. День за днём. Поцелуй за поцелуем. И никому из них не хотелось ничего менять.