Второй шанс в ритме любви.

Ноги ощущались как чужие, словно они были сделаны из ваты или тяжелого мокрого песка. Каждый шаг по мягкому ковролину коридора давался с таким трудом, будто ты пробивалась сквозь толщу ледяной воды. В ушах стоял странный, высокочастотный звон, который полностью заглушал звуки праздника, всё еще доносившиеся из главного зала. Ты прижала ладонь к губам, чувствуя, как они дрожат. Внутри всё выгорело. Не было ни гнева, ни желания закричать — только оглушительная, ледяная пустота и отчетливое ощущение, что воздух в этом здании внезапно закончился. Казалось, что если ты сейчас откроешь рот, то вместо слов вырвется только рваный, захлебывающийся хрип. Ты шла вперед, не видя дороги, пока не наткнулась на что-то белое и пушистое. — А вот и она! Моя спасительница! — звонкий, счастливый голос Мины прорезал тишину коридора, как острый нож. Мина стояла прямо перед тобой, сияющая, невероятно красивая в своем свадебном шелке. Она едва удерживала в руке высокий бокал шампанского, а её лицо светилось тем самым особенным светом, который бывает только у невест, чей мир наконец-то стал совершенным. — Я искала тебя по всему залу! — Мина шагнула ближе, её глаза искрились радостью. — Я только что сказала Чану, что обязана поднять отдельный тост за тебя. Ты же знаешь... если бы не ты, если бы не твоя поддержка и тот случайный вечер, когда ты буквально заставила нас сесть за один стол... Мы бы не стояли здесь. Ты — сердце нашей компании. И вы с Минхо... Мина сделала глоток, её голос стал тише и проникновеннее. — Вы с ним для нас — как путеводная звезда. Глядя на вас, я всегда знала, что настоящая, чистая любовь существует даже в нашем сумасшедшем мире. Я так хочу, чтобы мы через десять лет сидели на чьей-нибудь веранде и вспоминали этот день, оставаясь такими же счастливыми, как вы сейчас. Мина замолчала, ожидая привычной теплой улыбки или объятий, но ты медленно подняла голову. Свет тяжелых хрустальных люстр коридора упал на лицо, и Мина вскрикнула, едва не выронив бокал. Вид подруги был пугающим: идеально наложенная тушь потекла темными ручьями, кожа приобрела землистый оттенок, а глаза выглядели так, будто из них выкачали всю жизнь, оставив только сухую, мертвую оболочку. — Боже... — шепотом выдохнула Мина, и её радость мгновенно сменилась ледяным испугом. — Что случилось? Кто это сделал? Это Минхо? Где он?! Я сейчас... Она дернулась было в сторону залов, но ты мертвой хваткой вцепилась в её запястье. Хватка была такой сильной, что Мина вздрогнула. — Нет, — твой голос звучал хрипло, надтреснуто, как будто ты долго кричала в пустоту. — Не смей. Не ходи туда. — Но что произошло? Ты вся дрожишь! Ты сглотнула вязкий ком в горле. В голове билась только одна мысль: Это её день. Её свадьба. Я не имею права разрушить этот мир, даже если мой собственный только что превратился в пепел. — Мне просто очень плохо, Мина, — ты выдавила из себя слова, которые едва походили на человеческую речь. — Наверно давление. Или отравление. Меня тошнит. Голова раскалывается. — Я сейчас позову врача! Или Минхо, он отвезет тебя... — Нет! — ты почти выкрикнула это, и в твоих глазах промелькнула такая острая, нечеловеческая боль, что Мина отступила на шаг. — Пожалуйста... не порти праздник. Не надо суеты. Я просто уже вызвала машину. Мне нужно домой. Прямо сейчас. Обещай мне, что ты не скажешь Чану и не будешь устраивать сцен. Просто дай мне уйти. Мина смотрела на подругу, и по её спине пробежал мороз. Она чувствовала, что это не просто «плохое самочувствие», но врожденный такт и просьба в глазах заставили её замереть. — Иди, — тихо сказала Мина, её голос задрожал. — Но напиши мне, как доедешь. Пожалуйста. Я приеду к тебе утром. Ты кивнула, не в силах больше произнести ни звука, развернулась и почти бегом бросилась к выходу, оставляя за спиной лучшую подругу, которая в полном недоумении и растущей тревоге смотрела вслед, сжимая в руке бокал теплого шампанского. Ты выскочила на ночной воздух, который показался обжигающим, и бросилась к первой же подъехавшей машине с шашечками, не оглядываясь на огни загородного клуба, которые теперь казались огнями погребального костра. Машина плавно скользила по ночному шоссе, отделяя тебя от залитого огнями и фальшивым счастьем загородного клуба. В салоне такси пахло дешевым ароматизатором «новая машина» и пылью — этот резкий, приземленный запах на контрасте с изысканным парфюмом гостей свадьбы казался почти отрезвляющим. Ты сидела на заднем сиденье, вжавшись в дверцу и прислонившись лбом к холодному стеклу. За окном проносились огни Сеула — размытые, неоновые, чужие. Город жил своей жизнью, тысячи людей куда-то спешили, влюблялись, ссорились, даже не подозревая, что прямо здесь, в этой белой иномарке, чья-то вселенная только что схлопнулась до размеров одной комнаты на террасе. Тебя начало трясти. Сначала это была едва заметная дрожь в пальцах, но через пару минут озноб охватил всё тело. Зубы начали выстукивать мелкую дробь, а мышцы сводило судорогой от дикого, неконтролируемого стресса. Ты обхватила себя руками за плечи, пытаясь удержать остатки тепла, но холод шел изнутри — из самой глубины сердца, которое внезапно превратилось в кусок льда. В голове, словно заезженная пленка, прокручивались одни и те же кадры. Минхо, готовящий завтрак и целующий её в макушку. Минхо, шепчущий слова клятвы у алтаря. Минхо, чьи руки сейчас прижимают к себе Сорин. Каждый кадр отзывался физической тошнотой. Ты закрыла глаза, но стало только хуже — образ мужа, его затуманенный взгляд и смятая белая рубашка выжглись на внутренней стороне век. Весь этот идеальный день, вся эта «гармония», которой вы так гордились, теперь казались изощренным издевательством, грандиозным спектаклем, в котором тебе досталась роль самой доверчивой дуры. Телефон в сумочке завибрировал. Один раз, второй, третий. Экран вспыхивал в полумраке салона, освещая твоё бледное лицо. «Минхо: Любимая, ты где? Мы тебя потеряли». «Минхо: Сорин сказала, тебе нехорошо. Я иду к тебе». «Минхо: [Пропущенный вызов]». Ты посмотрела на экран с такой смесью отвращения и боли, будто это была ядовитая змея. Пальцы, всё еще мелко дрожащие, дотронулись до сенсора. Ты не стала читать сообщения. Одним резким движением выключила телефон полностью. Экран погас, и в машине стало совсем темно. — Девушка, вам плохо? Может, окно открыть? — подал голос таксист, заметив в зеркало заднего вида твоё состояние. — Нет, — выдохнула, и этот звук больше напоминал шелест сухой листвы. — Просто везите быстрее. Пожалуйста. Ты снова отвернулась к окну. Казалось, что если ты задержишься в этом промежуточном состоянии еще на минуту, то просто рассыпешься на части. Тебе нужно было попасть домой. В то единственное место, которое ты считала своей крепостью, хотя теперь понимала — враг уже давно был внутри этой крепости, спал в твоей постели и ел с твоих рук. Городские многоэтажки становились всё выше, плотнее, и ты чувствовала, как каменные джунгли сжимаются вокруг тебя, лишая возможности дышать. Тебе нужно было забрать свои вещи. Забрать то немногое, что еще принадлежало только тебе, и бежать так далеко, чтобы ни один ритм, ни один бит и ни один голос Ли Минхо больше никогда не смог тебя коснуться. Ключ в замке повернулся с сухим, безжизненным щелчком. Раньше этот звук означал начало покоя, возвращение в тихую гавань после шумных туров и бесконечных вспышек камер. Теперь же он прозвучал как выстрел в пустоте. Ты толкнула дверь и замерла на пороге. В нос тут же ударил знакомый запах — смесь дорогого дерева, свежего белья и его парфюма. Раньше этот аромат означал «я дома», он успокаивал и дарил чувство безопасности. Сейчас же от него скрутило желудок, вызывая новый приступ тошноты. Ты включила свет, и квартира, такая идеальная, вылизанная дизайнерами до каждой мелочи, ослепила своей фальшью. Каждый предмет здесь был свидетелем их «счастливой» жизни. Диван, на котором они смотрели фильмы до рассвета. Стол, за которым он кормил тебя завтраком сегодня утром. Сегодня утром... Кажется, с того момента прошла целая вечность или даже другая жизнь. Ты прошла в спальню, не снимая туфель и испачканного костюма, вытащила из шкафа огромный чемодан и с глухим стуком бросила его на кровать — ту самую кровать, где вы еще вчера строили планы на отпуск. Движения были лихорадочными, рваными. Ты не складывала вещи аккуратно — просто вырывала из пространства, которое больше тебе не принадлежало. В чемодан летели шелковые сценические топы, расшитые пайетками для выступлений NOX, и тут же — старые, растянутые домашние футболки. Твоя рука наткнулась на одну из его рубашек, которую ты часто надевала по утрам вместо халата. На секунду пальцы сжались на ткани, но ты тут же отбросила её в сторону, словно та была пропитана ядом. Ты схватила ноутбук — главный рабочий инструмент, где хранились все биты, тексты и сольные наработки. Это было единственное, что имело реальную ценность в этой новой, разрушенной реальности. На прикроватной тумбочке стояла фотография в тяжелой серебряной рамке. На ней Минхо обнимал тебя со спины на берегу моря, вы оба смеялись, и его взгляд был направлен только на тебя — с такой нежностью, что в неё невозможно было не верить. Ты посмотрела на это изображение, и на мгновение показалось, что ты сейчас задохнешься от несправедливости. Как можно так смотреть на человека и так хладнокровно предавать его через пару часов? Ты протянула руку, но пальцы обожгло холодом. С резким, сухим звуком ты перевернула рамку стеклом вниз. Не хотелось, чтобы «тот» Минхо смотрел, как ты уходишь. Тот Минхо, которого ты любила, очевидно, никогда не существовал. Он был всего лишь образом, еще одной блестящей постановкой великого хореографа. Чемодан был почти полон, но в квартире всё еще оставались сотни их общих вещей. Ты поняла, что уже всё равно. Тебе не нужны были эти вазы, книги, пледы. Тебе нужно было только забрать себя — ту часть, которая еще не до конца рассыпалась в прах. Ты застегнула молнию, и этот звук прозвучал как финальный аккорд в их затянувшейся симфонии. Выпрямилась, тяжело дыша, и в этот момент тишину квартиры нарушило тихое, вопросительное мурчание у ног. Ты опустила взгляд. Сначала подошел Суни — тот самый, который обычно спал на подушке Минхо, словно на троне. Он медленно, словно извиняясь, обошел тебе ноги, поднимая пушистый хвост трубой, как флаг. Его большие, янтарные глаза, обычно наполненные снисходительной мудростью, сейчас смотрели с непонимаемой тревогой. Он терся о твои ноги, словно пытаясь удержать, привязать к этому месту, где он всегда чувствовал себя в безопасности. — Суни, малыш, — прошептала ты, и голос сорвался. Ты опустилась на колени, не думая о подгибающихся от слабости ногах, о дорогом костюме, который сейчас был в полной непригодности. — Солнце мое. Ты осторожно погладила его по мягкой, шелковистой шерсти. Кот тут же свернулся клубком у твоих бедер, продолжая мурчать, но теперь в этом звуке слышались нотки мольбы. Он закрыл глаза, но не засыпал — он просто ждал, что вот-вот всё вернется на круги своя. Затем появилась Дуни, самая игривая и всегда готовая к объятьям. Она спрыгнула с кровати, где обычно устраивала послеобеденный сон, и подбежала к тебе. Не понимая, почему её хозяйка плачет, она начала тыкаться тебе в руки, подставляя голову под ласку. Её тихое, настойчивое мурчание казалось попыткой развеять грусть, вернуть ту радость, которую они всегда разделяли. — Дуни, моя хорошая, — ты обняла её, уткнувшись лицом в тёплую, пахнущую домом шерсть. — я не могу остаться здесь. Понимаешь? Мне нужно идти. Последним появился Дори — самый привязанный к Минхо. Он подошел не сразу, словно чувствуя, что происходит что-то не то. Он заглянул в чемодан, понюхал вещи, которые казались ему чужими, а потом подошел и запрыгнул к тебе на колени, обняв шею передними лапами. Он смотрел тебе прямо в глаза, и в его глазах читалось столько растерянности и непонимания, что ты почувствовала, как к горлу снова подступает комок. — Ты тоже не понимаешь, да, малыш? — прошептала ты, гладя его по загривку. — Он нас предал. Он предал нас всех. Суни, услышав знакомый голос Минхо, которого он привык ассоциировать с теплом и лаской, тихонько выскользнул из-под ног и подошел к краю чемодана. Он поднял голову, словно спрашивая: — И что теперь?. Ты закрыла глаза, пытаясь подавить новый всхлип. Ты чувствовала их — три маленьких, теплых, любящих комочка шерсти, которые были единственным, что осталось настоящим в этом рухнувшем мире. Они были свидетелями твоего счастья, утренних пробуждений, тихих вечеров. Они были частью той жизни, которую ты только что потеряла. — Я не могу вас взять, — выдавила ты сквозь слезы, осознавая всю чудовищность своих слов. — Минхо... он вас любит. Вы будете счастливы здесь. А мне нужно уйти. Так будет лучше. Суни тихонько замурчал, словно понимая, но не принимая. Дуни начала тереться о твою руку, как бы говоря: — Не бросай нас. А Дори, всё еще обвивая твою шею, прижался к щеке, и его тепло показалось тебе последним, что связывало тебя с прошлым. Собрав остатки сил, ты встала. Чемодан был готов. Ты посмотрела на трех своих пушистых друзей, которые теперь смотрели на тебя в полном недоумении, и сердце сжалось в тугой, болезненный узел. — Простите меня, мои хорошие. Простите, что оставляю вас, — ты прошептала это, словно произнося последнее прощание. С трудом отлепив Дори от шеи, поставила его на пол. Кот тут же подбежал к Суни и Дуни, и они втроем, прижавшись друг к другу, смотрели, как хозяйка, которой они доверяли больше всего на свете, уходит, оставляя их одних в этой пустой, такой внезапно чужой квартире. Ты не могла больше смотреть. Сделав глубокий, дрожащий вдох, подхватила чемодан и, не оборачиваясь, вышла из квартиры, оставив позади трех самых верных существ на земле, чьи растерянные глаза еще долго будут преследовать тебя в кошмарах. *** Такси остановилось у знакомого многоэтажного дома. Твои пальцы, всё еще мелко дрожащие, с трудом нашли телефон в сумочке. Он был выключен. Тебе понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить пароль и включить его. Сотни уведомлений посыпались на экран, но ты их проигнорировала. В списке контактов ты нашла: Кай (Рэп-машина). Ты нажала кнопку вызова, прижимая холодный телефон к уху. Гудки казались бесконечными. Наконец, раздался сонный голос Кая. — Алло? Ты знаешь, сколько сейчас времени? — он проворчал, но тут же добавил, уже просыпаясь. — Случилось что-то? Что-то с Миной? Ты попыталась ответить, но изо рта вырвался только сухой всхлип. — Эй! Что случилось?! Где ты? Ты плачешь? — голос Кая мгновенно перестал быть сонным, в нем появились тревожные, резкие нотки. — Кай, — ты наконец смогла выдавить его имя, но голос был таким надтреснутым, что едва походил на твой собственный. — Мне очень плохо. Я могу приехать? Прямо сейчас. Мне некуда идти. На том конце провода воцарилась секундная тишина. Затем голос Кая стал мягче, но решительнее. — Езжай. Я открываю дверь. И ни о чем не волнуйся. Просто езжай ко мне. Ты отключилась, не прощаясь, и продиктовала таксисту адрес. *** Дверь квартиры Кая распахнулась в ту же секунду, как только ты поднялась на свой этаж. Он стоял на пороге в старой домашней футболке, с взъерошенными волосами, но его глаза были абсолютно трезвыми и встревоженными. Увидев тебя, он не задал ни одного вопроса. Просто молча отступил в сторону, позволяя войти, и сразу же взял у тебя из рук чемодан, поставив его у стены. Ты не могла поднять на него глаз, прошла в гостиную, и ноги подкосились. Ты рухнула на диван, обхватывая себя руками, и замерла, пытаясь унять дрожь. Кай сел рядом. Он не прижимал тебя, не пытался обнять — он просто положил свою теплую ладонь тебе на плечо, и это простое прикосновение было самым надежным, что она чувствовала за последние часы. Он ждал. — Расскажи, — тихо сказал он, его голос был глухим и спокойным, но ты слышала в нем напряжение. — Что он сделал? Ты подняла на него заплаканные, опухшие глаза. Ты не знала, с чего начать. Слова застряли в горле. Вся картина — Минхо, Сорин, лунный свет — снова всплыла перед глазами. — Он... — ты попыталась произнести, но голос снова сорвался. — Он изменил мне, Кай. Сегодня. На свадьбе Чана. С Сорин. Кай замер. Его рука на твоём плече сжалась. Его лицо, обычно открытое и полное добродушия, исказилось от боли и неверия. Он медленно убрал ладонь, и ты почувствовала, как тепло от его прикосновения уходит. — Что? — он прошептал, и в его голосе прозвучало столько ярости, что ты вздрогнула. — Ты шутишь? Это не может быть правдой. Минхо? Он же... Он же дышит тобой! — Я видела, — ты кивнула, и слезы снова хлынули из глаз. — Я всё видела, Кай. Своими глазами. Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Кай встал. Он начал ходить по комнате взад и вперед, словно загнанный зверь, сжимая кулаки. — Минхо, — он прорычал, и в этом звуке было столько отвращения. — Как он посмел?! Этот ублюдок! Он остановился прямо перед тобой, его глаза горели. — Послушай меня, — его голос стал резким и холодным, как сталь. — Ты понимаешь, что он сделал? Он не просто предал тебя. Он предал всё, во что вы оба верили. Всё, что он говорил Чану про «истинную любовь». Это же было сегодня! Сегодня, за пару часов до того, как он залез под юбку к этой змее! Он тяжело выдохнул, пытаясь успокоиться, но ярость в его глазах не утихала. — А теперь представь, — Кай повернулся к окну, обхватывая голову руками. — Представь, что будет, когда об этом узнает Чан. Его лучший друг. Человек, который сегодня, на своей свадьбе, клялся в вечной дружбе и братании. На его свадьбе, твоему мужу снесло крышу. Минхо. Наверное, Чан просто убьёт его. Без шуток. Убьёт собственными руками. И я не знаю, что помешает ему это сделать. Он повернулся к тебе, и его лицо было полно боли и отчаяния. — Боже, мне так жаль. Мне так чертовски жаль, что тебе пришлось это пережить. Но знай одно: я с тобой. Мы с Миной... нет. Я с тобой. Что бы ты ни решила, я на твоей стороне. Всегда. Тишина в комнате Кая была тяжелой, наполненной невысказанными эмоциями. Он всё еще тяжело дышал, пытаясь справиться с охватившей его яростью и сочувствием. Он отошел от окна и снова сел рядом с тобой, но теперь между вами было небольшое расстояние — не отчуждение, а скорее, уважение к твоей боли. — У вас же через три дня концерт в Сеуле, верно? — Голос Кая был глухим, но уже не таким резким, как минуту назад. Он посмотрел на тебя, и в его глазах читалась какая-то новая решимость. — С Миной. Финальный прогон перед выпуском альбома NOX. Ты вяло кивнула. Концерт. Музыка. Ещё несколько часов назад это было твоей жизнью, твоей страстью. Сейчас это казалось чем-то из другого измерения, чужим и неважным. — Как ты собираешься выйти на сцену? — продолжил Кай, его взгляд блуждал по твоему лицу, пытаясь найти хоть искру прежней энергии. — Ненависть, боль, разочарование. Всё это будет фонить из тебя, как из перегруженного динамика. Ты только покачала головой, не зная, что ответить. Ты чувствовала себя опустошенной. — Мы так не работаем, — Кай резко встал, его глаза загорелись. — Мы артисты. А что делают артисты, когда им больно? Они выплескивают это в творчество. Они пишут. Они поют. Ты не можешь это держать в себе, иначе просто сгоришь изнутри. Он сделал жест рукой в сторону дальней стены гостиной. — Пойдем. У меня там студия. Звукоизоляция на века, никто нас не услышит. Мы будем писать. Выльем всю эту грязь на бит. Ты не сопротивлялась, позволила ему повести себя в небольшую, но профессионально оборудованную комнату. На стенах висели акустические панели, в углу стоял синтезатор, а по центру — огромный компьютер с парой мониторов, окруженный дорогими микрофонами и миди-клавиатурами. Это было святилище творчества Кая, место, где рождалась ваша музыка. Он усадил тебя на стул перед микрофоном, сам сел за микшерный пульт. — Что болит больше всего? — спросил он, включая оборудование. — Измена? Ложь? Разбитое доверие? Ненависть к нему? Или к себе, что верила? Ты закрыла глаза. — Всё, — прошептала. — Всё сразу. Кажется, я забыла, как дышать. Как будто мне нужен воздух, чтобы выжить. Кай кивнул, уже настраивая бит. Медленный, тяжелый, с элементами R&B и трэпа — идеально подходивший под её состояние. — Хорошо. Начнем с этого. Воздух. Что тебе нужно? Ты глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли. — Мне нужно просто забыть. Просто перестать чувствовать. Мне хочется, чтобы все эти воспоминания просто исчезли. Кай начал постукивать пальцами по пульту. — «Я согласилась забрать только опыт, но эту боль не оставлю себе», — пробормотал он. — Да. Это звучит. Что еще? Что ты чувствуешь? — Я чувствую себя глупой, — ты открыла глаза, и в них вспыхнул огонёк злости. — Как будто все эти годы я жила в каком-то выдуманном мире. А он просто посмеялся. — «Эта любовь в миг накрыла, но схлынула», — тут же подхватил Кай, записывая фразу в блокнот. — Дальше. Он тебя видел? Твою боль? — Он смотрел на меня и в его глазах был ужас. И паника. Но, — ты нахмурилась, пытаясь подобрать слова. — Мне не нужна его паника. Мне нужно, чтобы его не было. Чтобы не было этих глаз. — «Он в тебя пулю, а ты о любви», — пробормотал Кай. — Умно. Даже если не видишь, всё равно тянет. Продолжай. Что дальше? Он думает, что ты вернешься? — Он думает, что всё можно исправить, — ты горько усмехнулась. — Что можно сказать «прости», и всё наладится. Но это не так. Никто не видит, что внутри. — «Какая там любовь? Ведь у него не болит», — Кай снова записал, и его рука двигалась быстро. — Отлично. А что ты скажешь ему? Если бы он был здесь? Ты впилась ногтями в ладони. — Я бы сказала, что он уничтожил что-то очень важное. И что это нельзя склеить. Что я больше не могу так. Я устала. — «Я словно птица феникс, та, что устала молить», — Кай задумчиво прищурился. — Немного пафосно, но это твоя боль. А что ты хочешь делать сейчас? — Я хочу, чтобы музыка была моей единственной отдушиной, — сказала ты, твой голос окреп. — Я хочу забыть эту боль на сцене. Просто петь, пока не забуду, как его зовут. — «Чтобы воскреснуть, нужно испепелить», — пробормотал Кай. — Это припев. Черт, это просто гениально. Он повернулся к тебе, и в его глазах больше не было сочувствия, только профессиональный азарт. — Это будет наш трек, — уверенно сказал он. — Твой крик. Твой выход из этой тьмы. И он услышит его. Весь мир услышит. Ты посмотрела на него, и впервые за этот бесконечный день в твоих глазах появился не огонек, а целый костер. Костер боли, но и костер решимости. Музыка. Это единственное, что осталось у тебя. И ты будешь использовать её, чтобы выжить.